Борис Константинович Зайцев – русский писатель, переводчик, один из последних крупных представителей Серебряного века русской литературы.
Зайцев родился и вырос в дворянской семье. Единственным и главным увлечением будущего писателя с детства являлась литература. Именно ей он решает посвятить свою жизнь. В 20 лет Зайцев вошел в московский литературный кружок «Среда», объединявший таких знаменитых писателей, как Н. Телешов, М. Горький, Л. Андреев, В. Вересаев. Одновременно Зайцев, подобно другим русским писателям, философам, богословам, «открыл» для себя В. Соловьева, который стал тем пророком, который пробудил в Борисе первые ростки веры. Ведь вырос он в семье атеистической, позднее вспоминал: «Наша семья не была религиозна. По тому времени просвещенные люди, типа родителей моих, считали все «такое» суеверием и пустяками».
В молодости Зайцев, как практически все, подвергся влиянию «передовых идей». Студентом он восторженно встретил революцию 1905 года. Но уже в Первую мировую войну его мировоззрение изменилось. Он пошел учиться на офицера, хотя военная среда, казарма и муштра ему были чужды. О себе он говорил: «Я был офицер-шляпа. Шляпа – это значит безнадежно штатский и безнадёжно невоенный человек». Он считал, что война – это расплата всех за совершенные грехи. Летом 1917 года Зайцева направили обучаться артиллеристскому делу. Но не успев попасть на фронт, он подхватил сильное воспаление легких и пролежал в Москве месяц. Оправившись от болезни, писатель опять поехал в имение к родителям, а тут – Октябрьский переворот и гражданская война.
Б.К. Зайцев. 1920-е гг.
В революционные годы Зайцеву было суждено пережить личную трагедию: уже в первый день Февральской революции был убит на посту его племянник, офицер Измайловского полка, загородивший дорогу обезумевшей толпе, ворвавшейся во двор казарм. В конце 1919 года вместе со многими молодыми офицерами по обвинению в контрреволюционном заговоре был расстрелян и приемный сын Зайцева. Имение и землю у семьи отобрали, и Зайцевым предложили: мужу-писателю – стать писарем в исполкоме, а его жене – «здоровой бабе» – отправиться на лесозаготовки.
Вместе с матерью, женой и дочерью писатель перебрался в Москву. На всё, что происходит в России, Зайцев откликается циклом лирических эссе, написанных в 1918–1922 годах: «Уединение», «Улица Св. Николая», «Белый свет», «Душа», в которых пытается раскрыть вечный, вневременной смысл русской трагедии. В тихих словах писателя звучит призыв не к мести, но к любви: «Усмотрю ли брата в звере?» Но Зайцев ни в коем случае не оправдывает убийц и преступников, захвативших власть в стране. Он в эти страшные годы не довольствуется одним лишь созерцанием и рефлексией над происходящим. В 1921 году он избирается председателем Союза российских писателей, становится членом Комитета помощи голодающим Поволжья, что затем завершилось арестом, обвинением в контрреволюционной деятельности с последующими допросами на Лубянке и… тяжелой болезнью.
И эта болезнь привела к их спасению: «В 1922 году я чуть не умер, заразившись сыпным тифом. Это дало повод упросить правительство, Каменева, выпустить меня с семьей в Берлин на лечение». И вот наконец они вырвались из большевистского ада, окончательно. Стали частью эмигрантского сообщества.
Сначала он жил в Берлине, а потом переехал во Францию, где произошла его встреча с И. Буниным, И. Шмелевым, Д. Мережковским и А. Куприным. Полвека Б. Зайцев прожил в Париже, где написал книгу «Преподобный Сергий Радонежский», биографии Чехова и Тургенева, много рассказов и книгу воспоминаний о России «Золотой узор». Своей писательской зрелости Зайцев, по собственному признанию, добился именно за границей: «Я рано начал писать, но зрелости художнической достиг поздно. Все, что написал более или менее зрелого, написано в эмиграции. И ни одному слову моему отсюда не дано было дойти до Родины. В этом вижу суровый жребий, Промыслом мне назначенный. Но приемлю его начисто».
Первым крупным произведением Зайцева, написанным в эмиграции, стал роман «Золотой узор». В нем попытка автора постигнуть причину случившейся в России революционной трагедии, указать на ее истоки. Писатель рассказывает о русских интеллигентах, рисует картины их довоенной жизни – праздной, пустой, безответственной; затем – война, революция, изгнание и тот нравственно-духовный перелом, который свершается в душе у героев. Безусловно, роман имеет автобиографическую основу. В нем явственно звучит мотив покаяния, признания своей вины за происшедшее в России. Это суд автора над собой, своим поколением, во многом несущим ответственность за случившееся. Пройдя через все испытания и беды, в конце книги главные герои приходят к Церкви. И в этом – отражение судьбы самого писателя и многих других русских судеб.
Тема вины и покаяния продолжает звучать и в других произведениях Зайцева. Так, в очерке «В пути» он вновь указывает на утомление, распущенность и маловерие как в верхах, так и среди интеллигенции как на одну из причин случившейся в России смуты: «Тяжело вспоминать. Дорого мы заплатили, но уж, значит, достаточно набрались грехов. Революция – всегда расплата. Прежнюю Россию упрекать нечего: лучше на себя оборотиться. Какие мы были граждане, какие сыны России, Родины?»
Как и Шмелев, Зайцев возвращался к изображению трагедии революции и Гражданской войны на протяжении всего своего творчества. Так, в очерке «Спас на Крови» автор вспоминает всех тех, кто был безвинно замучен, расстрелян в страшные революционные годы. Но писатель верит в то, «что в новую Россию (а она грядёт!), как встарь, придётся вновь идти со словами милосердия и человечности». И в этой новой России будут найдены, собраны останки всех жертв и «соединены в одну, воистину, теперь братскую могилу и над ней возведен храм Спаса на Крови».
Коснулся Зайцев в своем творчестве и крымской трагедии 1920 года. Так, в своих очерках он приводит свидетельство очевидца о тех днях в Крыму, которое перекликается с самыми страшными страницами «Солнца мертвых» Шмелева: «По ночам их выводили голых, в зимнюю стужу, далеко за скалу, выдававшуюся в море, и там, ставя над расщелиной, стреляли, затем закидывали камнями всех вперемежку – застреленных и недостреленных. А спасавшихся бегством стреляли где попало, и трупы их валялись зачастую у самых жилищ наших, и под страхом расстрела их нельзя было хоронить».
Важной ступенью в творческом пути Бориса Зайцева стала книга «Преподобный Сергий Радонежский» (1924). В этой книге Зайцев преследовал некую «сверхзадачу» – доказать всему Западу духовную высоту русского православного национального характера, способного не только на разрушение и кровопролитие. Эта книга заканчивается своеобразной апологией России созидательной: «Если считать – а это очень принято – что «русское» – это гримаса, истерия и юродство, «достоевщина», то Сергий – явное опровержение. В народе, якобы лишь призванному к «ниспровержениям» и разинской разнузданности, к моральному кликушеству и эпилепсии, – Сергий как раз пример, любимейший самим народом, – ясности, света прозрачного и ровного… Через пятьсот лет, всматриваясь в его образ, чувствуешь: да, велика Россия. Да, святая сила ей дана».
В поисках православных основ и духовного преображения в 1927 году писатель совершает паломничество на Святую гору Афон, а в 1935 году посещает Валаамский монастырь, принадлежавший тогда Финляндии. Итогом этих поездок явились книги очерков «Афон» (1928) и «Валаам» (1936), ставшие одними из лучших описаний этих святых мест в литературе XX столетия.
При общем падении духовности и забвении веры на Родине такие писатели-изгнанники, как И. Бунин, И. Шмелев и Б. Зайцев, продолжали следовать вечным ценностям, которые, несмотря ни на что, после крупных социальных катаклизмов и революционных потрясений вернулись на русское духовное поле, в пространство русского православного мировоззрения и мироощущения.
21 января 1972 года русский писатель в возрасте 90 лет скончался в Париже и был похоронен, как и большинство его соотечественников-эмигрантов, на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. В наше время творчество замечательного русского писателя наконец-то стало известно на родине.