Трое молодых людей в Париже – дружелюбный и чувствительный Луи Арагон, нервный, раздражительный, но вместе с тем грациозный Филипп Супо и строгий, кажущийся авторитарным Андре Бретон – намерены восстать против своих литературных учителей, они хотят создать новую форму литературы в духе великих аутсайдеров, таких как Альфред Жарри, Рембо, Лотреамон или Жак Вашé.

Они долго подбирают название для своего будущего журнала и, отбросив множество версий, называют его Littérature. Разумеется, в ироническом смысле, отсылая к заключительной строке стихотворения Верлена «Поэтическое искусство», с выраженным в ней пренебрежением: «Всё прочее – литература». Но эта ирония распознается не сразу. В самом деле, первый номер – пока лишь как бы холодный запуск проекта: «Tabula Rasa. Я всё смёл. Всё готово. Я облекаюсь в наготу на этой девственной земле под этим небом, что предстоит заселить заново»[390]. Но этот текст принадлежит Андре Жиду, среди авторов номера также Поль Валери, Макс Жакоб, Блез Сандрар, Андре Сальмон – впечатляющая когорта влиятельных фигур современной французской литературы. Революция или даже смена поколений обычно свершается иначе.

И всё же эти трое делают немало для того, чтобы встряхнуть литературный истеблишмент и обрести собственный голос. Ответы на опрос «Почему вы пишете?» они публикуют, ранжируя их по степени сформулированной в них малозначительности творчества. А осенью 1919 года публикуют в своем журнале «Магнитные поля», первые эксперименты Супо и Бретона с многообещающей техникой автоматического письма. Постоянно ища способы придать новые импульсы парижской литературной сцене, в начале 1920 года они загораются идеей проводить регулярные дневные представления, литературные утренники. И тут внезапная весть: Тристан Тцара в городе! Тот самый Тцара, что ошарашил всех своим манифестом в третьем номере Dada: Бретон, например, обнаружил в нем все нигилистические, дендистские, разрушающие язык черты своего недавно умершего друга Жака Вашé.

«Вашé достиг мастерства в искусстве „придавать всему ничтожное значение“»[391], – пишет Бретон, мифологизируя покойного. Написано Вашé было немного, и Бретон публикует лишь несколько писем, которые приобретут среди поздних сюрреалистов поистине культовый статус. Вероятно, все помнили наизусть его лаконичные фразы о полном безразличии к себе в послевоенной жизни: «Я буду охотником где-то в Америке, вором, исследователем, шахтером или землемером – бар в Аризоне (виски, джин и коктейли?), прекрасные леса, пригодные для вырубки, и эти, знаете, красивые бриджи для верховой езды, и автоматический карабин в руке, – гладковыбритым и с такими красивыми одинокими руками. Закончится всё это пожаром, уверяю вас, или в салуне, после того как я разбогатею… Well»[392]. Искусство Вашé состояло в жестах отказа, о которых распространялся Бретон: «Я мечтаю о хороших, довольно резких эксцентрических выходках или о хорошей забавной афере ценой множества человеческих жизней, и всё это – в легком облегающем спортивном костюме; видите эти красивые открытые туфли гранатового цвета?»[393] По словам Бретона, самой успешной аферой Вашé стала его собственная смерть: самоубийство от передозировки, в которое он втянул еще и двух товарищей.

Итак, мушкетеры в чрезвычайном волнении направляются в гостиную Эверлинг: сможет ли Тцара стать достойной заменой Вашé? Удастся ли ему подбавить жару в культурные и языковые затеи Парижа?