Конечно, я заглянул в заметку на букву «П» – о Путине. Раз Вардван о нем пишет, получается, что он с ним тоже встречался и, как говорится, на дружеской ноге. Но встречался, конечно, не в тайге – не на рыбалке и охоте (Путин, похоже, и не охотник): туда Вардвана бы и близко не подпустили. Нет, он задавал вопросы по горячке (журналистский жаргон) – горячей линии. Книга «ИмЯнной указатель» тогда писалась, а сам он прорвался в число участников (избранных), чтобы помочь племяннице из Уфы. Ей перестали платить пенсию по инвалидности… «Путин (в прямом эфире) был возмущен, потребовал от властей Башкирии разобраться с таким безобразием. Буквально на следующий день Диане вернули пенсию».

И вот книга написана; издана им на собственные деньги (наверное, нашлись и меценаты: Роза Озера Ван обладает удивительным умением их выискивать, выкликать из тьмы неизвестности, увлекать и привлекать).

О Путине в ней сказано, что обычно говорят в горячке, но на этот раз не по горячей линии, а от разгоряченного воображения. «Для кого-то он все: “Есть Путин – есть Россия!” Для меня он – новый фюрер».

Ну, это как-то даже и неумно. И немного смешно. Почему-то представляется Вячеслав Тихонов (Штирлиц) в эсесовской форме, единственный истинный национал-социалист на весь фильм, как сказал о нем мой друг Владимир Микушевич.

Неумно, смешно или, иными словами, ерунда – та самая, которую Вардван приписывает Владимиру Личутину, прозаику с Севера, недавно выпустившему (на пожертвования меценатов) свое собрание сочинений: в этом смысле он Вардвана общелкал, обогнал, обскакал: «Не знаю, пишет ли он быстро, медленно, но говорит торопливо. И часто ерунду несет про Русь, про русское (это национальное самодовольство и Василия Белова как писателя параличом разбило, хотя “Привычное дело” остается дивной по таланту повестью). Язык Личутина куда разумнее и интереснее, чем ум».

Вот и вышло две ерунды, как в одном китайском стихотворении (перевод мой):

Свою заметку о Личутине Вардван заканчивает словами: «В 2007-м я неожиданно встретил Личутина в вагоне метро, поздоровался; он почему-то испугался, уж точно не обрадовался. Две остановки вместе молча проехали, мне раньше было выходить. Шел и думал про Личутина… Чего он испугался? Я ведь просто хотел сказать ему спасибо».

А испугался он как раз той самой ерунды – чего-то вроде: Путин – новый фюрер. Он же вовсе не фюрер, а наш русский государственный деятель со своими исканиями, прозрениями, заблуждениями и ошибками, достоинствами и недостатками. Их-то и надо сопоставлять и анализировать, вникая в характер эпохи, соотношение политических сил и прочее, прочее, а не уподобляться дворовой ребятне, для которой каждый, у кого кепка козырьком вперед (а не назад), – либо беляк, либо фашист.

Побывал я у Вардвана дома – в однокомнатной квартире на улице Марины Расковой, неподалеку от метро «Динамо», знаменитого стадиона и швейной фабрики «Вымпел». На этой станции метро я не был много лет, а тут пришлось, и вот снова увидел ее, до боли и сладкого удушья (горло перехватило) знакомую мне по детству: особенно белые гипсовые спортсмены в медальонах и сквозная подсветка мрамора в нишах – поверху и откуда-то изнутри, словно свет иллюминаторов батискафа, таинственно пронизывающий морскую глубину. Мне, пятилетнему, казалось, что дальше этой станции уже ничего нет, земное пространство обрывается в бездну, кишащую чудовищами.

На швейной фабрике «Вымпел» работала моя мама – не швеей, а начальником цеха. Меня она по утрам возила с собой и сдавала в фабричный детский сад – сдавала как штучный, упакованный, обвязанный крест-накрест шерстяными платками товар, сонного, еще не пробудившегося от сладостной дремы, спавшего на ходу.

В саду у меня был свой шкафчик, а в нем – сатиновый халатик, который я надевал, чтобы не загваздать свою одежду: ее тогда берегли. Помню большие кубики со сквозными круглыми дырами (чтобы насаживать на штыри). Дома каждый из нас играл в маленькие кубики, а все вместе (младшая группа!) мы играли в большие, символ коллективизма. Кормили нас супами, котлетами и сладкими кашами с озерцом варенья посередине – только облизывай ложку.

Я рассказываю об этом, чтобы показать (наглядно продемонстрировать), что у меня было благополучное детство – в отличие от Вардвана, неблагополучного ребенка. Вардван родился в Уфе, куда эвакуировали семью, и о своем шкафчике, халатике, больших коллективных кубиках, супах и кашах даже и не мечтал.

– Уже когда я вырос, мать мне рассказывала, что нас поселили в семью железнодорожных ревизоров. Они жили вдвоем, жена и муж, у них была большая комната, а у нас какая-то каморка, но и из этой каморки они нас с радостью бы выселили, если бы не советская власть. Ревизоры по очереди ездили в рейсы. А однажды так случилось, что они закрыли свою комнату на висячий замок и укатили оба. Видно, кто-то заболел из других ревизоров. На этот замок мы поглядывали с недобрым чувством. Нам ли не знать, что у наших хозяев все было, потому как люди, чтобы куда-то уехать, отдавали все: хоть золото, хоть еду. И они этим пользовались – нажирались и напивались. Мы же в это время голодали… И вот мать воспользовалась тем, что хозяев долго не было, и открыла каким-то гвоздем замок. Вхожу, говорит, как в пещеру Али-Бабы – столько там продовольствия и всякой жратвы. Навалом! Висят окорока, но целиком ведь его не украдешь, а если отрежешь кусочек, сразу будет видно. Там и колбасы, и бочка топленого масла. Мать растерялась. Говорит, не знаю, как что-нибудь незаметно украсть, и тут увидела мешок с картошкой.

Вардван мне долго рассказывал, что мешок этот был завязан на множество узлов, с разных сторон, причем вымоченной веревкой, которая, высыхая, становилась как каменная. Мать, развязывая проклятую веревку, обломала все ногти. К тому же картошка была посыпана изодранной в клочья газетой: возьмешь одну картофелину, и сразу провалится вниз обрывок газеты.

– Когда мать мне это рассказала, я подумал: вот вырасту, приеду в Уфу, найду этих людей и убью их, а заодно изведу всю мордву и татар, кои нас тогда окружали. Но ревизоры умерли до того, как я повзрослел. А насчет мордвы мать мне сказала, что благодаря им мы и выжили и свои первые слова я, наполовину армянин, наполовину русский, произнес по-мордовски.

У Вардвана дома нет ни шкафов, ни буфетов, ни вольтеровского кресла – одни книги по стенам, и тоже не в шкафах, а в книжных полках, поставленных одна на другую: тронь – и обрушатся, сойдут со всеми книгами, как горная лавина. Есть еще письменный стол, самый обычный и простенький, без резьбы и суконных врезов, а над столом – фотографии близких ему людей. Пишет же он не за этим столом, а за обеденным, на кухоньке, где и повернуться-то негде, но в тесноте ему почему-то уютнее.

В прихожей – зеркало, оставшееся еще со времен Маргариты, умершей внезапно, здесь же, на кухоньке. Позвала: «Вардванушка, что-то мне плохо. Разотри мне ногу» – и умерла. Тромб закупорил вены.

Я спросил Вардвана, что у него дома особенного, необычного. Он показал мне комиссарскую кожанку двадцатых годов и щепочку от Ноева ковчега. Кожанка, ручаюсь, настоящая, а насчет ковчега Вардван, великий выдумщик, понятно, слукавил, хотя, может быть (я допускаю), эта щепочка и впрямь была послана ему как зачинателю альманаха «Ной»: вот два Ноя и сошлись в этой щепочке.

И еще одна забавная, не без привкуса некоей пикантности деталь. Вардван, бесстрашный оппозиционер и противник существующей власти, трогательно робеет и страшится власти домоуправленческой. Он чуть было не отказался от нашей встречи из-за того, что эта грозная и кровожадная власть – посредством вывешенного у подъезда объявления – велела оставаться дома, поскольку на этот день была назначена проверка газовых труб или чего-то в этом роде.