Стихи, шокирующие язык как общественный код: замечательно, конечно, но это всегда будет ограничено рамками декламации или публикации в малотиражном журнале. Язык достигает социальной значимости только в своих институционализированных способах выражения и формах представления. Поэтому логично распространить подрывную работу над языком и на эти формы. Дадаизм усиливает игру с языком, выявляя то, что посредством этого языка совершается[399].

Уголовные процессы, например. В 1967 году группа авторитетных немецких профессоров – Якоб Таубес, Эберхард Лэммерт, Петер Вапневски, Петер Сонди – собираются выступить в качестве экспертов на судебном процессе. Они намерены продемонстрировать художественные приемы, использованные в листовках «Коммуны I», которую прокуратура обвиняет в подстрекательстве к поджогу универмага. Приемы, по их мнению, восходящие к эстетике между футуризмом и сюрреализмом. Интеллектуалы 1968 года всегда использовали судебные процессы для разоблачения речевых актов, риторики системы правосудия. Берлинским дадаистам в свое время это не удалось. Из-за манекена офицера со свиной головой и сатирического изображения рейхсвера в графике Гросса на ярмарке дадаистов 1920 года против них были выдвинуты обвинения в клевете. Стратегия защиты в то время: это была всего лишь шутка. Стратегия, разочаровавшая и разозлившая Курта Тухольского, наблюдавшего за этим судебным процессом: «Признание вины спасло Гросса, но стало сокрушительным ударом для него самого и его друзей. Это и есть ваша защита? Вы имели в виду не это?»[400]

В Париже эта театрализованная форма показательного процесса полностью присваивается. Андре Бретон предъявляет обвинение Морису Барресу, изобличая влиятельного писателя и кумира своей юности в отказе от прежних идеалов и симпатиях к национализму и консерватизму. Это не шутка. Это должен быть настоящий суд, и Бретон изучил, как подобное работает. Подсудимый присутствует в качестве марионетки, Бретон же, конечно, судья. Тцара вызывается как свидетель, но он не скрывает, что думает обо всём этом спектакле: «Я совершенно не доверяю правосудию, даже правосудию, отправляемому дадаистами». Он – сам себе государство, сам себе страна, со своими подданными и армией. Он ускользает от инквизиторской казуистики допроса, проводимого Бретоном, и в конце поет небольшую дадаистскую песенку, формально здесь неуместную. «Пейте воду! Ешьте телятину!» («Buvez de l'eau. Mangez du veau»).

Язык газет и публичных заявлений – еще одна форма актуализации стихии общественной речи, которую присвоили дадаисты. Иоганнес Баадер уже зарекомендовал себя как главный пропагандист благодаря многочисленным заявлениям в прессе, например требованию присудить ему восемь Нобелевских премий. Однако помимо этого дадаисты культивировали технику целенаправленной дезинформации, блефа в прессе.

Прибегая, вероятно, к таким же мистифицирующим языковым трюкам, Ханс Арп описывает один из мифов, лежащих в основе подобного блефа. Как и многие другие дадаистские мифы, он разворачивается в Café Odeon в Цюрихе. Группа людей вокруг Арпа и Тцара занята всевозможными измышлениями, Арпу нравится осенившая его идея самодостаточного трубящего червя, живущего в самодельных трубах, и он патетически обращается к своим коллегам: «Вставайте, дадаисты, давайте заревем изо всех сил, чтобы двуногие плевательницы, разбившись вдребезги, упали со своих болтливых башен и поддались мужскому и женскому климаксу»[401]. Возможно, Арп даже взобрался на стул, чтобы усилить ярость своего обращения, но всё втуне, бунтарская искра не разгорается. Никто не поддерживает идею с ревом? Что ж, вот вам другая идея: давайте разошлем в газеты ложные новости. И они выдумывают «сенсационную дуэль» между Арпом и Тцара в Рехальпе, которая разворачивается исключительно в газетах, с опровержениями от людей, которых Арп и Тцара просто вообразили своими секундантами. Вальтер Сернер и его друг Кристиан Шад привезут дадаизм в Женеву, организуют там выставки и Большой Дада-бал. Но женевский дадаизм существует в основном благодаря сфабрикованным Сернером газетным новостям.

Междометия – это козыри, писал Хюльзенбек. Существует устный жанр, в котором такое междометие распространяется на весь речевой акт, стремясь лишь к тому, чтобы сохранить разрыв между двумя значениями. Это разговор о современном искусстве, каким его практиковал Тцара в свои цюрихские годы. Такой разговор стремится не объяснить художественное произведение, а, скорее, воссоздать в медиуме языка порождаемое произведением замешательство или несостоятельность любого толкования. И когда художественная политика проводится посредством выставочного каталога, она обычно осуществляется ex negativo. В каталоге Дада-ярмарки 1920 года Херцфельде говорил о долге художников способствовать и дальше разложению мира, в остальном отвергая любые требования в пользу артистического дилетантизма. Для кёльнских дадаистов выставка в Кёльнском художественном объединении стала возможностью расправиться в каталоге со всевозможными культовыми фигурами от искусства: «Сезанн жует жвачку». «Грюнвальд переваривает желтый зуб Ван Гога», «Фаллустрада экспрессионистов истощает запасы лецитина всей возделанной и известной брюшной стенки», «инкассо касса Пикассо» и т. д. В 1921 году в Париже проходит выставка Ман Рэя, каталог представляет собой дружеский сборник коротких эссе его коллег-дадаистов, различающихся по степени абсурдности, но одинаково хвалебных. Бретон в этом дружеском кругу отсутствует: такое фантазирование без смысла далось бы ему в любом случае с трудом. Между тем у него созрел план. Когда он ранее организовывал выставку работ Макса Эрнста в Париже, его статья в каталоге не пыталась отделиться от искусства Эрнста. Напротив, она связывала его со своей техникой письма, которую он вскоре назовет сюрреализмом.

Тем временем выставочные проекты превратились в театр военных действий. Еще один социолект, которым мастерски владели дадаисты, были дрязги и препирательства по вопросам интеллектуальной собственности и посмертной славы соответственно. Пикабиа не нравится то, во что превращает дадаизм группа Бретона. Он использует письмо от Кристиана Шада, который ставит под сомнение роль Тцара в основании дадаизма и обвиняет его в воссоздании значительной частью его дада-манифеста, столь высоко ценимого в Париже, набросков Вальтера Сернера, чтобы объявить о закате дадаизма и заполнить целые спецвыпуски своего журнала 391 резкими оскорблениями и тирадами. Тцара самостоятельно организует международную групповую выставку «Салон Дада», а выставка Ман Рэя, организованная им совместно с Бретоном, должна продемонстрировать, что дадаизм дееспособен и без Пикабиа. В 1921 году наступает некоторая передышка, Тцара встречается с Арпом и Эрнстом в Тироле. Там под открытым небом рождается еще один манифест. Пикабиа, называющему себя «веселым парнем», приписывают изобретение почти всего: «Funny guy изобрел дадаизм в 1899, кубизм в 1870, футуризм в 1867 и импрессионизм в 1856 году»[402]. Но даже Тироль не может его спасти – к тому времени, как прибывает Бретон, Тцара уже уехал. Ему приходится наблюдать, как Бретон созывает «Международный конгресс по установке директив и защите современного духа». Поскольку Бретон справедливо опасается, что Тцара может саботировать эту возобновившуюся после суда над Барресом недадаистскую операцию по отбору, он совершает ошибку, публично предостерегая от интриг «жаждущего славы шарлатана», человека, «известного как пропагандист „движения“ из Цюриха, имя которого не заслуживает упоминания и который больше не соответствует никакой современной реальности»[403].