Итак, кризисное совещание в салоне Жермен Эверлинг, где они и так собираются каждое воскресенье: Пикабиа и Тцара, которые там, собственно, живут, – один, когда в хорошем настроении, блестящий артист, второй – блестящий источник идей, когда тема не слишком отдаляется от Дада, – и между ними любимая собачка Эверлинг с бодлеровским пограничным расстройством, пребывающая между радостью и меланхолией [398]. Здесь и зарождаются все последующие дадаистские розыгрыши, в этом-то и проблема.

Дада имел оглушительный успех в Париже. Тцара, только что прибывшего в город, три мушкетера берут на первый же литературный утренник журнала Littérature. После чтения стихов заслуженными мэтрами и показа картин Пикабиа (которые уже вызвали явный ажиотаж) настала очередь молодого поколения. Арагон зачитывает стихотворение Тцара, и тут зрителям сообщают, что автор здесь собственной персоной. Тцара выходит на сцену и читает – неважно что! – да хотя бы и последнюю речь писателя и депутата Леона Доде. Бретон и Арагон заглушают речь Тцара колокольчиками за кулисами с единственной целью – продемонстрировать, что Тцара физически присутствует здесь, в Париже. Начало Дада положено.

Две недели спустя в зале Гран-Пале, где обычно проводился Салон независимых, состоялось первое тщательно спланированное Дада-мероприятие. Интерес был огромным, поскольку в анонсе обещали участие Чарли Чаплина. Вместо этого было представлено немало дадаистских манифестов – в соответствующем номере Littérature их насчитывается двадцать три. К тому времени аудитория уже знала, чего ожидать: репутация Дада была такова, что никто всерьез не стал бы жаловаться на отсутствие Чаплина. Тем не менее само количество экстравагантных и экстравагантно представленных манифестов вызвало бурные дебаты. В более скромном составе дадаистов пригласили на следующий день в клуб Фобур, чтобы те разъяснили свою позицию перед левыми интеллектуалами, синдикалистами и другими политически активными деятелями, а несколько дней спустя – выступить перед представителями рабочего класса в Народном университете Фобур Сен-Антуан. Возможно, это не идеальная аудитория для читки дадаистских текстов, но и в целом дальше так продолжаться не может.

Большинство собиравшихся в салоне Эверлинг недовольны заметно нарастающим повторением, без конца обновляющимися формулировками всё той же бессмысленности – какой бы блистательной она ни была. Самому Тцара, в отличие от других, проблема столь глубокой не видится. Он далек от завершения экспериментов с новыми перформансами бессмысленности, у него в запасе еще несколько цюрихских номеров. В конце концов, он достаточно долго занимается превращением перформанса в такое искусство, которое самим своим исполнением ставит себя под сомнение. Еще одно приключение мсье Антипирина – одна из тех вещей, которые Тцара может придумать из ничего. Поэтому на следующем мероприятии, проходящем в театре Дома творчества, где когда-то состоялась легендарно нашумевшая премьера «Короля Убю» Жарри, абсурдные фрагменты перемешиваются с декламацией по-прежнему многочисленных манифестов. Шоу отвечает духу места: публика наслаждается, получив ожидаемый ею отменный шумный скандал. На следующей вечеринке, в зале «Гаво» (Gaveau), помимо привычных уже помидоров и яиц на сцену летели даже бифштексы – это стало возможным благодаря спонтанной договоренности, достигнутой во время антракта, с соседней мясной лавкой. Оглушительный успех.

Но может ли это продолжаться бесконечно? Очередные манифесты, очередное приключение Антипирина, очередной захватывающий скандал? Для Тцара это не худший вариант, его хватит еще на какое-то время. Но Бретон настаивает на следующем шаге. В 1921 году он инициирует новую фазу движения, которая придаст ему сил и четко очертит его границы. Как и Тцара несколькими годами ранее в Цюрихе, он хотел бы превратить прихоть в художественное течение. Но делает он это не играючи, как Тцара. Первым делом он устраивает суд над литературой.