Пока я надписывал «Любку», Вардван тоже украсил автографом свою книгу: «Лёня, целую жизнь (42 года) мы вместе. Дай Бог и дальше». Я его попросил:

– Будь добр, пометь, пожалуйста, в скобках, что сегодня – последний день ИЖЛТ.

Роза Озера Ван воззрел на меня с нескрываемым удивлением, глазами «улыбчивого меланхолика», как сам он выразился о своем друге Хазанове.

– Почему последний?

– Да уж так вышло… Образование теперь всего лишь платная услуга. Кроме того, есть установка – все маленькие, негосударственные вузы постепенно уничтожить, а то в свое время пооткрывали и теперь не знают, что с ними делать.

– От кого сие исходит? Чья это инициатива?

Я назвал автора сего фантасмагорического проекта, бывшего президента России, а до этого – преподавателя, попавшего в политику прямо с университетской кафедры. Во всяком случае, я слышал такое мнение, будто наводить порядок в высшем образовании поручено ему.

После этого мы разговорились, как принято между литераторами, если не гуляющими по садам Академа (или Патриаршим прудам), то сидящими за столиком «Шоколадницы» в ожидании заказанной пиццы, свежевыжатого сока и зеленого чая (зеленый выбран потому, что я в свое время написал книгу о китайском поэте Ду Фу, а Вардван – о его старшем современнике Ли Бо).

Я запальчиво наскакивал на систему образования, вернее, платных образовательных услуг, призванных воспитывать не личность, а грамотного потребителя – покупателя супермаркета. Это казалось мне острейшей проблемой, или, как говорили во времена натуральной школы, язвой общества. И сколько ныне таких незалеченных язв: социальное неравенство, обнищание народа, упадок общедоступной медицины, пенсионная реформа и прочее, прочее.

Критикуй! Борись! Звони если не в вечевой, то в герценовский колокол! Ведь это то самое обостренно социальное, против чего восставали наши революционеры – и Герцен, и Белинский.

Но Роза Озера Ван мои призывы воспринял с прохладцей. На бывшего президента он возлагает свои надежды, связанные с одним из проектов. И вскрывать язвы общества, решать внутренние (нутряные) проблемы России, что-то улучшать и усовершенствовать, похоже, не собирается.

Он брал не изнутри, а извне, мыслил в духе основного вопроса политологии, которую изучал на университетской скамье, – вопроса о власти. И мыслил как оппозиционер, что я, впрочем (избави бог), не осуждаю, а очень даже поддерживаю, поскольку в обществе должна быть оппозиция, и университетская профессура всегда считала своим долгом критиковать власть, что вменял себе в обязанность, скажем, профессор всеобщей истории, основатель женских курсов, тайный советник, гласный городской думы и вообще государственный человек Владимир Иванович Герье, не раз высказывавшийся на эту тему.

Недаром в справке из архива Департамента полиции о нем так и сказано: «принадлежит к числу убежденных защитников критического взгляда на существующий общественный строй и современные университетские порядки». И это Владимир Герье со всеми его должностями и титулами? Так его надо сразу арестовать, лишить всех званий и наград, сослать куда-нибудь в тмутаракань или даже подальше!

Но вот не арестовывали и не ссылали, поскольку «критический взгляд» необходим – как тогда, так и сейчас. Правда, тут есть одно различие, весьма существенное: тогда не было грантов, а были убеждения. Сейчас же убеждений-то почти и не осталось – разве что в таких, как Вардван. Или я ошибаюсь?

После этого вопроса мой сюжет, коего я придерживаюсь, хотя меня подчас и заносит, как зайца, который никогда не бежит по тропе, а всегда около (об этом мне рассказывал заядлый охотник и прекрасный писатель Георгий Семенов), – мой сюжет стало клонить в другую сторону.

Я спросил, почему накануне, в телефонном разговоре, Вардван вскользь обмолвился, что Россия – Страна восходящего солнца. Признаться, я не уловил в этом юмора или, раз уж сказано вскользь, некоей изощренной, скользящей иронии – не уловил, поскольку ко всему связанному с Россией и ее будущим отношусь, может быть, с излишней серьезностью.

Мне почудилось, что Вардван толкует о чем-то вроде близкого возрождения России, чье восходящее солнце – Христос, и за ее кремлевскими башнями угадываются очертания Третьего Рима. Словом, эта была известная историософская концепция.

Но после первых же слов Вардвана я понял, что юмор был – юмор в духе анекдотов некогда широко известного, а потом как-то заглохшего «Армянского радио». Мол, Россия – родина слонов, а заодно и Страна восходящего солнца, блестящих воинских побед, «Ура! Мы ломим – гнутся шведы», только не надо ружья кирпичом чистить.

Вардван даже высказал мнение, что русские не народ, а каста, подобная неприкасаемым в Индии (вообще-то, в Индии это зовется варной). И их исконное предназначение – мыть машины если не за рупию, то хотя бы за полрупии, не потому, что рупию им не бросят, а потому что она им не нужна и они не знают, куда ее потратить, за щекой же носить – лишняя морока.

Вот такие причудливые аллегории родятся в мозгу у Вардвана, такие замысловатые парадоксы.

Сказал бы, что русские – каста брахманов, знатоков древних рун (руны – те же древнеиндийские веды), звучало бы поприличней, но Вардван любит неприличия, при всей своей кажущейся кротости, незлобивости и доброте он интеллектуальный хулиган, возмутитель спокойствия, забияка и провокатор. Его пытались убить, но он чудом выжил, после чего уверовал и молился за своего несостоявшегося убийцу (об этом еще расскажу).

Я все-таки счел нужным заметить, что русские не каста, а народ, причем по всем признакам великий, после чего мой собеседник явно поскучнел.

Я напомнил ему, что когда-то он собирался написать повесть о Есенине, и этот замысел был не из последних – томил, увлекал, вдохновлял…

Вардван ответил, что Есенина бросил после того, как узнал, что он дружил с большевиками и водил кого-то по знакомству показывать расстрелы. Хотелось мне сказать, что тот же Есенин написал: «Не расстреливал несчастных по темницам». И водил-то он знакомых не на спектакль, а показывать свою собственную скорую смерть, которую даже не то чтобы предчувствовал, а доподлинно знал: не сегодня завтра и его расстреляют. И он, жалкий и нелепый, со связанными руками, так же дернется и осядет от настигшей его, звонкого забулдыгу, пули…

Не понимать этого – ханжество, и каким бы оно ни было – либеральным, консервативным, – с таким ханжеством и впрямь за Есенина браться нельзя.

Вот и хорошо, что не написалось…

Дальше выяснилось, что Вардван – сторонник распада России на Урал, Сибирь, Дальний Восток. По его мнению, все они скоро отпадут (отлипнут) от Москвы. И чем, собственно, это плохо (спрашивал он и сам же себе отвечал: будет только хорошо).

По-моему, даже Новодворская так круто не брала, хотя вот уж была оппозиционерка! И Курилы, и Кенигсберг – предлагала все отдать. Но я нашел для Вардвана смягчающее обстоятельство и сказал себе: если бы Вардван был крупным государственным чиновником, выносящим решения, его взгляды были бы опасными. Но за столиком «Шоколадницы», в ожидании пиццы и свежевыжатого сока… пусть себе болтает, тем более что это тот же милый, добрый, готовый всем пожертвовать Вардван (во всяком случае, таким он мне всегда казался) с его проектами… пусть себе.

И тут мне стало ясно, что при всей нашей близости и давнем знакомстве (когда-то выпивали втроем на кухне у Юрия Вяземского, нынешнего ведущего «Умниц и умников») программы у нас разные. И разница меж нами не в том, что я смотрю Первый канал (с передачей Вяземского, главного Заумника), а Вардван, скажем, слушает «Дождь» или «Эхо». Нет, разница сводится к тому, что я предлагаю программу постепенного улучшения общества, вхождения в царство свободы – вроде Готской, а Вардван ее критикует, ниспровергает, разносит в пух и прах, поскольку он сторонник резкой смены власти, революционного взрыва, погрома, захвата телевидения, радиостанций и прочее, прочее.

Вот и получается критика Готской программы – по названию одной из работ Маркса.

Впрочем, такая аналогия вряд ли уместна. Куда нам до Маркса! Мы и на институтских семинарах в Марксе и Энгельсе не слишком рубили. Да и если на то пошло, я по внешним признакам похож на него больше, чем Вардван: хотя бы своей марксистской бородой, он же скорее напоминает правоверного гота, но не нашего – кладбищенского, с петушиным гребнем волос, бледным лицом и вычерненными глазами, а немецкого – времен Объединенной рабочей партии.

Это, разумеется, шутка. Надеюсь, Вардван на меня не обидится, а о разнице программ мы еще потолкуем. И о том, что важнее – программа или родственная близость, дружеские связи, любовь, в конце концов.

Собственно, об этом и мой рассказ. Слава богу, еще не настало время (и, надеюсь, никогда не настанет) валить уличные фонари, сооружать баррикады, целиться, стрелять и с нетерпением дожидаться, когда новый Петя Бачей принесет в своем гимназическом ранце патроны для восставших боевиков.

Но после двадцать четвертого февраля с обществом что-то произошло. Его изрядно тряхануло. Если раньше интимным вопросом было «За кого ты голосуешь на выборах?», то теперь обозначился еще более интимный вопрос – «Поддерживаешь ли ты спецоперацию на Украине?».

Я помню, как гудели мы шумной компанией в ресторане, но об этом – молчок (хватало благоразумия), ни слова. Любые попытки заговорить о наболевшем тотчас пресекались: не будем, не будем, а то все перессоримся. И лишь когда все распрощались и разошлись и мы с моим другом, прекрасным пианистом, консерваторским профессором, остались одни, я, придвинувшись к нему вплотную, спросил: «Ну а теперь, когда нас никто не слышит, скажи, поддерживаешь ли ты спецоперацию?» Нас с грохотом мчал по тоннелю полупустой вагон метро. И мой друг мне ответил, невольно оглядевшись по сторонам: «Конечно, поддерживаю!»

А другого я бы и спрашивать не стал, поскольку заранее знаю: не поддерживает. И близкий родственник – не поддерживает, и закадычный приятель, и любимая жена. И что же при этом делать? Тем более если они начнут возмущаться, обличать, протестовать? С каким выражением лица их слушать? Что отвечать? Вежливо улыбаться? Уклончиво отводить глаза в сторону? Они почему-то не отводят, выносят свои суждения напористо, не стесняясь лезут напролом, а против лома, как известно, нет приема.

И если я с ними не соглашусь, они мне, пожалуй, и руку подавать перестанут. Да и вообще от меня отвернутся, перестанут замечать, звонить, словно меня больше нет.

А я что же – трус? Я – примиритель? Хочу сохранить родственные связи, дружбу, любовь, в конце концов? Но при этом жертвую своими убеждениями, взглядами, выношенными идеями? Да и к тому же позволяю себе Родину любить, а это вообще наглость. Этак можно докатиться до того, что ее армией начнешь гордиться и желать ей победы, как дядя Степа:

А уж это вообще апофеоз милитаризма, воспитание будущих панфиловцев и Матросовых. Во всяком случае, найдутся те, кто подобное возмущение выскажут.

Вот где Голсуорси! Вот где психология!