Очевидно, что домашний способ производства может быть лишь «беспорядком, таящимся на заднем плане», всегда присутствующим и никогда не реализующимся в действительности. Экономика никогда не ограничивается домохозяйством, поскольку господство домохозяйственного производства может лишь довести общество до вымирания. Почти любая семья, живущая исключительно за счет самообеспечения, рано или поздно обнаруживает, что у нее нет средств к существованию. И в то время как домохозяйство таким образом периодически терпит неудачу в обеспечении самого себя, оно не создает никаких резервов (излишков) как для публичной экономики – для поддержки социальных институтов, превосходящих рамки семьи, – так и для коллективных видов деятельности, таких как войны, церемонии или строительство крупных технических сооружений, – возможно, столь же важных для выживания, как и повседневная добыча продовольствия. Кроме того, недопроизводство и недонаселенность, неизбежно возникающие в условиях ДСП, способны легко сделать сообщество жертвой на политической арене. Соответственно, необходимо победить экономические изъяны домашней системы, иначе побежденным окажется общество.

Таким образом, вся организация эмпирического процесса производства оказывается иерархией противоречий. В основании домашней системы лежит неотъемлемое для нее первобытное противопоставление «отношений» и «сил»: домашний контроль превращается в препятствие для развития средств производства. Однако это противоречие ослабляется еще одним – между экономикой домохозяйства и обществом в целом, домашней системой и более масштабными институциями, в которые она вписана. Родство, вождество и даже ритуальный порядок, каким бы он ни был, в первобытных обществах выступают в качестве экономических сил[91]. Большая стратегия интенсификации экономики задействует социальные структуры, выходящие за рамки семьи, и культурные надстроечные структуры, выходящие за рамки производительной деятельности. В результате конечный материальный продукт этой иерархии противоречий если и оказывается ниже технологического потенциала, всё же превосходит устремления домашнего производства[92].

Всё, о чем говорилось выше, декларирует общую теоретическую линию нашего исследования, те перспективы, которые открывает анализ ДСП. Одновременно намечается направление дальнейшей дискуссии – роль родства и политики в сфере производства. Однако для того, чтобы избежать затянутых общих рассуждений и наметить определенную практическую применимость и верификацию нашей концепции, необходимо для начала попытаться оценить воздействие конкретных социальных систем на домашнее производство.

О МЕТОДЕ ИЗУЧЕНИЯ СОЦИАЛЬНОЙ МОДУЛЯЦИИ ДОМАШНЕГО ПРОИЗВОДСТВА

Теоретический постулат – правило Чаянова – гласит, что в системе домашнего производства ради потребления интенсивность труда в расчете на одного работника возрастает прямо пропорционально соотношению потребителей (едоков) и работников в домохозяйстве[93]. Чем выше доля едоков, тем больше каждому производителю (в среднем) приходится работать, чтобы обеспечить приемлемый объем продукции на одного человека для домохозяйства в целом. Однако уже имеется ряд фактов, указывающих на определенные отклонения от этого правила, – взять хотя бы тот факт, что семейные группы с относительно небольшим числом работников особенно рискуют столкнуться с проблемами. Интенсивность труда в таких домохозяйствах падает ниже теоретически ожидаемого уровня. Есть и еще одна особенность (более важная, поскольку она отчасти оправдывает слабости домашней экономики или как минимум приемлемость системы): реальная совокупная социальная структура сообщества сама по себе не предполагает того падения интенсивности (slope of intensity) труда, которое представлено у Чаянова. Это связано как минимум с тем, что родственные и политические отношения между домохозяйствами (а также вытекающая из этих отношений заинтересованность в благополучии других) должны стимулировать производство сверх нормы в некоторых домохозяйствах, располагающих соответствующими возможностями. Иными словами, в социальной системе присутствуют специфическая структура и модуляция (inflection) интенсивности труда домохозяйств, которые характерным образом и в определенной степени расходятся с линией нормальной интенсивности, предполагаемой правилом Чаянова.

Далее я приведу два развернутых примера из совершенно разных обществ, которые демонстрируют, что расхождение с моделью Чаянова поддается графическому изображению и количественному расчету. В принципе, при наличии небольшого объема статистических данных, которые несложно собрать в полевых условиях, можно построить профиль интенсивности труда для сообщества, состоящего из домохозяйств, который продемонстрирует объем и распределение излишков труда. Иными словами, по вариациям домашнего производства можно установить экономический коэффициент для той или иной социальной системы.

В первом примере мы вернемся к работе Тейера Скаддера, посвященной выращиванию зерновых в деревне Мазулу народа тонга [из долины реки Замбези]. Это исследование уже рассматривалось в главе 2 в связи с различиями между домохозяйствами в объемах выращенного продовольствия. В таблице 3.1 материалы, относящиеся к Мазулу, представлены в более полном виде и в ином порядке. Теперь эти данные включают количество едоков и работников в огородах по отдельным домохозяйствам, а также такие показатели, как структура рабочей силы (соотношение едоков и работников в огородах) и интенсивность труда (площадь земли на одного работника в огороде). В данных по Мазулу отсутствуют прямые замеры интенсивности труда, например фактическое количество рабочего времени, в связи с чем об этой интенсивности придется судить косвенно, по обрабатываемой площади на одного работника. Данный момент сразу указывает на погрешность с неопределенным диапазоном, поскольку работники явно затрачивают разные усилия на единицу площади земли. Кроме того, для учета особых потребностей в питании и особого трудового вклада различных половозрастных групп возникла необходимость ввести ряд оценочных параметров, поскольку детальная перепись населения отсутствует, а распределение жителей Мазулу по группам в таблицах Скаддера, посвященных производству (Scudder, 1962, Appendix B), не вполне конкретно. Поэтому по мере возможности пришлось применять следующую огрубленную, но обоснованную формулу для оценки потребностей едоков: если принять за стандартный показатель (1,00) уровень потребления взрослого мужчины, то дети предподросткового возраста учитываются с коэффициентом 0,50, а взрослые женщины – с коэффициентом 0,80[94]. (Именно поэтому в столбце «Численность едоков» указаны цифры, меньшие, чем общая численность домохозяйства, причем обычно не целые числа.) Наконец, пришлось внести поправки для расчета численности рабочей силы в домохозяйствах. Несколько очень маленьких участков, представленных в таблице Скаддера, очевидно, обрабатывались совсем молодыми людьми – вероятно, это были участки для обучения земледелию в младшем подростковом возрасте. Поэтому работники, которые у Скаддера указаны как обрабатывающие менее 0,50 акра и принадлежащие к самому младшему поколению семей, учитываются с коэффициентом 0,50 стандартного работника.

Таблица 3.1. Вариации интенсивности труда домохозяйств в деревне Мазулу народа тонга (1956–1957) (Scudder, 1962: 258–261)

а Главы семей D и L в течение всего периода наблюдения отсутствовали, поскольку работали на европейских нанимателей. Они не учитывались в показателях этих домохозяйств, хотя деньги, поступавшие от них в деревню, предположительно, вносили вклад в обеспечение семьи.

b Глава семьи частично работал на европейских нанимателей, но в то же время занимался земледелием, поэтому учитывался в расчетах для своего домохозяйства.

Хотелось бы подчеркнуть очевидную иллюстративность примера Мазулу. Помимо ряда ошибок, которые могли быть допущены из-за описанных выше допущений, чрезвычайно малая численность населения сообщества – всего 20 домохозяйств – не предполагает статистической достоверности. Но, поскольку наша задача состоит лишь в том, чтобы допустить определенную возможность, а не заниматься доказательствами, перечисленные недостатки достойны сожаления, но не выглядят фатальными[95].

В таком случае что именно иллюстрируют данные, полученные в Мазулу? Прежде всего, то, что правило Чаянова работает – в общем виде, пусть и не в деталях. Это становится очевидно при рассмотрении последних столбцов таблицы 3.1. Площадь обрабатываемой земли на одного работника увеличивается примерно пропорционально соотношению едоков и работников. Процедура, подобная чаяновскому анализу, продемонстрирует то же самое, с несколько большей точностью. В таблице 3.2, составленной в соответствии с методиками Чаянова, вариации площади земли на одного работника сопоставлены с регулярными интервалами соотношения едоков и работников:

Таблица 3.2. Вариации домохозяйств Мазулу по площади земли на одного работника

Еще один усложняющий момент в данных по Мазулу: в более зажиточных домохозяйствах, которые способны позволить себе угощение внешних работников пивом, не весь затраченный труд выполняется непосредственно данной семейной группой. В таком случае показатели обрабатываемой площади на одного работника, с одной стороны, не в полной мере отражают фактическую силу принципа Чаянова: в относительно богатых домах работают меньше, чем указано в таблице, а в относительно бедных – больше. С другой стороны, некоторая часть пива, предоставляемого таким способом, может представлять собой концентрированный труд (congealed labor) этого домохозяйства, поэтому в длительной перспективе наклонная интенсивности труда в расчете на одного работника вновь приближается к представленным данным. Очевидно, здесь требуются тонкие корректировки или непосредственные оценки рабочего времени в расчете на одного работника, но ни то ни другое на основании имеющихся данных выполнить невозможно.

Эти результаты вполне сопоставимы с полученными Чаяновым и его коллегами на материале российских крестьян. В то же время в таблице для Мазулу происходит и отклонение от правила Чаянова. Очевидно, что соотношение между интенсивностью труда и долей работников в составе домохозяйства не является ни последовательным, ни пропорциональным в пределах всего диапазона. Отклонение отдельных домохозяйств от общего уровня является более или менее резким, но не совершенно случайным. При этом сам общий уровень развивается неравномерно, представая в виде нерегулярной кривой, описывающей специфическую комбинацию подъемов и спадов.

Эту тенденцию с ее вариациями можно изобразить на одном графике (рис. 3.1). Разброс точек представляет собой распределение различий в интенсивности труда в домохозяйствах. Положение каждого дома на горизонтальной оси (X) определяется соотношением едоков и работников, а на вертикальной оси (Y) – обрабатываемой площадью на одного работника (ср. данные таблицы 3.1). Серединную точку этих вариаций (М на рис. 3.1), нечто вроде среднего домохозяйства, можно зафиксировать при пересечении координат X = 1,52 (едока на одного работника), Y = 2,16 (aкра на одного работника). Общий средний показатель различий в интенсивности труда в домохозяйствах затем рассчитывается по отклонениям от этого среднего значения, то есть как линейная регрессия, вычисленная по стандартной формуле[96]. Результат для Мазулу выглядит так: реально общая тенденция интенсивности труда в сообществе увеличивается на 0,52 акра на одного работника (ось Y) на каждую дополнительную единицу (1.00) соотношения едоков и работников (ось X). В общем приближении картина выглядит именно так. При этом пунктирная линия (D) на рис. 3.1 демонстрирует траекторию вариаций, более близкую к реальности, – важную тенденцию к отступлению от линейного соотношения между интенсивностью труда и структурой домохозяйств. Эта линия, кривая реальной интенсивности, строится на основании средних значений интенсивности (столбчатых средних значений) с шагом 0,20 в соотношении едоков и работников. Отметим, что данная кривая примет несколько иной вид, если будет основана на значениях, представленных в таблице 3.2. Однако при столь незначительной выборке (20 домохозяйств) сложно сказать, какая из версий более корректна. Статистическая интуиция подсказывает, что при большем количестве случаев кривая для Мазулу примет вид сигмоиды (∽образной кривой) либо, возможно, окажется изогнутой вправо вверх по типу экспоненты. В таблицах Чаянова встречаются обе эти модели, а также ряд других. Однако есть, похоже, более важный и согласующийся с полученными результатами момент: вариации интенсивности труда нарастают по мере приближения к обоим пределам диапазона соотношения едоков и работников, нарушая или даже разворачивая вспять более регулярный подъем в средней части графика. Дело в том, что в экстремумах структуры домохозяйств правило Чаянова становится уязвимым для противоречий. На одном полюсе находятся домохозяйства, не располагающие достаточным количеством рабочей силы и не защищенные от различных разрушительных бедствий (в качестве примера можно привести домохозяйство I – крайняя правая точка на рис. 3.1: его главой является женщина, овдовевшая в начале периода возделывания земли, которой приходится кормить троих детей доподросткового возраста). На другом полюсе спад кривой интенсивности в левой части графика в какой-то момент прекращается, поскольку некоторые домохозяйства, хорошо обеспеченные рабочей силой, производят больше необходимого. С этой точки зрения (то есть с точки зрения своих привычных потребностей) они функционируют с избыточной интенсивностью.

Рис. 3.1. Тренд и вариации интенсивности труда домохозяйств в Мазулу

Однако примененная выше методика отображает избыточный продукт не вполне точно. Для этого необходимо сконструировать наклонную нормальной интенсивности, основанную как на теоретических положениях, так и на реальных данных. Наклонная будет отражать вариации объемов труда, необходимых для обеспечения каждого домохозяйства привычными средствами к существованию, исходя из допущения, что каждое домохозяйство должно обеспечивать себя своими силами. Иными словами, необходимо изобразить домашний способ производства так, будто ему не препятствуют более масштабные социальные структуры. В таком случае эта линия нормальной интенсивности, к которой, по сути, тяготеет ДСП, может также считаться истинной чаяновской наклонной – то есть наиболее строгим выражением правила Чаянова. Поскольку в основании этого правила лежит производство ради определенной и традиционной цели, оно не допускает соотношения между интенсивностью и относительным трудовым потенциалом в произвольной пропорции. В принципе, правило Чаянова строго устанавливает наклонную для этого соотношения: интенсивность труда в домохозяйстве должна увеличиваться с коэффициентом, соответствующим обычным нуждам потребления, на каждую единицу прироста соотношения едоков и работника. Только в этом случае каждое домохозяйство вне зависимости от специфики своего состава сможет добиться одинакового (нормы) объема производства на одного человека. Таким образом, перед нами функция интенсивности, которая соответствует теории домашнего производства точно так же, как отклонение от нее в реальной практике соответствует характеру общества в целом.

Как можно определить истинную чаяновскую линию для Мазулу? Как указывает Скаддер, для обеспечения приемлемого уровня пропитания требуется один акр обрабатываемой земли на одного человека. Однако формулировка «на одного человека» (per capita) в данном случае применяется неизбирательно – к мужчинам, женщинам и детям. Наши предшествующие расчеты демонстрируют, что население деревни (123 человека) можно сократить до 86,2 полноценных едока (норма потребления взрослых мужчин), при этом каждому такому едоку для нормального пропитания потребуется 1,43 акра земли. Таким образом, истинный чаяновский тренд представляет собой прямую, исходящую из начальной точки обоих измерений и нарастающую на 1,43 акра на одного работника на каждый прирост соотношения едоков к работнику в домохозяйстве на одну единицу.

Прежде чем мы перейдем к оценке реальных отклонений от этой линии, необходимо сделать выбор между альтернативными формулировками правила Чаянова, поскольку это имеет практическое значение для графического изображения нормальной интенсивности. Выше мы преимущественно ограничивались указанием на то, что интенсивность труда нарастает с увеличением относительного количества едоков. Однако закон Чаянова можно с тем же успехом сформулировать и как обратную зависимость между интенсивностью труда в домохозяйстве и относительным количеством производителей. Иными словами, чем меньше производителей по отношению к едокам, тем больше каждому производителю приходится работать. Логически две приведенные формулировки симметричны, хотя с социологической точки зрения ситуация, возможно, обстоит иначе. Первый вариант правила Чаянова, по-видимому, лучше выражает функциональные ограничения, бремя, налагаемое на трудоспособных производителей иждивенцами, которых производители должны кормить. Вероятно, именно поэтому Чаянов фактически предпочел прямую формулировку своего правила, и мы будем придерживаться ее и дальше[97].

На рис. 3.2 наклонная Чаянова (С) поднимается вверх и вправо, интенсивность труда увеличивается с относительным количеством едоков с рассчитанным нами коэффициентом 1,43 акра на работника на единицу прироста соотношения едоков и работников. Эта прямая проходит сквозь разброс точек. Они по-прежнему отображают фактические различия в интенсивности труда между домохозяйствами, но в сопоставлении с истинной чаяновской наклонной их смысл трансформируется: теперь эти точки свидетельствуют о видоизменениях, которые вносит в домашнее производство более масштабная организация социума. Эти видоизменения также отражаются в отклонении линии реальной интенсивности (прямая I) от чаяновской линии, поскольку этот реальный уклон (с коэффициентом 0,52 акра на работника на каждую единицу соотношения едоков и работников, получаемым из средних значений интенсивности труда и состава домохозяйств) отражает сведéние различий в производстве домохозяйств к их основному направлению. Расположение этих графиков – характер их пересечения в пределах известных вариаций между домохозяйствами – составляет профиль социетальной трансформации домашнего производства, характерный для данного сообщества (рис. 3.2).

Рис. 3.2. Эмпирическая и чаяновская прямые интенсивности труда для Мазулу

Этот профиль, составленный для Мазулу, можно сделать более четким, выполнив замеры отдельных его конфигураций. В левой части графика эмпирическая наклонная производства (I) располагается выше чаяновской наклонной интенсивности (C) – в значительной степени потому, что отдельные домохозяйства, многие из которых обладают существенными трудовыми ресурсами, выращивают продукцию сверх своих потребностей. Они функционируют с избыточной интенсивностью, причем не только в целях собственного потребления, но и потому, что являются частью общественной системы производства, а не просто системы домашнего хозяйства. Их вкладом в более масштабную систему является избыток домашнего труда.

Из таблицы 3.3 видно, что подобные чрезмерные усилия характерны для 8 из 20 производственных групп в Мазулу. Среднее отношение едоков к одному работнику в этих домохозяйствах составляет 1,36, а средняя интенсивность – 2,4 акра на одного работника. На рис. 3.2 определяемая этими значениями точка среднего избыточного труда обозначена как S. Ее координаты демонстрируют характерную для Мазулу стратегию экономической интенсификации. Вертикальное расстояние от точки S до прямой нормальной интенсивности (отрезок SE) отражает средний объем стимула к избыточному труду среди производительных домохозяйств: 0,46 акра на одного работника, или 23,6% (поскольку нормальная интенсивность при соотношении едоков и работника, равном 1,36, составляет 1,94 акра на одного работника). Численность эффективных производителей в этих домохозяйствах составляет 20,5, или 35,6%, рабочей силы деревни. Таким образом, 40% домашних производящих групп, на которые приходится 35,6% рабочей силы, функционируют со средним превышением интенсивности труда на 23,6% от нормальной, что и определяет значение точки S по оси Y.

Таблица 3.3. Нормальные и эмпирические вариации интенсивности труда в домохозяйствах Мазулу

Координата X импульса избыточности (S) в соотношении со средним составом (mean household composition) домохозяйства (M) показывает, как распределяется тенденция к интенсификации в сообществе (рис. 3.2). Чем дальше влево находится S от этого среднего значения композиции домохозяйства (X = 1,52 едока на одного работника), тем больше избыточный труд является следствием более высокой доли работников в семейной группе. В то же время положение точки S ближе к среднему значению указывает на более общее участие в избыточном труде, а дальнейшее смещение S вправо подразумевает нетипичную экономическую активность в домохозяйствах с меньшим трудовым потенциалом. Для Мазулу средний импульс к избыточному труду (S) явно находится левее среднего состава домохозяйств в деревне. Для 6 из 8 домохозяйств, где наблюдается избыточная интенсивность, характерно количество едоков на одного работника ниже среднего значения. Для всех 8 домохозяйств средний показатель состава ниже среднего по деревне на 0,16 пункта (10,5%).

Наконец, используя имеющиеся материалы (таблицы 3.1 и 3.3), можно рассчитать вклад избыточного (домашнего) труда в совокупный продукт деревни. Для этого необходимо сначала вычислить сумму излишней (surplus) площади земель в нескольких домохозяйствах, где производство превышает нормальный уровень интенсивности (количество работников, умноженное на коэффициент избыточного труда для восьми соответствующих случаев). В таком случае площадь земли, охватываемая избыточным трудом, составляет 9,21 акра. Если учесть, что общая площадь обрабатываемых земель в Мазулу равна 120,24 акра, продуктом избыточного труда является 7,67% совокупного продукта деревни.

Следует подчеркнуть, что формулировка «избыточный труд» применима исключительно к домашним группам, а «избыточным» этот труд является по отношению к их нормальной квоте потребления. Для деревни Мазулу избыточные затраты труда в целом нехарактерны. Тот факт, что общая площадь обрабатываемых земель несколько меньше потребностей деревни, напротив, свидетельствует о характере существующих принципов социального устройства и их относительной неэффективности. (Например, в точке среднего показателя состава домохозяйства М’ (1,52 едока на одного работника) эмпирическая модуляция производства (I) находится ниже линии истинной чаяновской наклонной (C).) Непроизводящий класс в Мазулу не смог бы существовать – во всяком случае, без существенных противоречий и потенциальных конфликтов – за счет продукции, создаваемой жителями деревни.

Математическое обоснование деревенского недопроизводства очевидно. Если некоторые домашние группы функционируют с интенсивностью выше нормы, то у других интенсивность ниже нормы, и в результате баланс совокупного объема производства в деревне оказывается слегка отрицательным. Однако это распределение не является случайным. Напротив, весь профиль производства – в таких его проекциях, как нормальная интенсивность домашнего труда и эмпирическая наклонная эмпирического труда, в таких его измерениях, как недопроизводство и излишки домохозяйств, – следует понимать как интегрированную социальную систему. Недостаточно интенсивный объем производства одних домохозяйств и излишки труда других находятся во взаимозависимости. Насколько мы можем судить, экономические неудачи домохозяйств, похоже, действительно объясняются обстоятельствами, внешними по отношению к организации производства, такими как болезни, смерть, европейское влияние. Однако было бы ошибочно рассматривать эти неудачи в отрыве от достижений, как будто некоторые семьи не способны добиться успеха в силу исключительно внутренних причин. Часть из них, возможно, не добилась успеха именно потому, что было заведомо понятно, что они могут положиться на других. К тому же социум допускает даже недопроизводство, вызванное непредвиденными обстоятельствами; допускает он и эти уязвимые домохозяйства за счет избыточной интенсивности труда других домохозяйств, собственная динамика которых в некотором смысле упреждает предполагаемую трагедию домашнего способа производства. Профиль интенсивности наподобие изображенного на рис. 3.3 представляет собой взаимосвязанное распределение экономических вариаций домохозяйств, то есть социальную систему домашнего производства.

У капауку, живущих в западной части Новой Гвинеи, присутствует другая система, сильно отличающаяся по своей модели, с гораздо более акцентированной стратегией интенсификации. Поэтому для капауку характерна иная политическая система, способная направлять экономические усилия домохозяйств на накопление продуктов, пригодных для обмена (в первую очередь свиней и батата), продажа и распределение которых выступают основными приемами открытой конкуренции за статус (Pospišil, 1963).

Ключевым сектором производства является выращивание батата, от которого зависят как сами капауку (очень сильно), так и их свиньи (в меньшей степени). На долю батата приходится более 90% сельскохозяйственного землепользования и 7/8 сельскохозяйственного труда. Тем не менее между домохозяйствами присутствуют поразительные различия в объемах выращивания батата: как установил Леопольд Поcпишил в наблюдении за 16 домами деревни Ботукебо за восьмимесячный период, диапазон является десятикратным (таблица 3.4).

Таблица 3.4. Вариации в выращивании батата по домохозяйствам капауку, деревня Ботукебо (Новая Гвинея), 1955 год (Pospišil, 1963)

а Параметры «коррекции» численности едоков приведены выше в основном тексте.

b Взрослые (мужчины и женщины) учитываются с коэффициентом 1,00, подростки и пожилые люди обоих полов с коэффициентом 0,50.

Об интенсивности труда у капауку мы тоже можем судить только по его результатам. В таблице 3.4 интенсивность труда выражена в килограммах батата, выращиваемого одним работником. Такой подход, вероятно, вносит ту же самую ошибку, что и в случае соответствующих показателей для Мазулу, поскольку разные работники затрачивают на единицу веса продукции неравные усилия. Кроме того, я взял на себя смелость пересмотреть данные Поспишила о потреблении домохозяйств, приблизив их к данным других меланезийских обществ. Для этого пищевые потребности взрослых женщин оценивались с коэффициентом 0,80 от потребностей взрослых мужчин, а не с коэффициентом 0,60, который был рассчитан Поспишилом на основании краткого исследования рациона питания (что касается остальных участников домохозяйств, то для детей был установлен коэффициент 0,50, для подростков – 1, для пожилых людей обоих полов – 0,80). Трудовой вклад подростков в соответствии с методологией Поспишила оценивался с коэффициентом 0,50.

Различия в интенсивности труда в домохозяйствах складываются в довольно характерную модель. Внимательное рассмотрение таблицы 3.4 не демонстрирует отчетливой чаяновской линии. Однако кажущаяся нерегулярность данных поляризуется, а точнее, распадается на два регулярных типа, если представить вариации по домохозяйствам в виде графика (рис. 3.3). Общее внешнее впечатление таково, будто население деревни капауку разделено на две «популяции», для каждой из которых характерна своя экономическая тенденция. В одной из этих групп она напоминает чаяновскую наклонную: интенсивность труда возрастает с увеличением относительного количества едоков, – хотя в другой «популяции» наблюдается противоположная картина. Во втором случае работоспособность сопоставима с трудовым потенциалом не только в отдельных домохозяйствах – вся группа в целом находится на заметно более высоком уровне, чем домохозяйства первого типа. Но здесь нужно помнить, что у капауку существует система бигменов классического меланезийского типа (см. ниже раздел «Экономическая интенсивность социального порядка») – политическая организация, в рамках которой отношения между людьми и производственным процессом, как правило, поляризуются. На одной стороне группируются бигмены (фактические и потенциальные) и их последователи, чью производственную активность бигмены способны активизировать, тогда как другую сторону занимают лица, которые довольствуются восхвалением амбиций других и жизнью за счет этих амбиций[98]. Из этого, как представляется, можно сделать следующий прогноз: это раздвоенное, напоминающее «рыбий хвост» распределение интенсивности домашнего труда будет в целом характерно для меланезийских систем бигменов.

В этом разбросе вариаций интенсивности труда домохозяйств действительно присутствует чаяновское правило в облегченном виде, хотя оно и не считывается при рассмотрении графика. Чтобы его выявить, необходимы математические операции – как и в предыдущем примере, эта наклонная представляет собой линейную регрессию отклонений от средних значений. В целом наклонная интенсивности домашнего труда направлена вверх вправо с шагом 1007 кг батата на одного работника на каждый прирост (от среднего значения) на единицу соотношения едоков и работника. Но если судить по стандартным отклонениям для двух рассматриваемых случаев, то у капауку эта модуляция (inflection) оказывается более пологой, чем эмпирическая наклоннная Мазулу (в z-единицах показатель b_y’x’ равен 0,52 для Мазулу и 0,28 для Ботукебо). Еще более интересный момент заключается в том, что реальная модуляция для капауку совершенно иначе соотносится с наклонной нормальной интенсивности (см. рис. 3.4).

Рис. 3.3. Вариации интенсивности труда в домохозяйствах капауку в деревне Ботукебо (1955).

Рис. 3.4. Социальное отклонение интенсивности труда от чаяновской наклонной в домохозяйствах капауку в деревне Ботукебо

Данные краткого исследования Поспишила, посвященного рациону питания капауку (охват – 20 человек, продолжительность – 6 дней), я представил в виде наклонной нормальной интенсивности (истинная чаяновская наклонная). Средний рацион взрослого мужчины составлял 2,89 кг батата в день, или 693,6 кг за 8 месяцев, соответствующих периоду исследования производства. Прямая, отражающая модуляцию в 694 кг на одного работника на каждую единицу соотношения едоков и работника, на графике проходит существенно ниже прямой, демонстрирующей наклон эмпирической интенсивности, – фактически на всем диапазоне реальных вариаций производства домохозяйств эти наклонные не пересекаются. Полученный профиль полностью отличается от Мазулу и имеет совершенно иные значимые параметры[99].

В Ботукебо с избыточной интенсивностью функционируют 9 из 16 домохозяйств (см. таблицу 3.5), в которых количество трудовых человеко-единиц составляет 61,5, или 59%, от общего объема рабочей силы в деревне. Среднее отношение едоков к работникам в этих домохозяйствах составляет 1,4, а средняя интенсивность труда – 1731 кг батата на одного работника. Соответственно, точка среднего избыточного труда (S) немного (на 2%) смещена вправо от среднего отношения едоков к работникам. Фактически в шести из девяти семей этот показатель находится ниже среднего уровня, хотя и незначительно. Таким образом, у капауку импульс к избыточному труду явно распределен на большее количество семей, чем в Мазулу, а сила этого импульса определенно выше. Координата точки S по оси Y показывает, что средняя тенденция избыточной интенсивности (1731 килограмма батата на одного работника) на 971 кг превосходит нормальную тенденцию (отрезок SE). Иными словами, у капауку 69% домашних производственных единиц, в которых сосредоточено 59% рабочей силы, трудятся в среднем с интенсивностью на 82% выше нормального уровня.

Таблица 3.5. Вариации труда домохозяйств капауку в деревне Ботукебо в соотношении с нормальной интенсивностью труда

Коллективный избыточный труд этих хозяйств капауку приносит 47 109 кг батата. Если учесть, что в общей сложности в деревне Ботукебо выращивается 133 172 кг батата, вклад избыточного домашнего труда составляет 35,37% общественного продукта. Сравнивая эти данные с Мазулу, где данный показатель составляет 7,67%, мы можем отметить момент, который ранее оставался без внимания: установленная обычаями структура домохозяйств выступает также частью стратегии интенсификации для общества. Преимущество Ботукебо над Мазулу заключается не только в более высоком уровне избыточного труда или более равномерном его распределении. По количеству работников в домохозяйствах Ботукебо имеет более чем двукратный перевес, поэтому превосходство в масштабах интенсивности нужно умножать на соответствующий коэффициент.

Наконец, как демонстрирует профиль интенсивности у капауку, эффект избыточного труда выражается в значительном увеличении реального объема производства домохозяйств по сравнению с нормальным показателем. При среднем соотношении едоков и работников в домохозяйстве эмпирическая модуляция интенсивности составляет плюс 309 кг на одного работника (29%) к чаяновской наклонной (отрезок M-M’ на рис. 3.4). Если исключить потребности в корме для свиней, то деревня Ботукебо в целом выращивает больше батата, чем требуется для потребления людей[100].

Различия в интенсивности производства между Мазулу и Ботукебо сведены воедино в таблице 3.6. Эти различия выступают критерием двух разных типов социальной организации домашнего производства. Между тем очевидно, что построение профиля интенсивности не исчерпывает задачу исследователя – это лишь форма постановки задачи. Нам еще предстоит проделать работу, сложность и многогранность которой соизмерима лишь с ее перспективами для антропологической экономики, причем эта работа заключается не только в накоплении профилей производства, но и в их интерпретации в социальных координатах. Для Мазулу и Ботукебо в центре этой интерпретации будут находиться политические различия – контраст между системой бигменов у капауку и традиционными политическими институтами у народа тонга, которые один из этнографов характеризует как «эмбриональные», «преимущественно эгалитарные» и в целом отделенные от домашней экономики (Colson, 1960: 161f). Остается определить специфику этих связей между политической формой и экономической интенсификацией, а также не столь выраженное экономическое воздействие системы родства – в силу ее прозаичного, рутинного характера почти незаметное, но, пожалуй, не менее мощно определяющее повседневную производственную деятельность.

Таблица 3.6. Показатели домашнего производства в деревнях Мазулу и Ботукебо

а Относится к домохозяйствам, работающим с избыточной интенсивностью.

РОДСТВО И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИНТЕНСИВНОСТЬ

Родственные отношения, преобладающие между домохозяйствами, должны воздействовать на их экономическое поведение. Десцентные группы[101] и брачные союзы c разной структурой, даже межличностные родственные сети разного типа должны по-разному задавать стимулы для избыточного домашнего труда. Кроме того, родственные отношения с разным успехом противостоят центробежной направленности ДСП, определяя более или менее интенсивный характер эксплуатации локальных ресурсов. В таком случае мы приходим к мысли, в чем-то банальной, в чем-то возмутительной, но всё же указывающей на проблему, заслуживающую дальнейшего исследования: при прочих равных условиях более интенсивной экономической системой является гавайская система родства, а не эскимосская. Если не вдаваться в детали, это связано с тем, что гавайская система является более разветвленной в том смысле, о котором писал Л. Г. Морган, – для нее характерно более масштабное признание родни по боковой линии непосредственными родственниками[102].

Если для эскимосского типа родства характерна изоляция непосредственно семьи как отдельной категории и размещение всех прочих во внешнем социальном пространстве, то гавайская система максимально расширяет семейные отношения по боковым линиям. Тем же способом экономика домохозяйств гавайского типа интегрируется в сообщество домохозяйств – всё зависит от силы и распространенности солидарности в системе родства. Родство гавайского типа в этом отношении превосходит эскимосский тип. Способствуя более масштабной кооперации, гавайская система должна оказывать более значительное социальное давление на домохозяйства с бóльшими трудовыми ресурсами, в особенности имеющими максимальный показатель количества едоков на одного работника. При прочих равных условиях гавайский тип родства будет порождать бóльшую склонность к производству излишков, чем эскимосский, а также сможет поддерживать более высокую норму благосостояния домохозяйств в сообществе в целом. Наконец, согласно той же логике, для гавайской системы будет характерна бóльшая вариативность объемов домашнего производства на одного человека и меньшая совокупная вариативность интенсивности труда на одного работника.

Кроме того, для гавайской системы, вероятно, свойственна более масштабная эксплуатация территории проживания, приближающаяся к предельному техническому потенциалу. Дело в том, что родство противоречит недопроизводству, характерному для ДСП, особым образом: оно сопротивляется не только центростремительной заботе домохозяйств о пропитании, но и центробежной тенденции к рассеиванию домохозяйств – и, как следствие, не только недоиспользованию рабочей силы отдельными домохозяйствами, но и коллективному недоиспользованию территории. В противовес рассеянию, являющемуся принципиальной характеристикой ДСП, система родства устанавливает более или менее мирный общественный порядок, с соответствующей концентрацией домохозяйств и эксплуатацией ресурсов. Фиджийцы, которые, как мы видели, воспринимают неродственника как чужака, а следовательно, как потенциального врага и жертву, вкладывают в формулировку «быть связанным» (вэйкилаи) еще один смысл – «быть родственником» (вэйуэйкани), – а их предельно общим выражением для обозначения мирного состояния является словосочетание тико вакавэйуэйкани, «жить как родственники». Так выглядит одна из нескольких первобытных версий этого соглашения, которое не подразумевается в рамках ДСП, некий modus vivendi, где средства труда и производства остаются сегментарными и неприсвоенными. В то же время различные системы родства, обладающие разными силами притяжения, должны допускать разные степени пространственной концентрации. Они в разной мере преодолевают дробление домашнего производства и в соответствии с этим устанавливают возможности занимать и осваивать территорию.

Тем не менее характерные для первобытных обществ формы родственной солидарности не могут быть недифференцированными, учитывая неотъемлемое для домашнего способа производства деление. Даже гавайская система родства предполагает близость между родственниками лишь формально – на практике постоянно появляются вызывающие взаимную враждебность различия в социальной дистанции. Домохозяйство никогда полностью не растворяется в более крупном сообществе, а в связях домохозяйств неизбежно присутствуют конфликты с более дальними родственниками, и это – постоянное противоречие первобытных общества и экономики. Однако оно не является явным, поскольку подавляется установками на социабельность, простирающимися до самых дальних пределов родства, мистифицируется некритически воспринимаемой идеологией реципрокности, а главное, лицемерно прикрывается преемственностью социальных принципов – от семьи до более крупных сообществ, и гармонией организации, при которой линидж выдается за увеличенное домохозяйство, а вождь – за отца своего народа. Поэтому для обнаружения этого противоречия в нормальном состоянии первобытного общества требуется акт этнографической воли. Кризис – crise révélatrice [обнажающий кризис – франц.], выявляющий структурную оппозицию, чтобы ее можно было безошибочно распознать, – происходит редко. Когда этот редкостный шанс – или пристальное наблюдение за нюансами «реципрокности» (см. главу 5) – отсутствует, приходится прибегать к некоторым этнографическим курьезам типа пословиц c их иносказательной мудростью, способных парадоксально представить ситуации, которые в ином случае кажутся лишь проявлением обширной социабельности.

Например, у тех же бемба, определяющих родственника как человека, которому вы даете еду, существует такое определение колдуньи: она «приходит к вам домой, садится и говорит: „Кажется, ты скоро начнешь готовить. Как много у тебя сегодня мяса‟– или: „Полагаю, пиво будет готово сегодня днем‟ – или что-то в этом роде» (Richards, 1939: 202)[103]. Кроме того, Одри Ричардс сообщает об искусных уловках, к которым часто прибегают хозяйки у бемба, чтобы уклониться от обязанности делиться едой. Когда к ним в гости приходит какой-нибудь пожилой родственник, они прячут пиво и встречают его словами: «Увы, господин, бедные мы головушки. Нам нечего есть» (Ibid.)[104].

У маори [Новая Зеландия] конфликт между домохозяйством и более общими интересами стал предметом поговорок, превратившись, как указывал Фёрс в своей ранней статье о пословицах маори, в «открытое противостояние, прямое противоречие между теми изречениями, которые проповедовали гостеприимство и противоположное поведение, щедрость и ее отрицание» (Firth, 1926: 252). С одной стороны, гостеприимство «являлось одной из высших добродетелей туземцев,<…> которая насаждалась в обществе и получала величайшее одобрение. От умения быть хорошим хозяином во многом зависели репутация и престиж» (Ibid. P. 247). Однако Фёрс тут же приводит целый ряд противоположных народных изречений, где личный интерес ставится выше заботы о других. «Сырая еда еще твоя – готовая достанется кому-то еще», – гласит поговорка маори, рекомендующая есть недожаренную пищу, чтобы не делиться ею. А вот еще одна поговорка: «Жарь крысу (любимое блюдо маори) вместе с мехом, чтобы тебя никто не беспокоил». В одной из пословиц признается, что делиться – это благородный поступок, который тем не менее сопровождается немалым осадком недовольства:

В другой же говорится о докучливых просьбах родственников:

– о человеке, который во время зимней закладки посевов был лишь дальним родственником, а осенью, во время сбора урожая, внезапно превращается в сына.

Эти противоречия житейской мудрости маори отражают реальный социальный конфликт: «Два диаметрально противоположных принципа поведения действуют бок о бок…» Однако вместо того, чтобы рассматривать эти принципы самостоятельно, в качестве социальных фактов, Фёрс стал на позицию своего рода «наивной антропологии»[105], конвенциональной для экономической науки, в основании которой лежит противопоставление человеческой природы и культуры, «стремления индивида к собственной выгоде» и «выраженной морали социальной группы». Возможно, Леви-Стросс сказал бы, что эта модель в конечном итоге принадлежит самим маори, ведь пословица в самом деле утверждает, что сырое соотносится с приготовленным так же, как «владеть» соотносится с «поделиться», – иными словами, природа соотносится с культурой так же, как отказ делиться соотносится с реципрокностью. Так или иначе, последующее подробное исследование экономики маори, которое выполнил Фёрс (Firth, 1959a), ясно демонстрирует, почему противопоставление принципов делалось именно по линии «дальний родственник» / «сын». Речь идет о конфликте между расширенными сетями родства и собственными эгоистическими интересами ванау – домохозяйства, «базовой единицы экономики маори»:

Ванау коллективно владели определенными типами имущества, а также выступали структурой, реализующей права на землю и ее продукты. Ванау выполняли задачи, для которых требовалось немного работников и не слишком сложное взаимодействие, а распределение пищи проводилось в значительной степени на этом основании. Каждая семейная группа представляла собой сплоченную самодостаточную единицу, распоряжавшуюся собственными делами – как общественными, так и экономическими, – за исключением вопросов, которые касались политики деревни или племени. Члены ванау, будучи единым целым, питались и проживали вместе, образуя особую группу (Firth, 1959a: 139)[106].

Положение домохозяйства в этих первобытных обществах – это положение постоянного нахождения между двух огней и непрерывного лавирования, поскольку всегда приходится приспосабливаться к ситуации, где, с одной стороны находится благополучие собственного дома, а с другой – более широкие обязательства перед родственниками, которые необходимо выполнять без ущерба для своих интересов. Помимо парадоксов житейской мудрости, запечатленных в пословицах, это «перетягивание каната» действительно имеет одно общее выражение – в нюансах традиционной «реципрокности». Дело в том, что обычные реципрокные обмены, несмотря на присутствующий в них оттенок эквивалентности, зачастую не сбалансированы – в чисто материальной плоскости. Ответные дары лишь в общих чертах эквивалентны первоначальным дарам и не совпадают по времени. Данная вариация примечательным образом коррелирует с родственной дистанцией. Баланс характерен для отношений между дальними родственниками, а по мере приближения к дому обмен приобретает всё более бескорыстный характер – допускается, что ответный дар будет сделан не сразу либо что его не будет вообще. Учитывая широту категорий родства, утверждение, что социальная сила родства слабеет по мере увеличения социальной дистанции, не является ни достаточным, ни логичным объяснением. Более уместно сегментарное разделение экономических интересов. Именно экономическое определение дома как места, где начинается благотворительность, наделяет это размывание родственной солидарности функционалом и дефиницией, делает осмысленными такие различия, как «дальний родственник» / «сын». Исходной точкой отсчета «дистанции родства» является домашний способ производства. Таким образом, всё, что будет сказано о тактической игре реципрокности в главе 5, можно рассматривать как пример текущей темы.

Несмотря на основополагающее противоречие между домохозяйством и более широким кругом родства, случаев структурного распада, в которых обнаруживается этот конфликт, в первобытных обществах встречается немного. Тем более ценными оказываются поздние работы Фёрса о тикопийцах, в особенности повторное исследование 1953–1954 годов, выполненное им совместно с Джеймсом Спиллиусом, в ходе которого ученым довелось изучать этот народ, славившийся своим гостеприимством, во время голодного года (Firth, 1959b). Природа нанесла по Тикопии двойной удар: в январе 1952 года и марте 1953 года на остров обрушились ураганы, которые нанесли огромный ущерб домам, деревьям и посевам. Возникла нехватка продовольствия, степень тяжести которой варьировалась территориально и по времени – в целом наихудшая ситуация была в период с сентября по ноябрь 1953 года, когда этнографы зафиксировали на острове «голод». Тем не менее населению в целом удалось выжить, сохранилась и социальная система. Однако выживание людей не было полностью обусловлено социальной системой. Родственные связи за пределами домохозяйства держались на формальном кодексе, но более достойным поведением считалось его систематически нарушать, а не соблюдать. В результате, даже несмотря на то, что тикопийскому обществу удавалось сохранять нечто вроде моральной однородности, выяснилось, что его основание принципиально неустойчиво. И кризис это ясно показал. Фёрс и Спиллиус пишут об «атомизации», о фрагментации более крупных родственных групп и «более тесной интеграции» домохозяйства. «Голод, – указывает Фёрс, – обнажил солидарность элементарной семьи» (Firth, 1959b: 84, курсив добавлен).

Распад экономической структуры начался по нескольким направлениям, прежде всего в сфере собственности и распределения благ. Даже планировать восстановительные мероприятия после первого урагана каждому домохозяйству (за исключением вождей) приходилось своими силами: «…использование ресурсов почти в каждом случае было направлено на защиту семейных интересов <…>. Горизонт расчетов редко выходил за рамки отдельной семьи» (Ibid. P. 64). Были предприняты попытки аннулировать традиционные родственные привилегии, дававшие доступ к семейным огородам (Ibid. P. 70). Вокруг земель, находившихся в общем владении близких родственников, начались имущественные споры – порой брат шел на брата, а в ряде случаев происходил окончательный раздел земель с четким установлением границ притязаний братьев (Firth, 1959b; Spillius, 1957: 13).

В сфере распределения продовольствия проявлялись более сложные тенденции. Обмен продемонстрировал предсказуемые колебания между расширением социабельности и большей щедростью во времена испытаний, с одной стороны, и возвращением домохозяйств к изоляции, когда эти испытания оборачивались катастрофой[107]. В те периоды и в тех местах, когда нехватка продовольствия была не столь острой, экономика домохозяйства даже стирала собственные границы, поскольку близкородственные семьи на время отказывались от раздельной жизни, собирая припасы в общий «котел». Однако по мере углубления кризиса возникала противоположная тенденция, включавшая два взаимодополняющих процесса: люди меньше делились друг с другом и стали больше воровать[108]. Согласно подсчетам Фёрса, размах воровства вырос пятикратно в сравнении тем, что он наблюдал во время его первого приезда на Тикопию четвертью века ранее. Причем если прежде воровство ограничивалось в основном предметами «полуроскоши» (semi-luxuries), то теперь крали главным образом базовые продукты потребления, не делая исключений даже для ритуальных посевов и имущества членов семей вождей. «Почти все воровали, и почти все были обворованы» (Spillius, 1957: 12). Как только спала первая волна взаимопомощи, тикопийцы делились друг с другом всё реже и всё в меньшем социальном диапазоне. Вместо еды гости получали лишь извинения, причем, возможно, неискренние. Люди прятали припасы от родственников и даже запирали их в сундуках, оставляя кого-нибудь в доме для охраны. Вот как Фёрс описывает это столь нетипичное для тикопийцев поведение:

В ряде случаев родственник, подозревая, что у хозяина дома есть еда, долго сидел в гостях, болтал и ждал, что хозяин сдастся и угостит его. Но хозяин почти всегда дожидался, пока гость уйдет, и только после этого открывал сундук и доставал еду (Firth, 1959b: 83).

До войны между семьями дело не дошло – тикопийцы держались в рамках приличия. Манеры, отмечал Фёрс, сохранялись, однако мораль деградировала. При этом кризис действительно оказался испытанием для структурных основ. Он обнажил слабость знаменитой формулы «Мы, Тикопия»[109], продемонстрировав силу частного домохозяйства. Последнее оказалось твердыней корыстных интересов, защитники которой обособились от остальных и поднимали свои социальные мосты – когда не устраивали вылазки на огороды родни и знакомых.

Домашний способ производства нуждается в уравновешивании и выходе за свои пределы. Это происходит не только в силу формальных соображений кооперации, но и потому, что степень ненадежности домашней экономики сопоставима со степенью ее кажущейся функциональности, – и это потенциально опасный момент как для отдельных людей, так и для общества в целом. Одним из важных способов противодействия ДСП выступает расширенная система родства. Но в таком случае сохранение доминирующей роли домашней экономики накладывает отпечаток на общество в целом: противоречие между инфраструктурой и суперструктурой – надстройкой родства, которое никогда полностью не подавляется, но продолжает тонко воздействовать на повседневное распределение благ и в ситуациях потрясений может выйти на поверхность, приводя всю экономику в состояние сегментарного коллапса[110].

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИНТЕНСИВНОСТЬ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПОРЯДКА

Для обозначения пиршеств у народа саа [Соломоновы острова] используются два слова: нгаухе и хоулaa: первое означает «еда», второе – «слава» (Ivens, 1927: 60).

Если бы у нас не было пиршеств, – сказал человек из народа вогео [Новая Гвинея], – то мы бы не стали собирать все наши каштаны и сажать столько деревьев. Вероятно, у нас было бы достаточно еды, но мы никогда не устраивали бы действительно больших трапез (Hogbin, 1938–1939: 324).

В ходе эволюции первобытного общества основной контроль над домашней экономикой, судя по всему, переходит от формальной солидарности структуры родства к ее политическому аспекту. По мере политизации этой структуры, в особенности когда она централизуется в руках правящих вождей, экономика домохозяйства мобилизуется ради более масштабных общественных начинаний. Этот импульс, который полития передает производству, подтверждается многочисленными этнографическими данными.

Дело в том, что первобытный лидер или вождь, несмотря на наличие у него собственных амбициозных мотивов, воплощает коллективные цели: он олицетворяет публичный экономический принцип в противовес задачам и мелким корыстным заботам экономики домохозяйства. Лица, которые обладают властью в племени или претендуют на нее, действуют в ущерб домашней системе, ослабляя ее автономию, обуздывая ее анархию и высвобождая ее производительность. Как указывала Маргарет Мид, «ритм жизни в конкретной деревне манусов [Новая Гвинея], объем товаров, находящихся в обращении, а следовательно, и их реальный объем, зависят от количества лидеров в этой деревне. Этот показатель зависит от предприимчивости, интеллекта и агрессивности лидеров, а также от количества их родственников, способных оказать им поддержку» (Mead, 1937a: 216–217).

То же правило, но обратным путем вывела и Мэри Дуглас в своей главной работе, посвященной народу леле с берегов реки Касаи [Демократическая Республика Конго], исследуя несостоятельность власти. При этом Дуглас сразу же отмечает экономические последствия такой ситуации: «Сталкивавшиеся с леле наверняка замечали, что среди них нет никого, кто может отдавать распоряжения, обоснованно рассчитывая на их выполнение <…>. Отсутствие власти способствует объяснению того, почему леле живут в бедности» (Douglas, 1963: 1). Этот негативный эффект мы уже наблюдали, в особенности в связи с недоиспользованием ресурсов, обеспечивающих пропитание. Карнейро на примере куикуру и Изикович на примере ламетов продемонстрировали следующую дилемму. С одной стороны, хроническая тенденция к разделению и рассеиванию сообщества; с другой – формирование механизмов политического контроля, которые призваны сдерживать этот раскол и способствовать экономической динамике, более соответствующей предельному потенциалу общества.

Здесь мы рассмотрим этот аспект первобытной политической экономики лишь кратко и схематично.

Всё зависит от политического отрицания центробежной тенденции, естественная склонность к которой присуща ДСП. Иначе говоря (и при прочих равных условиях), приближение к производительному потенциалу, достигаемое любым обществом, представляет собой сочетание двух противоборствующих политических принципов. С одной стороны, это заложенное в ДСП центробежное рассеяние, само по себе выступающее чем-то вроде спонтанного механизма поддержания мира; с другой стороны, это согласие, которое могут устанавливать доминирующие институты иерархии и объединения, чей успех измеряется, напротив, концентрацией населения. Разумеется, речь идет не только о тех, кому принадлежит власть в племени, и не только об их вмешательстве в первобытное рефлекторное расщепление племени. Кроме того, интенсивность заселения территории зависит от отношений между сообществами, которые могут поддерживаться как с помощью браков и линиджей, так и установленной властью. Моя задача в данном случае – лишь обозначить проблему: для каждой политической организации характерен свой коэффициент плотности населения, а следовательно (в сочетании с параметрами окружающей среды), и определенная интенсивность использования земель.

Второй аспект общей проблемы – воздействие политии на домашний труд – я рассмотрю более подробно. Отчасти это связано с доступностью большего объема этнографических данных. Можно даже выделить некоторые формальные характеристики структуры лидерства, подразумевающие разную степень производительности домохозяйств, – данный момент позволяет рассчитывать на то, что анализ будет выполнен в координатах профиля социальной интенсивности. Но прежде, чем переходить к этим типологическим изысканиям, следует для начала рассмотреть структурные и идеологические средства, при помощи которых власть в первобытных обществах реализуется в производственной сфере.

Воздействие политической системы на домашнее производство чем-то напоминает воздействие системы родства. Но в таком случае организация власти не отличается от порядка родства, а ее экономический эффект лучше всего понимать как радикализацию функции родства. Из системы родственных связей не были выключены даже многие крупнейшие африканские вожди (не говоря уже обо всех без исключения вождях Полинезии), и именно этот момент позволяет понять как экономику их политических действий, так и политику их экономики. Поэтому я намеренно исключаю из данного рассмотрения монархов (kings) и государства в подлинном смысле этого слова, обращаясь только к тем обществам, где монархом является само родство (kinship is king), а «монарх» – это лишь занимающий самое высокое положение сородич (kinsman)[111]. В лучшем случае здесь мы имеем дело с «вождями» (chiefs) в надлежащем смысле слова, а вождество (chieftainship) представляет собой политическую разновидность порядка родства (kinship) – в свою очередь, власть монарха (kingship) обычно является основанной на родственной разновидности политического порядка (государства). Кроме того, всё, что можно утверждать о наиболее развитой форме племенного лидерства – вождестве, – является plus forte raison [с еще большим основанием – франц.] справедливым и для остальных типов племенных лидеров: все они занимают те или иные позиции в сети родства и благодаря ей. При этом экономическая роль вождя как структурно, так и идеологически и практически является лишь разновидностью морали родства. Лидерство здесь представляет собой высшую форму родства, а следовательно, и высшую форму реципрокности и щедрости. Этот момент повторяется в этнографических описаниях любых первобытных обществ, вплоть до дилемм, порожденных обязательствами вождей проявлять щедрость. Вот что, например, сообщает Леви-Стросс о бразильском народе намбиквара:

Вождь должен не только хорошо выполнять свою задачу, но и стараться – и группа в этом смысле на него рассчитывает – выполнять ее лучше, чем другие.

Как ему это удается? Первым и самым важным инструментом власти является щедрость. Щедрость – существенный атрибут власти у большинства примитивных народов, особенно в Америке; она играет важную роль даже в тех первобытных культурах, где всё имущество составляют простейшие предметы. Хотя вождь не пользуется материальными привилегиями, он должен иметь под рукой запасы пищи, инструментов, оружия и украшений, которые – пусть даже самые скромные – приобретают значительную ценность в условиях всеобщей нищеты. Если у отдельного человека, семьи или же у всей группы появляется какое-то желание или потребность в чем-то, они обращаются к вождю, чтобы тот решил их проблему, поэтому щедрость является тем достоинством, которое желают видеть у нового вождя. Щедрость – та неизменно затрагиваемая струна, от звучания которой зависит степень признания. Учитывая это, можно было не сомневаться, что всё подаренное вождю будет полностью роздано его «подданным». Вожди были моими лучшими информаторами; понимая всю сложность их положения, я всегда их щедро вознаграждал, но редко мой подарок оставался в их руках дольше нескольких дней. Когда после нескольких недель совместного проживания я прощался с группой, аборигены уже были счастливыми обладателями топоров, перочинных ножей, бус и т. д., в то время как вождь обычно оставался таким же бедным, как и в момент моего прибытия. Всё, что он от меня получил (а это значительно превышало то, что в среднем доставалось рядовому члену группы), у него уже выманили (Леви-Стросс, 1999 (1961): 409).

Тот же мотив звучит и в жалобе таитянского вождя-жреца Хааманимани миссионерам, прибывшим на корабле «Дафф»[112]:

«От вас я слышу, – говорит он, – множество пароу (речей) и множество молитв Эаторе (Богу), но вы почти не даете мне топоры, ножи, ножницы или одежду». В том-то и дело, что всё им получаемое он тут же раздает своим друзьям и прихлебателям, – потому-то, несмотря на все многочисленные подарки, которые он получал, ему нечего было показать, кроме глянцевой шляпы, пары штанов и старого черного пальто, отороченного красными перьями. И это расточительное поведение он оправдывает тем, что, не поступай он так, ему никогда было бы не сделаться королем (sic) и даже не остаться сколько-нибудь значительным вождем (Duff Missionaries, 1799: 224–225).

Эта благожелательная вовлеченность лидера в процесс распределения и накапливаемая им в процессе политическая энергия порождаются самим полем родства, в рамках которого он действует. В определенном смысле это вопрос престижа. Поскольку общество социально организовано вокруг родственных отношений, в моральном плане оно ориентировано на щедрость, поэтому всякий, кто проявляет великодушие, автоматически заслуживает всеобщего уважения. Щедрый вождь является образцом среди сородичей. Но на более глубоком уровне щедрость вождя представляет собой форму принуждения. Эскимосы говорят, что «дары создают рабов, так же как кнуты создают собак». Обычное для любого общества, это принуждение усиливается там, где доминируют нормы родства. Поскольку родство является социальным отношением реципрокности, взаимной помощи, щедрость является актом наложения долга: пока дар остается без ответа, его получатель оказывается в долгу по отношению к дарящему. Экономическое отношение между дарящим и получателем дара эквивалентно политическому отношению между лидером и его последователем[113]. В этом состоит рабочий принцип – а точнее, действующая идеология.

«Идеология» как таковая с самого начала обнаруживается в противоречии с более крупным идеалом, в который она вписана – с идеалом реципрокности. Ранговые отношения, верные тем свойствам общества, которые они не смогут упразднить, всегда компенсаторны. Они осмысляются в координатах баланса, «готовности оказать взаимопомощь», «постоянной реципрокности»[114]. Но в строго материальном смысле отношения не могут одновременно характеризоваться и «реципрокностью», и «щедростью», обмен не может быть одновременно эквивалентным и неравным. Таким образом, перед нами именно «идеология», поскольку «великодушие вождя» должно игнорировать обратный поток благ от людей к вождю – возможно, рассматривая этот поток как нечто причитающееся вождю, – иначе это исключает проявление его щедрости. Либо же (или кроме того) эти ранговые отношения маскируют материальный дисбаланс – возможно, рационализируемый другими формами компенсации, – из опасения подорвать реципрокность. Как мы еще увидим, материальные дисбалансы действительно существуют и, в зависимости от конкретной системы, образуются за счет одной из сторон – лидера или людей. Однако сочетание нормы реципрокности с реальностью эксплуатации не является характерным отличием первобытной политической экономики от любой другой: во всем мире «реципрокность» является исконной (indigenous) категорией эксплуатации[115].

С теоретической точки зрения идеологическая двойственность позиции вождя, для которой одновременно свойственны щедрость и реципрокность, прекрасно отражает противоречие первобытного нобилитета – противоречие между властью и родством, неравенство, возникающее в обществе дружественных отношений. Неравенство, конечно же, оказывается единственным выходом из ситуации, и в целом благотворным, а единственным обоснованием власти становится ее бескорыстие. Иными словами, в экономическом смысле это распределение благ от вождей в пользу народа, которое углубляет зависимость последнего и одновременно ее нивелирует, оставляя единственно возможную интерпретацию распределения благ от народа к вождям в виде фазы в цикле реципрокности. Идеологическая двойственность функциональна. С одной стороны, этика щедрости вождей благословляет неравенство, с другой – идеал реципрокности отрицает, что неравенство имеет какое-либо значение[116].

В каком бы виде ни воплощалась эта идеология вождества, она не допускает одного – экономической замкнутости ДСП на самом себе. «Щедрость» вождя должна создавать стимулы для производства, выходящие за рамки обычных целей домашнего жизнеобеспечения. Пусть даже эти стимулы действуют только в собственном домохозяйстве вождя, в более или менее общем масштабе тот же самый эффект будет оказывать реципрокность межранговых отношений. Политическая экономика не сможет выжить при столь ограниченном уровне использования ресурсов, который обеспечивает удовлетворительное существование домашней экономики.

Итак, мы возвращаемся к исходному пункту: политическая жизнь является стимулом для производства. Однако этот принцип проявляется в разных масштабах. Далее мы рассмотрим некоторые вариации политических форм, которые, судя по всему, подразумевают различия в производительности домашней экономики. Для начала обратимся к характерным для Меланезии укладам, связанным с фигурой бигмена.

В открытых системах статусной конкуренции наподобие тех, что преобладают в Меланезии, экономическая влиятельность возникает прежде всего из амбиций претендующих на статус бигменов. И их собственный труд, и работа членов их домохозяйств значительно интенсифицируется. Вот как описывает Иэн Хогбин одного предводителя «мужского клуба»[117] в Бусаме (Новая Гвинея):

Чтобы пополнять свои запасы продовольствия, ему приходится работать усерднее, чем всем остальным. Тот, кто претендует на почести, не может почивать на лаврах – он должен постоянно устраивать пышные пиры и укреплять свою репутацию. Все признают, что ему приходится трудиться с утра до вечера, – говорят, что «его руки никогда не отрываются от земли, а лоб постоянно покрыт пóтом» (Hogbin, 1951: 131)[118].

Ради накопления запасов и демонстрации щедрости меланезийский лидер, как правило, пытается увеличить трудовые ресурсы своего дома. Одним из возможных решений здесь является полигиния: «Одна женщина отправится в огород, другая пойдет за дровами, третья будет ловить рыбу, а еще одна будет готовить, пока муж громко зовет многих людей кайкай [поесть]» (Landtman, 1927: 168). Чаяновская линия здесь явно начинает испытывать политическое отклонение: вопреки правилу, некоторые из наиболее эффективных групп работают больше всех. Однако бигмен быстро превосходит узкие рамки самоэксплуатации. Тщательно распределяя свои ресурсы, восходящий лидер распоряжается богатством так, чтобы другие становились его должниками. Выходя за пределы своего домохозяйства, он формирует круг последователей, чья продукция может быть направлена на достижение его амбиций. Таким образом, процесс интенсификации производства сопряжен с реципрокностью обмена. Например, у лакалаев [Новая Гвинея] бигмен, намеревающийся покровительствовать мемориальным празднествам и успешно заниматься торговлей за пределами своей деревни,

должен не только сам демонстрировать усердие, но и призывать к нему других. Ему полагается иметь группу последователей. Ее формирование происходит легче, если бигмену посчастливилось иметь множество младших родственников, чьим трудом он фактически распоряжается. Если же у него нет этого преимущества, то он должен приобретать последователей, беря на себя ответственность за благополучие более дальних сородичей. Бигмен становится привлекательной фигурой как для старших, так и для младших родственников, если проявляет все необходимые качества ответственного лидера, должным образом спонсирует празднества от лица своих детей, демонстрирует готовность раскошелиться для выполнения обязательств перед родственниками, оплачивает магические ритуалы и танцы для своих детей, берет на себя любое посильное бремя <…>. Младшие сородичи завоевывают поддержку бигмена, когда добровольно помогают ему в его начинаниях, с радостью откликаются на его призывы к работе и угождают его желаниям. Именно бигмена, а не иного старшего родственника они всё более склонны рассматривать как попечителя, которому можно вверить свое благосостояние (Chowning, Goodenough, 1965–1966: 457).

Затем, опираясь на локальную группу сторонников, имеющих экономическую заинтересованность в его начинаниях, бигмен приступает к последней, наиболее масштабной в социальном плане стадии воплощения своих амбиций. Он полностью спонсирует или вносит серьезную долю средств в проведение крупных общественных празднеств с раздачей еды, выходящих за рамки его круга, с целью утвердить свое положение – «составить себе имя», как говорят меланезийцы, – в обществе в целом. Поскольку

цель владения свиньями и связанное с этим благосостояние заключается не в накоплении или периодической демонстрации имущества, а в его использовании. Совокупный эффект принимает вид громадного циркулирующего потока, в который включаются свиньи, перья и раковины. Движущей силой этого потока выступает репутация, которую можно приобрести благодаря показному участию в этом процессе <…>. «Большие люди» или «сильные люди» народа кýма [Новая Гвинея], <…> распоряжающиеся значительным богатством, являются предпринимателями в том смысле, что контролируют перемещение ценных вещей между кланами – они преподносят новые дары за собственный счет и решают, стоит ли участвовать в подношениях других. Их прибылью от этих манипуляций является укрепление репутации <…>. Цель заключается не просто в том, чтобы разбогатеть или даже вести себя, как могут только богачи, – цель в том, чтобы прослыть богатым среди других (Reay, 1959: 96).

Личная карьера бигмена имеет общее политическое значение. Честолюбивый бигмен является средством, с помощью которого сегментарное общество – «ацефальное»[119] и раздробленное на небольшие автономные сообщества – преодолевает эти расколы (по меньшей мере временно), в результате чего появляются более широкие сферы взаимодействия и более высокие уровни кооперации. Заботясь о собственной репутации, меланезийский бигмен становится связующим звеном в племенной структуре.

Не следует думать, будто наличие бигменов меланезийского типа является необходимым компонентом сегментарных обществ. Таким же связующим звеном выступают и вожди индейских деревень северо-западного побережья, но если их потлачи с пиршествами напоминают погоню за престижем многих меланезийских лидеров, то отношение вождя к внутренней экономике совершенно иное. У индейцев северо-западного побережья вождь является главой линиджа, и этот статус неизбежно предоставляет ему определенное право на групповые ресурсы. Вождь не обязан обосновывать личные притязания при помощи механизма самоэксплуатации, поставленной на службу другим людям. Еще больший контраст являет собой сегментарное общество, способное обходиться только минимальными связями между своими составными частями, либо, как в знаменитом случае сегментарной линиджевой системы у нуэров[120], отношения между локальными группами устанавливаются преимущественно и автоматически по кровному родству, без необходимости прибегать к дифференциации между мужчинами.

Пример нуэров выступает альтернативой сегментарной политике личной власти и признания – управление осуществляет структура, анонимно и негласно. В классических сегментарных линиджевых системах лидерам приходится довольствоваться в лучшем случае локальной значимостью, которая, возможно, подтверждается иными атрибутами, помимо щедрости. Отсюда следует интересный вывод: для обществ сегментарного линиджа характерен более низкий коэффициент интенсивности, чем для меланезийской политии.

Меланезийская система допускает и другие умозрительные соображения. Карьера меланезийского бигмена не только контрастирует с племенами, как имеющими, так и не имеющими правителей. Бигмен, переходя от щедрой самоэксплуатации к накоплению, основанному на реципрокности, совершает переход между двумя формами экономической власти, которые в других системах проявляются по отдельности и, судя по всему, обладают неравным экономическим потенциалом. Самоэксплуатация – разновидность изначальной, недоразвитой «экономики уважения» – часто встречается в автономных локальных группах племенных обществ (примером такого типа является «вождь» у намбиквара) и наиболее характерна для стоянок охотников и собирателей:

Среди бушменов никто не стремится выделяться, но у Томá это стремление зашло дальше многих других. У него почти не было имущества, а всё, что оказывалось в его руках, он раздавал. Он был хорошим дипломатом, поскольку в обмен на добровольно принятую бедность завоевал уважение всех в окру́ге (Thomas, 1959: 183).

Подобная власть имеет очевидные ограничения, как экономические, так и политические, – и одно устанавливает пределы для другого. Политически ангажированным является только домашний труд, находящийся под непосредственным контролем лидера. Он может расширять трудовые ресурсы собственного домохозяйства (до определенного предела, например, при помощи полигинии), однако ни структура, ни чувство благодарности фактически не гарантируют лидеру возможности распоряжаться производством других семейных групп. Такая разновидность politique, когда излишки одного домохозяйства используются с выгодой для других, наиболее близка к идеалу благородной щедрости, но при этом является наиболее слабой экономической моделью лидерства. Ее главной силой является притяжение, а не принуждение, и сфера действия этой силы принципиально ограничена людьми, которые находятся в непосредственном личном контакте с лидером. Ведь в условиях простых и «капризных» технических средств «фонд власти» лидера, используя термин Бронислава Малиновского, снабжающийся лишь трудом немногих, быстро скуднеет и исчерпывается. Кроме того, неизбежно слабеет и политическая эффективность этого фонда – влияние, оказываемое его распределением, – поскольку последнее чрезмерно расширяется в социальном пространстве. Таким образом, наибольшие дивиденды влияния накапливаются в локальной когорте в форме уважения, обусловленного бескорыстной щедростью. Однако в результате никто не попадает в зависимость от другого, и этому уважению приходится конкурировать со всеми остальными разновидностями уважения, в том числе межличностного. Соответственно, в относительно простых обществах экономика не обязательно представляет собой доминирующий базис власти: по сравнению с возрастным статусом или личными качествами и способностями – от владения магией до ораторского искусства – политическая роль экономики может быть ничтожна.

На другом полюсе располагается вождество (chieftainship) в прямом смысле слова – в том виде, в каком оно сформировалось, например, на островах Полинезии, среди кочевников внутренних регионов Азии и многих народов Центральной и Южной Африки. Эта система подразумевает полный контраст экономических и политических форм: место самоэксплуатации лидера, работающего в поте лица, занимает обязательство отдавать ему должное, которое порой сопровождает представление, что сам вождь не должен нести никакого груза – его достоинство требует, чтобы несли его самого. Вместо личного уважения обнаруживается структурная директива, а вместо щедрости, не становящейся реципрокностью, – реципрокность, не становящаяся щедростью. Это различие имеет институциональный характер. Оно заключается в формировании иерархических отношений внутри локальных групп и между ними, рамочной политической структуры в пределах той или иной территории, поддерживаемой системой вождей (крупных и мелких), которые контролируют сегменты большего и меньшего порядка и все подчиняются одному верховному вождю. В этих пирамидальных обществах совершается процесс интеграции локальных групп, лишь наметившийся у бигменов Меланезии и невообразимый для ценящих престиж охотников. Однако эти общества остаются архаичными (primitive). Их политический каркас обеспечивают группы сородичей, однако условием их организации становится формальный лидер. Теперь люди устанавливают свою власть над другими через личное взаимодействие – они приходят к власти, которая заключается в формальной позиции, в организованном согласии с привилегиями вождя и организованных средствах их поддержания, включая особый контроль над товарами и услугами подвластного населения. Труд и его продукты заведомо оказываются обязательствами людей. Располагая таким фондом власти, вождь может позволить себе действительно широкие жесты щедрости – от личной помощи до масштабной поддержки коллективных церемониальных или экономических начинаний. Поток благ, циркулирующих между вождями и людьми, приобретает цикличность и непрерывность:

Престиж вождя (маори) определялся тем, что он по собственному усмотрению мог распоряжаться различными благами, в особенности едой. Это, в свою очередь, способствовало бóльшим поступлениям, которые позволяли вождю демонстрировать гостеприимство, – его последователи и родственники снабжали его отборными подарками <…>. Помимо обильных развлечений для путешественников и посетителей, вождь свободно раздаривал блага своим последователям. Этим он обеспечивал их преданность и платил им за преподнесенные дары и оказанные личные услуги <…>. Именно так поддерживалась реципрокность в отношениях между вождем и народом <…>. Благодаря накоплению и его обладанию добром и последующей щедрой его раздаче он был способен стимулировать <…> значимые для племени начинания. Вождь выступал чем-то вроде канала, по которому перемещались блага, и концентрировал эти блага лишь ради того, чтобы вновь излить их щедрым потоком (Firth, 1959a: 133).

В более развитых формах вождества, к которым маори не относятся, это перераспределение не лишено материальных выгод для вождя. В виде исторической метафоры это выглядит так: если сначала претендент на лидерство жертвует свое добро во благо других, то в конце другие (так или иначе) отдают свое добро во благо вождя.

В конечном итоге идеалы реципрокности и щедрости вождя начинают служить обманчивым прикрытием для подчиненного положения народа. Великодушный вождь возвращает сообществу лишь то, что сам от него получил. Можно ли назвать это реципрокностью? Возможно, вождь возвращает не всё. Однако реципрокность этого цикла не отличается от ситуации, когда маленький ребенок дарит отцу рождественский подарок, купленный на деньги отца. Тем не менее этот семейный обмен обладает социальной эффективностью – равно как и перераспределение, которое осуществляет вождь. Кроме того, если принять во внимание распределение во времени и разнообразие перераспределяемых благ, то люди могут оценить конкретные выгоды, которые иначе были бы недоступны. В любом случае материальный остаток, который порой достается вождю, не является основным смыслом данного института. Смысл заключается во власти, остающейся у вождя благодаря богатству, которое он отдал в руки народа. Если взглянуть на это более широко, то вождь, поддерживая таким образом благосостояние сообщества и организуя его деятельность, создает коллективное благо, превосходящее возможности домашних групп этого общества, взятых по отдельности. Вождь учреждает общественную (public) экономику, которая превосходит сумму составляющих ее домохозяйств.

Но это коллективное благо достигается за счет домохозяйств-участников. Антропологи слишком часто и механистически связывают возникновение вождества с производством излишков (см., например: Sahlins, 1958). Однако в историческом процессе эта связь была по меньшей мере взаимной, а в функционировании первобытного общества дело обстояло, скорее, наоборот. Лидерство постоянно порождает излишки домашнего производства. Развитие системы рангов и вождества становится pari passu [в равной мере – лат.] развитием производительных сил.

Иначе говоря, выдающаяся способность увеличивать и диверсифицировать производство есть у тех политических порядков, которые отличаются развитыми представлениями о вождестве. Здесь я вновь приведу примеры из Полинезии. Во-первых, потому, что в предшествующих работах я утверждал об исключительной производительности полинезийской политии по сравнению с меланезийской (Салинс, 2018 (1963)). А во-вторых, потому, что некоторые полинезийские общества, в особенности гавайские, доводят первобытное противоречие между домашней и общественной экономиками до острого кризиса – явное свидетельство их несоответствия, а также экономических и политических ограничений для обществ, основанных на родстве.

Сравнение с Меланезией не только подчеркнет достижения Полинезии в совокупном объеме производства, но и продемонстрирует, что под эгидой правящих вождей полинезийцы занимали и осваивали некогда маргинальные территории. Решающим фактором в этом процессе часто выступали хронические конфликты между соседними вождествами. Конкуренция, вероятно, объясняет примечательную тенденцию: культура создает инверсию естественной среды. Многие относительно бедные части гористых островов Полинезии эксплуатировались более интенсивно. Увидев контраст между юго-восточной, полуостровной частью Таити и плодородным северо-западом этого острова, Андерсон, один из офицеров экспедиции Джеймса Кука, одобрительно высказался в духе Арнольда Тойнби: «Это демонстрирует, что даже изъяны природы <…> полезны для совершенствования человека в ремесле и искусстве» (цит. по: Lewthwaite, 1964: 33). Еще более известным примером, связанным с Таити, является интеграция в вождества, расположенные на этом острове, близлежащих атоллов. Здесь присутствовала политическая комбинация настолько разных экономик, что в Меланезии и даже в других частях Полинезии они сформировали основу совершенно иных культурных систем. Самым известным примером является Тетиароа – «Пальмовый берег Южных морей». Эта группа из 13 коралловых островов, расположенных в 26 милях к северу от Таити, была занята людьми вождя округа Пау для разведения морепродуктов и выращивания кокосов, а также там находились источники воды для таитянской аристократии. Запретив жителям Тетиароа выращивать любые культуры, кроме кокосов и таро, вождь Пау вынудил их постоянно обмениваться с Таити. Однажды Кук, решив устроить карательную акцию против вождя, захватил 25 каноэ, которые направлялись из Тетиароа с грузом вяленой рыбы. «Даже в шторм миссионеры (с корабля „Дафф‟) насчитали сто каноэ на берегу (Тетиароа), куда аристократия прибыла пировать и отъедаться, а их суда возвращались „с богатствами, достойными флотилии галеонов‟» (Lewthwaite, 1966: 49).

С другой стороны, можно напомнить о впечатляющем развитии возделывания таро на Гавайских островах, отличавшемся масштабом, разнообразием и интенсивностью: 250–350 сортов таро, пригодных для выращивания в разном микроклимате; крупные ирригационные сети (например, в долине Вайпио на острове Гавайи, был единый комплекс размером три мили в длину и от трех четвертей до одной мили в ширину); ирригация, впечатляющая сложностью работ по строительству канав и защитных сооружений (канал в Ваймеа, Кауаи, огибает скалу на протяжении 400 футов [120 м] на высоте до 20 футов [6 м] над уровнем моря, а в долине Калалау волнорез, сложенный из огромных валунов, защищает от моря широкий участок прибрежных равнин); к другим примечательным примерам ирригации относилось использование крошечных участков почвы среди каменистой лавы и террасирование узких ущелий в глубине гор, «где даже минимальное доступное пространство отвоевывалось людьми». Прибавьте к этому специализацию методов сельского хозяйства для множества типов экологических ниш, различных типов лесов, а также выращивание таро на заливных полях и «грязевой метод» чинампа (плавучие огороды) на болотах[121].

Связи между полинезийским вождеством и интенсификацией производства можно проследить в глубь веков. Как минимум на Гавайях политическая трансформация периферийных территорий уходит корнями в легендарное прошлое, когда вождь своей властью мог выжимать воду из камней. В западной части долины Кеанаэ на острове Мауи находится полуостров, который выдается в море на милю, значительное расстояние, лишенное экологического смысла, – и этот бесплодный и каменистый участок без естественной почвы знаменит тем, что на нем были высажены целые акры таро. Согласно преданию, это чудо сотворил старый вождь, чье имя ныне забыто:

Из-за постоянных войн с народом ваилуа он решил, что ему нужно больше плодородных земель, которые можно обрабатывать, больше еды и больше людей. Поэтому вождь заставил всех своих людей (тогда они жили в долине и спускались на полуостров только для ловли рыбы) работать – таскать землю в корзинах из долины на этот мыс, образованный лавой. На перенос и укладку почвы и насыпей, окружавших клочки земли, ушло много лет. Именно так в Кеанаэ появились орошаемые низины (Handy, 1940: 110).

Не исключено, что за этим гавайским преданием нет реальной истории. Тем не менее оно отражает подлинную историю Полинезии парадигматически, и вся археологическая последовательность развития Маркизских островов, представленная, например, в работе Роберта Саггса (Suggs, 1961), является лишь другим ее примером. Вся доисторическая эпоха Маркизских островов показывает то же взаимодействие между соперничающими долинами, власть вождей и занятие периферийных районов островов с их последующим освоением.

Присутствуют ли на Гавайях или Таити свидетельства политических кризисов, сопоставимых с эпизодом на Тикопии, который описывали Фёрс и Спиллиус? Иными словами, можно ли обнаружить там аналогичные обнажающие кризисы, которые наглядно демонстрировали бы вертикальное противоречие между экономикой домохозяйства и властью вождя, подобно тому, как у тикопийцев кризис выявил горизонтальное противоречие между домохозяйством и родственными отношениями? Голод на Тикопии имеет определенное отношение к обоим вопросам, поскольку ураганы 1953 и 1954 годов не только потрясли структуру родства, но и едва не свергли власть вождей. По мере сокращения запасов продовольствия экономические отношения между вождями и населением ухудшались. Традиционные обязательства перед лидерами кланов перестали соблюдаться, и воровство из огородов вождей «стало почти неприкрытым». Как выразился тикопиец по имени Па Нгарумеа, «когда земля под ногами прочна, люди с уважением относятся к тому, что принадлежит вождю, но когда наступает голод, люди не замедлят поживиться его добром» (Firth, 1959b: 92). Кроме того, реципрокный обмен благами у тикопийцев был единственным существенным способом политического диалога, и его крах означал, что вся система политической коммуникации оказалась под вопросом. Тикопийская полития стала дестабилизироваться. Между вождями и народом возник раскол, воскресив мрачные предания – Спиллиус называет их «мифами», – о том, как в прошлом вожди массово изгоняли с острова людей, когда оказывалось невозможным пополнить запасы продовольствия. Нынешним вождям эта идея казалась невероятной, но одно частное собрание влиятельных тикопийцев невольно спровоцировало массовую мобилизацию жителей района Фэа, – один заклинатель духов предупредил их о заговоре вождей, и люди стали вооружаться, чтобы дать отпор (Firth, 1959b: 93; Spillius, 1957: 16–17). Антагонизм всё же не дошел до предела: политическое сознание простонародья оставалось неразвитым, а вся власть принадлежала вождям. Схватка не состоялась – более того, тикопийцы не были готовы к народному восстанию в его классической форме. Опасность исходила как раз от вождей. Все тикопийцы до конца признавали за вождями их традиционную привилегию – право на сохранение жизни, даже если придется умереть кому-то другому, и несмотря на то, сколько еды будет украдено у народа. В результате политический кризис на Тикопии закончился, не успев созреть[122].

Теперь перейдем к рассмотрению Гавайев, где можно проследить конфликты в целом того же типа, увенчавшиеся успешным восстанием. Формулировка «в целом того же типа» подразумевает, что эти конфликты порождали противостояние между властью вождя и интересами домохозяйств, – но при этом важно учитывать и различия. На Тикопии политическая напряженность была вызвана внешними факторами – она не проистекала из нормального функционирования местного общества, которое в обычных условиях вполне жизнеспособно, а была результатом природной катастрофы. При этом кризис на Тикопии структурно мог произойти в любой момент, на любом этапе развития системы. Это политическое потрясение имело экзогенный, аномальный и исторически недетерминированный характер. Между тем восстания, которыми славились исторические предания гавайцев, были исторически обусловлены. Они являлись результатом нормального развития гавайского общества, причем представляли собой нечто большее, чем эндогенный феномен, поскольку происходили неоднократно. Кроме того, представляется, что эти смутные периоды не могли случиться на любой исторической стадии – напротив, они свидетельствуют о зрелости полинезийской системы, о доведении ее противоречий до кульминационного момента. Гавайские восстания выявляют структурные ограничения.

В древние времена верховные гавайские вожди независимо руководили в пределах одного острова либо части одного из более крупных островов, а иногда отдельных районов соседних островов. Данные вариации сами по себе являются частью проблемы: предания подробно повествуют о тенденции к увеличению и сокращению владений вождей, которые сначала расширялись путем завоеваний, но затем неизбежно вновь разделялись в ходе восстаний. При этом существовал другой, связанный с описанным цикл, так что смена одного цикла запускала второй. Правящие вожди демонстрировали склонность «присваивать слишком много полномочий», то есть подвергать своих людей экономическому угнетению. Вождям приходилось идти на это в условиях, когда их политические владения расширялись, несмотря на свои обязательства как членов и предводителей рода заботиться о благосостоянии людей. Впрочем, с исполнением этих обязательств у вождей возникали сложности даже в те моменты, когда масштабы их политий были невелики.

Причина в том, что управление даже средними по размеру владениями оказывало серьезное давление на труд и имущество простых людей. Население было разбросано по обширной территории, а средства транспорта и связи были примитивными. Кроме того, вождь не обладал монополией на применение силы. В таких условиях ему приходилось решать разнообразные проблемы своего правления организационными методами, при помощи определенной административной структуры – раздутого политического аппарата, который пытался справиться с разрастанием объема задач путем увеличения численности исполнителей. Одновременно этот аппарат экономил свои скудные реальные силы при помощи показного потребления, которое столь же устрашало народ, сколь и превозносило вождей. Между тем материальное бремя, порождаемое свитой вождя с ее атмосферой показной роскоши, ложилось, разумеется, на плечи простых людей. И в особенности тех, кто находился ближе всего к верховной власти – в пределах реальной транспортной досягаемости и действенной угрозы санкций. Гавайские вожди, по-видимому, осознавали логистическое давление, с которым приходилось справляться населению, и придумали несколько способов его облегчить. Наиболее примечательным из этих способов были завоевательные кампании, направленные на расширение базы данников. В случае успеха этих начинаний во владения вождя включались отдаленные и недавно покоренные внутренние районы, однако бюрократические издержки правления, похоже, увеличивались быстрее, чем поступления, поэтому победоносный вождь лишь наживал внешних врагов, что способствовало усугублению внутренних беспорядков. Периодически циклы централизации и чрезмерных поборов достигали своего апогея.

Гавайские предания содержат указания на интриги и заговоры против правящего вождя, затевавшиеся его приспешниками на местах, возможно вступавшими в сговор с подданными из удаленных территорий[123]. Восстания всегда поднимали влиятельные вожди, имевшие, разумеется, собственные причины бросить вызов верховному владыке и обладавшие возможностью это сделать, выступая частным воплощением более масштабного недовольства. Восстание могло принимать форму дворцового переворота с убийством всего двора или вооруженной борьбой, либо происходило и то и другое. А затем, как выразился один этнолог, не лишенный поэтического таланта, гавайцы сидели на земле, скрестив ноги, и рассказывали печальные истории о смерти своих монархов:

Многие короли приняли смерть от рук народа, потому что притесняли макаайнана (простых людей). Вот имена королей, которые лишились жизни из-за жестоких поборов с простолюдинов. Коихала был казнен в Кау, в связи с чем этот район получил название Виер. Кока-и-ка-Иани был алии (вождем), которого жестоко казнили в Кау <…>. Эну-нуи-каи-малино был алии, которого тайно умертвили рыбаки в Кеахуолу в Коне <…>. Король Хакау был убит человеком по имени Уми в долине Вайпио в Хамакуа, остров Гавайи[124]. Короля Лоно-ика-макахики изгнал народ Коны <…>. Именно поэтому некоторые из древних королей испытывали глубокий страх перед народом (Malo, 1951: 195)[125].

Важно, что ответственность за смерть тиранов брали на себя люди, наделенные властью, и вожди. В таком случае восстание не было революцией – на смену одному свергнутому вождю приходил другой. Избавляясь от правителей-угнетателей, система не устраняла базовые противоречия, не преодолевала себя и не трансформировалась, а наоборот, продолжала свое цикличное движение в рамках существующих институций. Но поскольку требовалось заменить плохого (занимавшегося поборами) вождя на хорошего (щедрого), то у восстания были приличные шансы на успех. Результатом восстаний, вероятно, становился распад обширных политических владений, поскольку непокорные окраины отвоевывали независимость. Это приводило к децентрализации вождества и снижению его экономического веса. Власть и угнетение возвращались в низшую точку – на какое-то время.

Эпичность гавайских преданий маскирует вполне закономерные причины восстаний. Политический цикл имел выраженную экономическую базу. Крупные конфликты между могущественными вождями и их территориями представляли собой транспонированные формы сущностных конфликтов вокруг домашнего труда и вопроса о том, использовать ли его относительно умеренно для обеспечения пропитания домохозяйств или более интенсивно в рамках политической организации. Право вождей облагать домашнюю экономику податями не оспаривалось. Проблема заключалась, с одной стороны, в ограничении этого права обычаями, которые устанавливались существующей структурой, а с другой – в регулярных злоупотреблениях этим правом, вызванных неотложной структурной необходимостью. Гавайское вождество дистанцировалось от народа, но никогда окончательно не разрывало с ним родственных отношений. Эти первобытные узы между правителем и подвластными ему сохраняли силу, а вместе с ними сохранялась и обычная этика реципрокности и щедрости вождя[126]. Как сообщает Дэвид Мало, у верховных гавайских вождей имелись огромные склады, выступавшие «средством поддержания народа в умиротворении, чтобы он не покинул короля». В ином случае продолжение этого фрагмента было бы примечательным образцом политического цинизма: «…подобно тому, как крыса не уходит из кладовой, <…> где она рассчитывает раздобыть себе еду, люди не покинут короля, пока полагают, что в его складах есть пища» (Malo, 1951: 195).

Иными словами, бремя, которое вождь налагал на экономику домохозяйства, имело моральный предел, соответствовавший конфигурации отношений родства в обществе. В определенных масштабах это было его долгом, но сверх того становилось произволом. Принятая организация устанавливала приемлемое распределение труда между сектором вождя и домашним сектором, а также надлежащее соотношение между правом вождя удерживать имущество и перераспределением имущества между людьми. Дисбаланс допускался в определенных пределах. Кроме того, следовало соблюдать правила. Изъятие силой не считалось даром по обычаю, а причитающееся вождю не могло быть награблено. У вождей были собственные земли для обеспечения пропитания, а также регулярные многочисленные дары от народа. Когда люди вождей-правителей отбирали у населения свиней и грабили их хозяйства, «макаайнана были недовольны таким поведением короля», видя в нем «тиранию» и «злоупотребление властью» (Malo, 1951: 196). Вожди демонстрировали большую склонность эксплуатировать макаайнана: «Их жизнь была полна работы на износ, <…> им часто приходилось отправляться выполнить ту или иную работу для хозяина земли» (Ibid. P. 64). Однако вождю требовалось проявлять осторожность, поскольку „в прежние времена народ воевал с дурными правителями‟». Таким образом, описанная система устанавливала и поддерживала предел интенсификации домашнего производства политическими средствами и в общественных целях.

Мало, Сэмюэл Камакау и другие хранители гавайских преданий привычно называли верховных вождей «королями» (kings). Однако проблема заключалась именно в том, что королями они не были. У гавайских вождей еще не произошел структурный разрыв с народом в целом, поэтому их неуважение к морали родства вызывало лишь массовое недовольство, а при отсутствии монополии на применение силы всеобщее недовольство обычно обрушивалось на них самих. В сравнительной перспективе главный недостаток гавайской политической организации состоял в ее архаичности (primitiveness): она еще не была государством, и ее дальнейшее развитие могла гарантировать только эволюция в этом направлении. Гавайское общество обнаружило пределы своих возможностей по наращиванию производства и усилению политии – и этот порог, которого оно достигло, но не смогло переступить, был границей самого первобытного общества.