Между тем Виланд Херцфельде и его брат настолько вдохновлены творчеством Георга Гросса, что ради его продвижения наконец-то воплощают в жизнь план создать собственный журнал. Конечно, есть Die Aktion Франца Пфемферта, но Пфемферт как воинствующий пацифист находится под особым надзором цензуры, а Шикеле со своими Die weissen Blättern – слишком далеко от Швейцарии. Получить лицензию на издание журнала в военное время затруднительно, но эту проблему можно обойти, воспользовавшись старым, уже не функционирующим журнальным названием, по сути, как пустой оболочкой. Такая возможность появляется с журналом Neue Jugend.

«После полуторагодового перерыва мы выпускаем седьмой номер журнала Neue Jugend, объясняя это тем, что содержание предыдущих выпусков больше не отражает наших нынешних взглядов», – пишет Херцфельде в первом номере за июль 1916 года, который он программно открывает стихотворением Иоганнеса Р. Бехера «К миру». Но начало работы журнала оказывается неудачным. Херцфельде недоволен: он хочет публиковать не только литературные произведения, но не может найти ни одной философской или политической статьи, которая удовлетворяла бы его запросам. Специальный выпуск, полностью посвященный Теодору Дойблеру, симптоматичен для этой ситуации. Хотя Дойблер и уважаемый покровитель Херцфельде и неизменный участник вечеров Neue Jugend, его тексты больше не соответствуют тому, что хотел бы пропагандировать Херцфельде. А потом еще вмешался прежний редактор, добавив в номера вопреки договоренности материалы, ослабляющие политическую позицию журнала. Так что, с отсылкой к названию романа Эльзы Ласкер-Шюлер, братья Херцфельде основывают издательство Malik и, помимо ежемесячного журнала, запускают второе издание – еженедельник, который они могут формировать, опираясь исключительно на собственное ви́дение. В последнем «старом» номере они объявляют об этих переменах: «Необходимость более точного освещения сотрудниками Neue Jugend текущих культурных и политэкономических вопросов, а также более тщательного рассмотрения любой критики современной коммерчески успешной литературы и искусства, включая ту, что пытается проникнуть в наши публикации, побудила издательство подготовить второе издание журнала. То, к чему стремится и что хочет выразить редакция Neue Jugend, будет по-прежнему содержаться в ежемесячных номерах. Но там, где дело доходит до самообороны и сокрушения врага, даже если он, возможно, находится в наших рядах, и нам придется, вопреки общепринятым взглядам и убеждениям, использовать локти, второе издание сумеет реагировать острее и оперативнее»[278].

Этот текст не подписан как заявление, но в нем, очевидно, поработал локтями Франц Юнг. Он публикуется внутри этого выпуска под псевдонимом с эссе о Распутине. Франц Юнг был членом мюнхенской группы «Тат» вместе с Леонгардом Франком и Оскаром Марией Графом, но его важнейшим ориентиром в мюнхенской богеме был Отто Гросс. На примере круга Эмми Хеннингс мы уже наблюдали, сколь захватывающе действует революционная психология Гросса на современников. Юнг, однако, воспринимает обещание революции буквально и хочет проделать «подготовительную работу» для грядущего общественного переворота, как тот понимался в психоанализе Гросса. Он задумывает основать с Гроссом журнал, и, когда Гросса признает недееспособным и забирает отец, Юнг начинает беспрецедентную кампанию в защиту своего друга – в первую очередь в журнале Лейбольда и Балля Revolution. В итоге он в одиночку подготавливает выпуск журнала Die freie Strasse[279](см. с. 174).

В Берлине Юнг захаживает в мастерскую Людвига Мейднера, но только чтобы напиться – в ближний круг богемной тусовки он не входит. Он необщителен. Честно говоря, он скорее асоциален: этакий грубый Мефистофель, жестокий и безжалостный. Но это, собственно, его установка на предстоящую борьбу. Кто бы не чувствовал себя одиноким в мире, который еще не создан для настоящего общества? «Иногда рядом со мной нет никого, за кого можно (и хотелось бы) ухватиться. Животные убегают, а камни почти всегда остаются безответными», – вспоминает Юнг, но это даже хорошо. Малейшая жалость и сочувствие, прояви их к нему сейчас хоть кто-то, привели бы лишь к банальным компромиссам. Юнг хочет большего. Он хочет не жизни, а «вживания», благодаря которому человеческое сообщество могло бы возникнуть вновь в самом прямом смысле слова. Тогда «„я“ перенесет смерть или судороги оставшихся миллиардов живых существ в единении с ними»[280]. Но до тех пор действует другое правило: «Я презираю братство, общность и затихающие конвульсии многовековой музыки государства»[281].

Gegen den Besitz! (нем. «Против собственности!»)

Обложка журнала Die freie Strasse, № 9

Редакторы номера: Рауль Хаусман, Иоганнес Баадер

Берлин, 1918

Но как туда попасть, каким образом свершится этот переворот? Юнг хочет проникнуть в рай с другого хода. Общество, по его мнению, невозможно как некое организованное сосуществование множества людей. Скорее, оно возникает из максимально разросшегося числа эгоизмов. «Вокруг враги» – название короткого текста Юнга, и это название описывает его представление об утопии. Ибо всякое бытие, основанное на взаимовыручке, – всего лишь идеология; следует, напротив, до предела усилить различия, «дифференцировать противостояние так, чтобы оно больше не становилась программой. 〈…〉 Наконец, всегда говорить „нет“ и „нет“! Пусть все говорят „нет“. Все, кто запредельно вживается в жизнь и в этом переживании всё еще (должен оставаться) одинок»[282].

Скачок к полному отказу неожиданно обращается в скачок к формированию нового сообщества, к своего рода антиобщественному договору. Юнг концентрирует этот скачок от индивидуума к сообществу в грандиозном обещании: «Но кто-то придет, и это будем „Мы“». В зоне напряжения между индифферентностью и различием Юнг – это как бы взорвавшийся Фридлендер. И нужно непременно учитывать, что он взорвал себя сам.

Вот так выглядит мир в Берлине в первые годы войны и незадолго до нее. Или, скорее, вот как выглядит мир, каким его представляло, воображало и принимало в качестве партнера по борьбе молодое поколение Берлина того времени.