Ну а где герой и героиня, там и сюжет. И начинается он с того, что лет через шесть после смерти жены Вардван мне позвонил (мы знаем друг друга давно) и предложил встретиться. Но не просто так, а для того, чтобы обменяться только что вышедшими книгами. Для пишущих это особое действо – обмениваться. Можно сказать, священный обряд. Ритуал.

– Вот, прочел в «Независимой газете», что у тебя вышла книга «Подлинная история Любки Фейгельман». Знаешь, Любка меня с давних пор страшно интересует. Я бросился в магазин, но мне сказали, что книга уже распродана, – сказал Вардван, и в этом была некоторая доля лукавства, поскольку хорошие книги (а я льщу себя надеждой, что моя все-таки не из плохих) сейчас так быстро не раскупают, зато всякую дрянь расхватывают мгновенно.

Чтобы не рыться в записной книжке, я записал телефоны Вардвана – домашний и мобильный. Через некоторое время позвонил: оба оказались (прошу прощения за слово) фейковыми. Я по своей мнительности стал доискиваться до причины и даже грешным делом подумал, а не разыгрывает ли меня Роза Озера Ван? Не решил ли этот выдумщик вовлечь меня в авантюру, опробовать на мне свой новый проект?

Жду. И вот Вардван звонит мне снова. Оказывается, то ли я что-то неправильно записал, то ли он напутал – выяснять мы не стали и договорились встретиться роковым для меня днем двадцать девятого апреля в «Шоколаднице», что рядом с метро «Арбатская».

Институт в тот день закрыли раньше обычного, и я целый час поджидал Вардвана, сидя возле метро на скамейке, рядом с бомжами, коим нынче почти все скамейки – как постоянное место жительства – и принадлежат. И вот является Вардван (явление героя). Мы обнялись (по телефону условились, что непременно обнимемся). Выбрали столик в «Шоколаднице», оказавшейся огромной, как ангар; сели, что-то заказали (одну закуску – без водки, поскольку оба свою цистерну выпили и больше уже не пьем).

Заказали и решили прежде всего приступить к действу – обменяться книгами.

Я скромно достал свою «Любку», а Вардван извлек из сумки огромный фолиант – по размерам почти такой же, как Толковая Палея. Название – «ИмЯнной указатель». И тут я понял (дотумкал), что это не просто книга, а очередной грандиозный, фантастический по своим масштабам проект. Тут самое время о нем поведать, а затем, по ходу рассказа, добавить некоторые подробности.

Еще давно, много лет назад, Вардван мне доверительно сообщил, что решил написать обо ВСЕХ людях, коих он знал в своей долгой (ему уже за восемьдесят) жизни.

Обо всех – никого не исключая, будь то торговец бакалейным товаром на Бутырском рынке Абдулла или президент Путин.

Есть в этой книге строки и о Любке Фейгельман. Правда, ее знал не сам Вардван, а его близкий друг Юрий Хазанов – фронтовик (дошел с боями от Москвы до Вены), орденоносец, писатель, москвич, «каких в нашем городе осталось так мало, что, думаю, в один троллейбус поместятся». А ныне и троллейбусов в Москве больше нет: все под корень извели из холуйства перед автобусной Европой…

Хазанов и рассказывает о Любке. Не удержусь и приведу его рассказ целиком: очень уж близкая мне, да и интересная, надеюсь, для читателя тема.

«С путевками от бюро пропаганды Союза писателей Хазанов исколесил весь СССР. Особенно хороши были поездки вместе с Андреем Некрасовым – кто ж не знал “капитана Врунгеля”?! Однажды, в 1969-м, летели они к пограничникам Чукотки: Некрасов, Хазанов и чтица Любовь Руднева. Удивительная женщина: в 1935-м окончила Театральный институт, воевала, освобождала Крым и Севастополь, после войны окончила Литературный институт и там же преподавала художественное чтение; жена актера Эраста Гарина. Юре та поездка очень запомнилась.

– Ты бы видел Любу! Это ж она сделала знаменитым Ярослава Смелякова! А Ярослав – ее, как Пушкин – Анну Керн, только Анне Керн такая слава и не снилась.

Вот она самая и есть. Руднева – актерский псевдоним, может, его ей Мейерхольд придумал, а по рождению она Фейгельман Любовь Сауловна. Ты-то “Любку” хоть читал?

– Обижаешь, Юра. Да это одно из самых любимых моих стихотворений; и если хочешь знать, Ярослав Васильевич сам подарил мне свою книгу, где эти стихи есть. В самый первый День поэзии, я тогда еще в школе учился.

А с Юрием Хазановым мы познакомились (1993) в “Литературной гостиной Рады Полищук” при Еврейском общинном доме. С тех пор не перестаю удивляться своему товарищу. Худощавый, чуть ли не тощий (всю сознательную жизнь постоянные габариты сто семьдесят восемь сантиметров, пятьдесят два килограмма), подтянутый».

И еще одна ремарка Вардвана о Юрии Хазанове: «К своему фронтовому прошлому мой друг относился так же, как к своему еврейству: а никак!» Замечательные слова! Многим бы так – и не только евреям, но и нам, русским. Да вот не получается. В этом отличие Юрия Хазанова, скажем, от Маргариты Хемлин: та, хоть и с Украины, свое еврейство лелеяла, возвышала и всячески подчеркивала.

Что ж, можно и так (народ-то избранный) – тем более можно писательнице, хотя Пастернак, к примеру… Впрочем, не буду приводить примеров.

Сам Вардван по отцу армянин, а по матери – русский. Во всяком случае, он пишет о своем знакомстве с Аверинцевым: «Наши встречи были всегда с улыбками, – не знаю, почему так получалось. Даже когда он рассказал про меня одной израильской газете: есть в Москве удивительный человек, полуармянин-полуеврей, издает армяно-еврейский вестник. “Сергей Сергеевич, я ничуть не еврей; отец мой, да, армянин, а мама русская, из рязанской деревни”. Он смущенно улыбнулся: а вы не обиделись? Как будто на него можно было обидеться! Ему, по-моему, можно быть только благодарным».

В этом весь Вардван. И в этом мы с ним схожи. Разве можно в стране Левитана, Фета, Мандельштама, Пастернака, Бродского и многих-многих других выискивать, кто еврей, кто не еврей! Чепуха это все! В России был, конечно, и Василий Васильевич Розанов с его еврейским вопросом, но, как сказал о нем Лосев, ему приходили в голову мысли, которые редко кому приходят в голову.

Ну и бог с ним, и хватит об этом…

Моя «Любка», наверное, разочаровала Вардвана, поскольку я оставил лишь стихотворение Смелякова, а саму Любку выдумал – вывернул, перекроил, переиначил на свой лад. Мне хотелось показать, что таких Любок было множество, что в них запечатлелось время, дорогие для меня тридцатые с их созидательным пафосом, устремленностью к будущему («Ты рядом, даль социализма» – Пастернак), «через миры и века».