Отлично помню свой детский сон: я иду по длинному коридору, заполненному лучами сине-голубого света, издалека доносится музыка – похоже на радио, искажённое и тревожное, не услышанное, но подслушанное – стены закрыты красными гардинами, чёрно-белый рисунок на полу, алая мебель… Когда я немного подрос, то понял, что этот сон подарил мне Дэвид Линч. Он словно дотянулся до меня через пространство и время, чтобы то ли объяснить, то ли напомнить: реальность куда сложнее, чем кажется.

Магистр бесконечности, повелитель случая, владыка смысла, архитектор снов… Его странно называть режиссёром, потому что если то, что он снимал – это кино, то кроме него этим едва ли занимался кто-нибудь ещё. В то же время Линч был значим и уважаем в профессии до такой степени, что мог легко заткнуть любого человека, обращавшегося к нему с вопросом типа: «А что вы хотели сказать этим фильмом?» Автору, которому ясно, как устроено время или из чего сотканы сновидения, мучительно трудно и даже неприятно выражаться словами. Тем более, что именно для этого он и снимал свои картины.

Таково невероятное свойство кинематографа Линча – он либо подсознательно ясен, либо непостижим. Кажущаяся энигматичность работ мастера связана с той монументальной и трезвой очевидностью, с масштабом того мировоззрения, которое жило в нём. Как ни странно, в своих фильмах он именно объяснял. Объяснял и иллюстрировал метафизическое устройство действительности.

Его принято считать мрачным. И хотя я так не думаю, вынужден признать, что Линч сделал демонов полноценными участниками своего искусства. Однако его картины не про страх. Они вообще не страшные. Как не пугает нас человек-слон из одноимённого фильма… после того, как мы на него впервые взглянули. Этот герой страшен только до того – только пока его рисует наша фантазия. Таков один из уроков Линча – ужасно лишь то, что внутри.

Линч – не про метафизику зла (про это всю жизнь снимал Кубрик), он про метафизику как таковую. Про природу реальности и духа. Именно потому его картины можно с успехом и азартом трактовать через призму любой философской или аналитической доктрины – от неоплатонизма или экзистенциализма до структурной антропологии или фрейдовского психоанализа.

Вот только довольно странно накрепко связывать его творчество с абсурдом. Как-то Линч заметил: «Не думаю, что люди принимают такой простой факт – в жизни нет смысла». В словаре абсурдиста не может быть слова «смысл», даже с отрицанием. Абсурдист вряд ли станет работать более пяти лет над дебютным фильмом «Голова-ластик» вопреки всему, теряя людей, но не теряя надежду. Он не сможет, бросив на съёмочной площадке сериала «Твин Пикс» беглый взгляд в сторону декоратора Фрэнка Силвы, найти упорно требуемый продюсерами ответ на едва ли не главный вопрос кино XX века: «Кто убил Лору Палмер?» Кстати, если где-то и был абсурд, то именно в упомянутом требовании.

Тем не менее, если говорить про зло, то для Линча оно, пожалуй, заключается в завершённости – безжалостном и разрушительном отказе от бесконечности. Сон не должен прекращаться! Но вот теперь этот человек, создатель миров, где хтонический хаос становится зеркалом души, вышел в ту дверь, которую неоднократно нам показывал. И я чувствую, будто потерял друга, которого никогда не знал лично, но который всегда был рядом. Его фильмы и сериалы – это не просто искусство. Это вызов. Это разговор на языке, который понимает только интуиция.

Спасибо Вам, мистер Линч! Спасибо, самый добрый режиссёр, щедро деливший с нами свои сны.