ЮН: Всем добрый день! Непонятно, как начать разговор, хотя я знаю, о ком я говорю, и знаю, о чём нужно говорить.

Разговор пойдёт о Марине Арсеньевне Тарковской и вообще о семье Марины Тарковской, поскольку я имел счастье дружить с этой семьёй: и с Мариной, и с её мужем Сашей Гордоном, который в молодости был однодельцем, коллегой, товарищем Андрея Тарковского – брата Марины – они учились вместе во ВГИКе.

Это было замечательное время, как я понимаю, хотя я с Андреем Тарковским знаком не был, а вот с Мариной и Сашей судьба как-то определила мне быть не только знакомым, но и дружить долгие-долгие годы. Пусть и познакомились-то мы довольно поздно. Казалось бы, когда тебе пятьдесят пять или шестьдесят – в это время трудно рассчитывать на то, что в твоей жизни появятся друзья. Но мы действительно сдружились, быстро перешли на «ты», и я вспоминаю это время как сладчайший отрезок моей жизни, «сладчайшие строфы небесных страниц», как сказал один поэт – Рубен Дарио (ну эти строчки – в переводе).

Трудно… Не знаешь, с чего начать. Ну конечно, разговор идёт в связи с тем, что недавно Марина ушла в другие… в те стороны, о которых никто ничего не знает. В тот мир, о котором никто не имеет представления – есть ли он, мир, так, как он описан в священных книгах. В этом нет ни убеждения, ни противоречия, ни желания сказать «нет этого мира», но хочется верить, что этот горний мир существует. Вспоминаешь пушкинское «туда б, в заоблачную келью, в соседство бога скрыться мне». Ну вот, Марины недавно не стало, она скрылась туда, «в соседство с богом».

К сожалению… Вернее, так я бы сказал: как ни странно, но мы с Мариной виделись, наверное, дней за десять до того, как она попала в больницу, и дальше уже пошёл этот неотвратимый спуск, неотвратимая болезнь, которая поедает человека, когда кончается жизненный ресурс. Но мы с ней успели увидеться, очень хороший был вечерочек – мы вдвоём сидели и вспоминали многих, кто был в её доме, и, конечно, говорили про Сашу Гордона, которого не стало некоторое время тому назад.

Марина – она часть этого древа, которое – какие бы слова найти? – которое растворило в себе невероятную культуру, невероятный дар, и дар этот был возвращён всем, кто имеет навык читать, слышать, смотреть, думать.

Если говорить об Андрее Тарковском (а его, конечно, узнали прежде, чем стало известно, что он сын Арсения Тарковского – знаменитого, выдающегося поэта), то понятно, о какой творческой личности мы все говорим, поскольку кинематограф – более всеядное, в сравнении с поэзией, искусство.

Но сейчас разговор идёт о Марине Тарковской. Я всё думаю о ней – о том, что она была не просто представителем мощного рода. Столько, сколько она сделала для этого рода – сколько она написала, сколько она сохранила, возвратила из архивов, сколько она вытащила из своей памяти… Я могу сказать, что, в сущности, никто не сделал в этом древе столько для сохранения рода и не имел такой способности отдать и рассказать пытливой читающей публике. Столько, сколько сделала она, не сделал никто. Я говорю именно о сохранении, об исторических пересечениях, кто и кем был вот в этом необъятном древе.

И конечно, тут необходимо сказать, что талант никуда не уходит, если человек, естественно, открыт этому таланту, обожжён им. Как говорил в стихах сын Марины, Миша Тарковский: «Я не трогал ваши перья, не вертелся у стола». Но вот это действительно было так. И не будет преувеличением сказать, что он сделался необыкновенным писателем, а пытливые досужие читающие умы – они имеют возможность прочитать его книги. При этом Миша Тарковский пошёл своим путём – действительно «не трогал ваши перья». Он уехал далеко, «в урочища Сибири», как сказано у Мандельштама, и там творит свою судьбу.

Безусловно, конечно, культура, которую стяжал этот род, она никуда не уходила, она оставалась в каждом из представителей – во всяком случае, в каждом из представителей, кто хотел рассказать нечто большее, чем просто заявлять: «Я принадлежу к роду Тарковских!» Вот Марина сделала всё для сохранения этого колоссального явления, имя которому – Тарковские.

По образованию она была литературным редактором. Более въедливого редактора, я думаю, вряд ли когда-нибудь я встречу, потому что я Марине часто давал мои тексты на проверку и всегда говорил: «Марин, посмотри – если что-то тебя там заденет, пожалуйста, только ставь свои галочки или предложения, как поменять». И она, в целом, допустим, определяя текст, давая ему своё, так сказать, качественное название, она всё равно всегда уточняла какие-то отдельные моменты не только как редактор, но и как историк. И это было замечательно. У меня до сих пор где-то есть листочки, где Марина ставила свои замечания. Замечания эти все были не просто ремарки от въедливого какого-то вот «вот сейчас я здесь обязательно выколю какую-нибудь букашку», нет – это были замечания просвещённого человека.

Её книга… Я не знаю вообще, представляет ли человек, что он обладает даром. Нужны какие-то обстоятельства, которые проявляют этот дар. У Марины их было сверх меры, этих обстоятельств.

Вообще, если вспомнить, как неожиданно проявляется вдруг дар человека… Вот живёт-живёт какая-нибудь там деревенская баба, работает на своём огороде, сажает картошку, как-то ухаживает за ней, копает картошку уже искорёженными пальцами, прошедшими через десятки лет жизни, бытия трудного, смотрит на природу, улыбается быть может даже щербатым ртом, а потом вдруг берёт кисть – и вдруг выясняется, что эта старуха невероятно талантливая. И это так. Казалось бы, занимается самодеятельным искусством, даже не подозревая о том, что оно, это искусство, в ней зрело-зрело и дозрело, когда бытие соединилось с рукой и с жаждой обогатить себя вот этой правдой, которая идёт через цвет, через цветовой мазок, через кисть, через бумагу, через холст, может быть.

Я не знаю, подозревала ли Марина в себе действительно выдающегося писателя, но она стала таковым. И это не просто работа редактора – это сохранение кусков истории и очень живых фрагментов бытия, которые она… И эти живые куски, может быть, в своё время были в качестве хроники времени сказаны ей мамой. Есть у Марины рассказ такой, когда мама в зиму, в холод идёт где-то куда-то – то ли за продуктами, покупать, я сейчас не помню… И холод, холод, она замерзает. Постучалась в избу и говорит: «Могли бы вы меня?.. Вот я, там, иду, уже замерзаю и всё…» Но, её, значит… сказали ей в определённой форме, что ей не место здесь и что «сами будем греться». И, как Марина пишет, мама, уходя, сказала: «Ну, здесь ещё будет такой жар, здесь ещё будет так горячо!» – и ушла. Она нашла место где-то в другой избе. Но когда она возвращалась обратно, она увидела это место – это место погорельцев было. Такая вот история.

И этот рассказ у Марины написан в её книге «Осколки зеркала». Собственно говоря, её сохранение памяти началось, как мне кажется, с этой книги. Но, может быть, меня её сын Миша поправит – может быть, было что-то до того. Может быть, он сможет и уточнить эту историю. Но факт есть факт, это вот так.

Тут ещё удивительно, что Саша Гордон, Александр Гордон, Александр Витальевич Гордон, который стал её мужем (а это был, помимо всего, помимо дара, такой статный красавец – он же служил в кавалерии, а там, в кавалерии, не усидишь на лошади, если ты не имеешь стать, и есть фотография – это такой бравый кавалерист, Александр Витальевич Гордон, который служил в Закарпатье в кавалерийском полку), что он потом, много времени спустя, уже отучившись во ВГИКе, уже сделав свои фильмы (а он в основном занимался такими фильмами-боевиками), когда не было возможности снимать кино, тоже начал писать. И вдруг в нём развернулся невероятный дар писателя.

Я вспоминаю, как я прочитал его «Закарпатскую…» – я мысленно назвал «Закарпатская баллада» – о любви, о любви его там к гуцулке. И это была действительно любовь. Но его возлюбленная сказала: «Но я за тебя никогда не выйду замуж, ты для меня чужой». Но любовь превыше этого, вот что удивительно.

Он написал такую замечательную повесть, что я ему говорил: «Саша, ты знаешь, ну почему не найдётся денег на то, чтобы сделать эту балладу? Потому что у тебя действительно – баллада! Это, – говорю, – какие-то такие лермонтовские обстоятельства, это „Тамань“. Ведь ты смотри, что у тебя получается: ты служишь в кавалерийском полку, у вас учения, вы таскаете пушки по горам, у вас стрельбы, туманы, дожди, снега, вы на лошадях, месите грязь, а тут рядом – невероятной силы любовь. Ну, казалось бы, разве это не тема для кинематографа?! Какая фактура! Всё здесь…» А он только разводил руками. Говорит: «Да я ходил к Вале Черных[28], а он (Валя – Саше) говорит: „А кто теперь это будет делать? Кто теперь это будет делать?“»

И я Марине рассказывал об этом: «Марина, ну какая досада – Саша написал такую повесть, и она пропадает втуне, никто не знает о том, что есть такое выдающееся произведение и выдающийся кусок судьбы». А чем занимается искусство? Оно воссоздаёт судьбу – историческую, личную. Это может быть камерная вещь, но всё равно речь всегда идёт о судьбе. Даже если ты рассказываешь о муравье – это тоже судьба. Я всегда вспоминаю мультипликационный фильм Эдика Назарова «Путешествие муравья». Вот, пожалуйста вам, судьбоносный фильм. В десять минут уложена гигантская история.

Так вот, если возвратиться к Марине, то, конечно, Марина для меня… Во-первых, я на неё просто смотрел с таким восторгом, с таким восхищением! И я даже был как-то в удивлении, что мы вдруг так быстро увидели друг друга и быстро как-то обоюдно взглянули друг на друга. И я сейчас вспоминаю: почему это произошло? Но это произошло. Значит, было о чём поговорить нам, вот что. Нам было, о чем поспорить – было на что взглянуть, было что-то общее, или было важное, у каждого своё, личное, и вдруг личное оборачивается интересом для твоего собеседника. А что такое искусство? Это собеседование. Это ты сам себе задаёшь вопросы и сам пытаешься на них найти ответы.

Но вообще, никогда ответа твёрдого в искусстве не бывает. Это в математике – там должна быть точность. И то, когда я разговаривал с некоторыми учёными, они говорят, что здесь интуиция играет, может быть, бóльшую роль, чем способность, так сказать, арифметически вычислить что-то. Ну, и искусство – а оно вообще всё на интуиции.

И вот Марина, которая сохранила в себе куски истории, осколки истории, которая залезла в архивы, может быть, если судьба сложилась бы по-другому, многое не узнала бы и о своём отце, о его братьях, вообще о семье об этой, о Тарковских. И это примечательно. Сам факт, что она, практически, до конца жизни… Конечно, ей помогали – Слава Амирханян был просто её правой и левой рукой, он был по-человечески просто охвачен таким азартом сделать это, помочь Марине, предложить ей что-то – и как редактор, и как друг, предложить себя в содействии, в соединении всех исторических метафорических моментов, которые мелькали перед умственным взором Марины, соединить эти картины в одно целое, чтобы для слушателей, зрителей, читателей сложилась невероятная картина величия трагической случайности, растворения в человеке метафизики бытия. И, конечно, мы должны быть благодарны за это Марине, поскольку… ну, практически, я её знал на протяжении, наверное, лет тридцати почти, я знал, какой невероятный труд… И каждый раз она говорила: «Ты знаешь, как-то всё это надоело. Как я устала от всего…» Я говорю: «Марин, ну, видишь ли, в чём дело: ты никогда это не оставишь. Это не просто твой крест, нет – на самом деле, это твой смысл, который ты будешь нести и нести. Пока у тебя рука двигается, пока голова направляет свою энергию на движение твоего пера, ты будешь продолжать всё это делать». И так оно и было.

И конечно, количество сочинённого… Не «сочинённого», а количество воссозданного, когда она из темноты выуживает правду бытия, это необыкновенно. Это, может… Это составляет, в общем, достаточно большое собрание сочинений.

Кроме того, кто, как не она (опять же, со Славой Амирханяном) занималась изданием четырёхтомника Арсения Александровича Тарковского. Я так сейчас ещё и не знаю, закончена ли вся редактура, редакторские правки папиных рукописей.

Причём, идей было много, потому что от Арсения Александровича остались даже подлинные, его пальцами напечатанные на машинке, и с его правками тексты стихов. И это замечательно.

Сегодня, если сравнить, допустим, компьютер и пишущую машинку, то конечно, пишущая машинка в сравнении с компьютером – всё равно, что металлическое перо 86-е или 88-е, как тогда говорили, в сравнении, допустим, с самой пишущей машинкой. Но есть же авторы, которые пишут только от руки, а потом перепечатывают. Потому что когда ты водишь рукой, ты идёшь по следу. «Когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке», – вспоминаешь строку Арсения Александровича. И вот здесь, если перевести это на то, чем занималась Марина, то она шла по следам, которые открывала. Они были закрыты пеленой времени – она открывала эти следы.

Вот, собственно, наверное, если пытаться воссоздать образ Марины Арсеньевны Тарковской, Мариночки, то можно так и определить – она шла по этим следам. «Приемлю всё, как есть всё принимаю. Готов идти по выбитым следам», – тут невольно вспоминается строчка Есенина. Впрочем, здесь можно и Пастернака вспомнить…

На самом деле, вот когда начинаешь… когда выходишь на какие-то обобщения, то строчки, записанные великой поэзией, как-то сами собой начинают возникать, потому что всё равно всё идёт об одном. И Марина занималась… Слава Богу, ей, ну, будем говорить, Господь Бог послал эту работу. Я думаю, что Марина прожила такую большую жизнь, причём, творческую, ежедневно творческую, только потому, что она занималась творчеством. Это уже обращение ко всем людям. Когда я слышу фразу: «Уйду на пенсию и отдохну», – что значит «отдохнёшь»?! Человек, вообще-то говоря, пришёл на эту землю трудиться. Об этом сказано, между прочим, в Книге Книг – в Ветхом Завете. С этого начинается всё движение пророков или, там, Пятикнижие Моисеево. И там есть заветы, без которых человек – никто. И вот этот путь, который тебе дан и который должен быть непреложен, ты его должен выполнить. И Марина этот завет выполнила до конца. Наверняка, если бы она была жива, то сказала бы: «Ну, Юрка, ну, ты наговорил обо мне…» А потом бы стала вдруг внезапно, загибая пальцы, говорить: «Я ещё не написала об этом, об этом, об этом, об этом, об этом…»

Я не говорил о её дочке, но вот её дочка – она… Ну, не каждому дано быть… Естественно, Тарковские – вариант… это редкий случай. Арсений Александрович Тарковский – тоже. Но вот удивительно, что дар пришёлся… сконцентрирован в Мише Тарковском как писателе.

Но вот я представляю, так сказать, перед собой портрет Кати – я думаю, что Катя, её творчество, вообще её жизненный мотив… А Катя много пережила – к сожалению, обстоятельства так сложились, что она, практически, по существу, с малого возраста не имела возможности общаться со своими детьми. Ну, я сейчас не буду подробно рассказывать, потому что это взрослые люди. Когда-нибудь им придёт в голову отыскать свою маму – когда-нибудь, когда они начнут обретать тяжесть жизни, и философия жизни станет частью их же бытия. Но вот Катя… Но Кате довелось ухаживать за своей мамой. Я думаю, то, как она это делала, в этом было её творчество, это было её бытие. Если Марина записывала в строчки свои впечатления, то Катя записала свою жизнь и писала свою жизнь самой жизнью. И то, что Марина оказалась в последние месяцы в условиях, когда она была окружена любовью, я думаю, что она осознавала это. Потому что мы же не знаем, что такое слух человека, что такое его память и что такое его слова. Мы до конца не можем себе представить, формулирует ли человек в слова то, что проносится вихрями в его памяти собственной, в его душе, в его голове. Но то, что Катя дала ей возможность прожить последние месяцы, недели, дни, часы в обстоятельствах любви, – я думаю, что это… Могу только сказать так: Кате это зачтётся. И Катя не раз будет ещё возвращаться к этим дням, и вспоминать, и думать, что… Вот это было её. Да, она не пишет книги, но вот это было её творчество. Вот так я бы сказал.

Можно считать, что рассказ мой довольно сумбурный, потому что многие расскажут гораздо подробнее. Я полагаю, что Слава Амирханян расскажет о том, как они работали с Мариной Арсеньевной, с Мариночкой. Я думаю, что Миша тоже много расскажет про свою маму. Полагаю, что и Катя сможет рассказать какие-то подробности, о которых мы не догадываемся. Но я, когда вспоминаю эту семью, и Марину, и Сашу, с которыми я, конечно, общался гораздо чаще, чем с Мишей или с Катей, я это вспоминаю как невероятный кусок счастья моей собственной жизни. И какое было счастье позвонить! Витальевич подходит к телефону… «Да, я слушаю!» – говорил он. И я говорил: «Саш, заехать можно?» – поскольку мой путь лежал от Красной Пахры через район Тёплого Стана, Беляево. – «Да, конечно, приезжай!» И эти необыкновенные посиделки на кухне, когда абсолютно бесхитростный какой-то ужин, но вот эти бесхитростные такие посиделки и разговоры, и разговоры, и разговоры, и разговоры… И какое это было счастье, когда мы с Сашей разливали коньяк, а Марина говорила: «Саша, тебе нельзя!» На что Саша говорил: «Марин! – дальше шла пауза… – Юр, наливай!» Вот на этом я и закончу. Спасибо.