Капитолина со стаканом на подносе (граненый стакан отражался зыблющейся удлиненной проекцией в лужице от пролитого чая) тихонько толкнула дверь кабинета, где спиной к ней, сгорбившись и подобрав под себя ноги, сидел за письменным столом муж. Но, прислушавшись, она не дала двери открыться, а приостановила и выгнутым плечом вернула назад, почувствовав по движению воздуха – некоей исходящей от Бориса волне, что в этот момент ему мешать нельзя.
Лучше не входить.
Капитолина, неслышно (замшево) переминаясь, стараясь не скрипнуть половицей, постояла перед дверью. Не выпуская из рук поднос (некуда было поставить), она дождалась следующего момента, когда волна улеглась и из кабинета донеслось:
– Ну а чай-то мне будет? Или не заслужил у родины таких почестей?
– Будет, будет, – отозвалась она и снова толкнула дверь, ухитряясь наклонить поднос так, чтобы лужица собралась в уголке и стекла прерывистой струйкой на пол. – Заслужил. Саутрантиками занимаешься?
– Ими, родными… Пытался мадхьямиками, но не пошло. Видать, не дорос до высших школ буддийского разумения, в простонародье именуемого философией.
Капитолина поставила поднос ему на стол (донце стакана, намокшее в лужице, вытерла о рукав). За окном цвели яблони, тянулись через гряды водопроводные трубы, проведенные в огород от колодца и облепленные опавшими лепестками; чернел свернувшийся змеей резиновый шланг; прели под солнцем парники.
На кольях забора сохли перевернутые после полива лейки.
– Крепкий тебе заварила, как ты любишь. Между прочим, завтра гости пожалуют.
– Какие это гости?
– Именитые. Побывавшие на симпозиуме аж в самом Бангкоке.
– Морошкины? Разве они гости? Они нам почти родные. К тому же братья по вере в светлое коммунистическое прошлое. За детьми приедут?
– Дети и сами могли бы вернуться: уже не маленькие, а Морошкиным хочется повидаться.
– Обняться, облобызаться. Что ж, я рад. Германа Великого расспрошу про саутрантиков, он в этой области Докучаев.
– Почему Докучаев?
– Ну дока, дока… это я образно.
– Для буддизма рождающиеся в сознании образы иллюзорны и не адекватны реальности, – сказала Капитолина, вздыхая по поводу того, что приходится быть такой умной – с таким-то мужем. – А я Жанне новые ткани покажу… может, что-нибудь выберет на платье.
– На детей, надеюсь, жаловаться не будем? – Борис одернул рукав на запястье, чтобы можно было взять горячий стакан и поднести ко рту.
Капитолина снова вздохнула – теперь уже по другому поводу.
– Дети они и есть дети. – Она взяла стакан двумя пальцами, как мужики берут из костра уголек, чтобы прикурить от него самокрутку. Взяла, подержала и снова поставила на поднос, словно теперь он мог быстрее остыть. – За что на них жаловаться? Хотя, впрочем… водится за ними грешок. Я заметила. В карты тайком играют.
– Это у наших наследственное, а Егор Морошкин уже осваивает карты Таро.
– Осваивает Таро, а играет в дурака.
Борис даже развернулся на стуле, чтобы лицезреть жену, произнесшую такую фразу.
– Это ты хорошо сказала! Это ты в самую точку! Афоризм! Егор весь как на ладони со всеми его штуками. Вот уж кто действительно по ночам осваивает у себя в комнатушке Таро, а днем с нашими девицами разыгрывает из себя дурака.
– Этим он хочет показать, что девицам высшие истины недоступны, и не хочет с ними умничать. А наша Аглая ему этого простить не может.
– Зато Агата от него без ума. Смотри, еще подерутся.
– Не подерутся. Не так воспитаны.
– Знаю, знаю, какой ты у меня воспитатель. – Он склонился над чаем, помешивая его ложкой. – Только почему-то не рассказываешь, о чем вы говорили с Германом, пока Жанна была в Бангкоке.
– О многом говорили, Боренька. О разном. В пересказе это выглядит неинтересно.
– Ладно, я нелюбопытен, хотя и любознателен. Сойдет за афоризм?
– Сойдет, сойдет. Афоризмы у тебя не хуже, чем в «Дхаммападе».
Он опасливо примерился к стакану, чтобы отхлебнуть из него.
– Кто-нибудь нас послушал бы из здравомыслящих людей, и наверняка решил бы, что мы с нашими саутрантиками и «Дхаммападой», похоже, не в себе. Для них это все признаки явного помешательства. Недаром прежние знакомые нас стали сторониться. При встрече на другую сторону улицы переходят. Да я и сам иногда удивляюсь, что с нами стало. Сам себе не верю. Когда-то у иностранцев сигареты на матрешки выменивал, а теперь, извольте, – саутрантики, буддийская философия. Словно кто-то нас ведет… тебе не кажется?
– Кто ж нас может вести, кроме…
– Тс-с-с. – Он предостерегающе поднял к губам палец. – Достаточно, что мы с тобой знаем, а вслух произносить имя бодхисаттвы не надо.
– А я вот возьму и произнесу…
– Не надо, прошу тебя!
– Произнесу, если ты не починишь станок, а то он уже третий день стучит.
– Починю. Обещаю, что починю. И еще расскажу тебе о последнем из саутрантиков – Яшомитре. Я теперь по этой части тоже Докучаев.
– Не верю. Ты, как и некоторые, не рассказчик, а раздатчик. Раздаешь обещания.
– Это какие же некоторые?
– А такие, что тебе знать не обязательно. Не обязательно, хоть ты у нас и такой любознательный, что даже… противно.
Он усомнился в последнем произнесенном ею слове.
– Боюсь, это слово не совсем верно отражает твою любовь к мужу.
– Отражает, отражает. Но я же не обезьяна, которая, одной рукой держась за ветку дерева, другой пытается поймать отражение луны в пруду.
– Мудро. И посему я умолкаю, – сказал Борис и стал, обжигаясь, отхлебывать чай.
После завтрака детское общество собралось на нижнем балконе, более просторном, чем верхний, находившийся на другой стороне дома, под самой крышей, и недавно покрашенный, отчего там пахло краской и до мелких слезинок щипало глаза. К тому же над верхним балконом не было козырька, спасающего от жаркого полуденного солнца. Кроме того, там дети плохо слышали друг дружку, поскольку их голоса заглушали ткацкие станки, гудевшие внизу, под крышей мастерской (окна всегда были открыты), так громко, что и разговаривать приходилось громко, почти кричать, хотя иногда хотелось пошептаться, особенно девочкам, если они оставались одни.
Словом, верхний балкон решительно не годился, чтобы там собираться. А вот нижний, затененный до глубокого, фиалкового сумрака из-за раскинувшихся перед ним старых, скрипучих, поросших мхом берез, подходил как нельзя лучше. Сумрак придавал ему таинственности, столь необходимой для игр и для сопутствовавшей этим играм влюбленности девочек в их единственного кавалера – Егора Морошкина, самого старшего среди них и самого, как считалось, умного.
– Во что бы нам такое интересненькое поиграть? – спросила тринадцатилетняя Аглая, обращаясь к обществу и особенно значительным взглядом выделяя из этого общества Егора. – А то этак можно соскучиться и нечаянно заснуть, а? – И зевнула, заслоняя маленький рот загорелой ладошкой.
При этом она притворно задумалась, желая, чтобы кто-нибудь другой произнес ответ, который ей был заведомо известен, но она всем своим видом изображала полнейшее неведение, чтобы ее потом не обвиняли в том, что она была зачинщицей осуждаемой взрослыми игры.
– Может быть, в лото? – застенчиво предложила ее младшая сестра Агата, особо не рассчитывая на успех, поскольку она знала, что у Аглаи есть свой ответ и он вскоре будет высказан.
– В лото играют ближе к вечеру и при дожде, когда вообще нечего делать.
– Тогда давайте в жмурки, – высказалась пятнадцатилетняя Настя Морошкина, которая была самой старшей из всех девочек, но любила изображать детскую наивность и вести себя как маленькая, именно это считая своим преимуществом.
– Ты бы еще сказала: куличики лепить и стеклышки закапывать.
– Тогда… тогда… – Агата наморщила лоб от усердия, не зная, что бы еще придумать.
– Напрасно стараетесь. Аглая подбивает нас на карты, – сказал Егор, пряча усмешку.
– Ничего я не подбиваю, – огрызнулась Аглая. – Сами решайте. Мне все равно. Тьфу на вас!
– А тут и решать не надо. У Аглаи карты в кармашке ее платья. – Егор отвернулся, чтобы не смотреть туда, где Аглая, по его мнению, прятала колоду карт.
– Что ты сказал?! У меня?! Вот вам… вот вам… смотрите. – Она стала выворачивать кармашки, из которых посыпались давно когда-то сорванные и засохшие ягоды черной смородины, разноцветные мелки, обрывки ниток и какая-то труха.
– Ну тогда где-нибудь под платьем… – не поворачиваясь, предположил Егор.
– Дурак! Может быть, мне перед тобой раздеться?
– В этом нет необходимости.
– Тогда я перед тобой спляшу. Хочешь? Хочешь?
Хотя он не удостоил ее ответом, Аглая вскочила с пола и, ужасно кривляясь, стала выделывать непотребные танцевальные па.
– Прекрати свои макабры. – Егор поморщился, словно ему на язык попало что-то горькое.
– Как ты сказал? Макабры? А что это такое? – Она невинно опустила глаза.
– Пляски смерти. Книги надо читать.
– А то я не читаю. Меня, между прочим, назвали в честь героини Достоевского.
– Из какого романа?
– «Преступление и наказание».
– Вот и неверно. Из «Идиота». Там Аглая – младшая дочь генерала Епанчина.
– Благодарю за информацию, хотя ты и не Совинформбюро. – Знанием этого слова Аглая брала реванш за незнание романа Достоевского. – Зато тебе очень бы хотелось, чтобы тебя назвали Прохором в честь твоего брата, которому ты так стремишься подражать. Но ты – Егор, тот самый, что из-за леса, из-за гор. Ха-ха-ха!
– Прекрати. Смех у тебя глупый.
– Зато ты у нас весь из себя такой умный, что все девочки млеют от восторга. Ночами изучаешь эту древнеегипетскую галиматью, чтобы нам, девочкам, понравиться.
– Может быть, конкретно тебе?
– Очень ты мне нужен! – Аглая фыркнула и передернула плечиками.
Но этот ответ вполне устроил Прохора, словно он только такого ответа и ждал.
– А если не нужен, то мы с сестрой завтра уезжаем, – сказал он, безразлично глядя куда-то в туманную даль.
– Как? – Аглая совершенно растерялась.
– А вот так. – Прохор высматривал вдали что-то невидимое для всех остальных и прежде всего для Аглаи. – Завтра за нами приедут родители.
– Но ты же… ты же обещал научить меня Таро! – нашлась Аглая и от явного отчаяния обратилась за поддержкой к подругам: – Девочки, ведь он же обещал нас научить, верно? Я же не выдумываю! Вы слышали!
– Да, обещал, – неуверенно подтвердила Агата, а Настя, изображая маленькую, дважды произнесла, манерно шепелявя:
– Обещал, обещал, я слышала.
– Вот! Что я говорила! – восторжествовала Аглая, но это ей не помогло, потому что Егор сказал:
– Слишком много чести для древнеегипетской галиматьи, чтобы оной обучать таких девиц. Девицы и так мудры до неприличия.
Аглая была польщена тем, что ее – пусть даже слегка иронично – назвали мудрой девицей.
– Почему же? Я бы охотно послушала.
Прохор лишил ее и этой надежды:
– Уроки отменяются, поскольку учитель завтра уезжает.
– Ну пожалуйста… пожалуйста… – Аглая унизилась до того, что стала канючить.
– Сыграем напоследок в дурака, – за неимением лучшего предложил Прохор.
– Как же мы будем играть, если наш папа разорвал карты! – Агата захныкала.
– А это что – не карты? – с усталым вздохом произнесла Аглая, доставая из-под себя истрепанную карточную колоду.
– Карты, – разом произнесли все, словно это был единственный вывод, который они могли сделать.
Когда у Капитолины и Бориса родилась девочка, счастливая мать позвонила своей лучшей подруге, самому близкому ей человеку – Жанне. Выслушав восторженные поздравления, она посетовала на то, что дочь у них все еще безымянная (они с мужем ничего не придумали и только зря проспорили несколько дней). Спросила мудрого совета, как ее назвать. Жанна, подумав немного, подышав в телефонную трубку, посоветовала: «Сейчас в моде простые имена. Такие, знаешь ли, в деревенском вкусе, поэтому назовите… ну, хотя бы Авдотьей».
Капитолина несколько раз произнесла на разные лады это имя, прислушиваясь к его звучанию, и оно понравилось ей: хоть и грубоватое, но красивое. К тому же с отчеством и фамилией сочетание хорошее. Авдотья Борисовна! «Позвольте вас познакомить: Авдотья Борисовна Суркова». «Сегодня с докладом о новых красителях перед нами выступит Авдотья Борисовна Суркова». «Первый приз за расцветку ткани вручается очаровательной Авдотье Сурковой из Одинцова».
Казалось бы, продано (удар молотка по столу, как на аукционе), тем более что и Борис был согласен. Но в последний момент Капитолина все переиграла и решила назвать дочь хоть и так же, но все же чуть-чуть иначе – Аглаей.
Это имя она приберегла (припрятала) в уме, когда читала «Идиота», – приберегла, рассчитывая, что когда-нибудь оно ей пригодится. Но потом о нем напрочь забыла. И вот Жанна невольно напомнила, извлекла – выудила – из недр памяти: не Авдотья, а Аглая. Тоже простое, в деревенском вкусе русское имя, хотя и созвучное Авдотье, но все-таки полностью с ней не совпадающее.
А для Капитолины было важно, чтобы так же, но чуть-чуть иначе; по совету подруги, но и – по-своему. Она безоговорочно признавала авторитет Жанны, самого близкого, почти родного ей человека, благоговела пред ней, столько раз приходившей на выручку (вместе хоронили отца), и подчинялась ее власти. Но все же из самолюбия – из его последних крох и остатков – сохраняла за собой пусть даже почти иллюзорное право на собственный выбор и жалкие остатки самостоятельности (а по существу, самодеятельности – с притопами и прихлопами).
С тех пор так и повелось: Капитолина все делала согласно этому правилу.
Вторую дочь Жанна предлагала назвать Агафьей, втайне рассчитывая, что подруга хотя бы на этот раз целиком – без притопов и прихлопов – примет ее совет. Она даже так и сказала своим низким, осевшим за последнее время голосом, по привычке дыша в телефонную трубку: «Ты у нас особа самостоятельная, но все же послушай моего совета. Не пожалеешь».
Капитолина за совет поблагодарила и – назвала Агатой. Сама не знала почему (во всяком случае, не из какой-то строптивости, своенравия и веселенького легкомыслия), но эта Агата откуда-то вывернулась и привязалась к ней, как подчас привязываются бродячие кошки, сначала потершись о ногу, а затем как к себе домой прошмыгнув в приоткрытую дверь. Агата!
Жанна, конечно, была не то чтобы явно недовольна, но не скрывала своего недоумения. «Вот и будет у тебя вторая Агата Кристи», – сказала она, и тут Капитолина ее совершенно обезоружила тем, что в наивном неведении спросила: «А кто это?» Жанна рассмеялась и обняла подругу. Про себя же решила: Капитолине все можно простить и на нее не обижаться, раз уж она столь невинна и простодушна, что задает такие вопросы.
«Агата Кристи – английская леди, писавшая детективы, которые прославили ее на весь мир – за исключением, конечно, Одинцова», – сказала она с мягкой иронией, чтобы больше к этой теме не возвращаться. А имя Авдотья решила приберечь на тот случай, если у них с мужем еще кто-то родится, о чем они не раз заговаривали и даже заранее предрекали подобное прибавление в семействе, или, как они говорили, из суеверия не называя все своими именами, прибавление одного к двум.
Они даже на пальцах показывали: сначала указательный и средний, а потом еще и мизинец (безымянный из суеверия не жаловали). Но вот не вышло. Видно, на небесах (а с волей небес сверяли решительно все, даже сущие мелочи) решили, что хватит.
Настя осталась единственной дочерью. И Жанна Игоревна, дабы не грешить на возраст мужа или его болячки (чего она никогда бы себе не позволила), ссылалась на то, что заготовленные впрок имена, – а Авдотья была так и заготовлена – закатана, словно сорванный с грядки овощ в банку, – такие имена мстят.
Тем более, если изначально они предназначались для кого-то другого, а лишь затем – по чьей-то прихоти и капризному своеволию – обрели нового хозяина. Так часто бывает с собаками, а уж имена и подавно подобных прихотей не прощают: на то они и имена…
Убедившись, что прибавления не будет, Жанна Игоревна с мужем всерьез занялись воспитанием сына Егора. Для Германа Прохоровича это было не впервой, поскольку он уже поднаторел в воспитании юного Прохора. Тот впоследствии его опередил в своих подвижнических устремлениях все понять и постичь, и отец сам многому научился у старшего сына.
Этот опыт ему пригодился с младшим – Егором. Очень даже пригодился, хотя они с женой чувствовали себя лишь посредниками в таинственном и сокровенном процессе воспитания Егора.
Воспитания кем? Прохором.
С самого детства Егора Прохор был его кумиром, божеством, идеалом. Егор перед ним благоговел и во всем пытался ему подражать. Разыскивал по всем закоулкам – шкафам и буфетам – его фотографии и прятал у себя в маленьком столике, под ворохом разных бумаг, создававших надежную маскировку. На отвороте отклеившихся обоев писал его инициалы – ПМ (Прохор Морошкин). После этого слюнявил обойный лоскут пальцем и припечатывал кулаком, чтобы он снова приклеился к стене и навеки скрыл его тайну.
Родителям оставалось только удивляться и этому не мешать, не препятствовать, а, наоборот, всеми возможными уловками (в буддизме такие хитроумные воспитательные уловки называются упайя) способствовать, с чем они по мере сил и справлялись.
Справлялись, отнюдь не приписывая себе роли единственных воспитателей. Единственным для Егора мог быть лишь он, Прохор.
На дочь Настю Морошкины не то чтобы махнули рукой, но… чего там скрывать, махнули. Да, махнули, хотя и стыдно в этом признаться, и этим махом разом отвели дочери роль серенькой мышки, которая последней прибежала тянуть желанную репку.
Последней, хотя по сюжету о репке все заслуги приписываются ей. Вот и Морошкины дочь всячески расхваливали за ее мнимые заслуги, гладили по голове, награждали лаской, поцелуями, ублажали, но сами-то знали, что Настя (как ни ублажай) мышка серенькая.
И та в подтверждение этого особых надежд не подавала – лишь жеманилась и изображала из себя маленькую (хотя втайне она ревновала родителей к брату и временами из детской мстительности желала, чтобы Егор пропал, исчез, где-нибудь потерялся и нашелся лишь тогда, когда мать и отец состарятся и умрут).
А вот Егором они занялись основательно, стали говорить с ним как со взрослым, обучать его различным премудростям, развивать и вскоре были вынуждены признать, что и он их опережает и им за сыном не угнаться. Он уже далеко, а они лишь топчутся на месте в напрасных и тщетных усилиях его догнать…
Однажды он их озадачил, осведомившись за ужином, нравится ли им Густав Климт, и Жанна Игоревна от растерянности задала тот же наивный вопрос, что и некогда ее подруга Капитолина:
– Прости меня, а кто это?
Егор, не ставя ей в упрек, что она чего-то не знает, ответил на это:
– Австрийский живописец и декоратор, мама, один из отцов-основателей венского модерна. Его произведения отличает стилизация, символизм и эротизм.
И добавил, что Прохор в юности его очень любил.
На эротизме Жанна Игоревна в изумлении глубоко вздохнула, как-то зашлась и долго не могла выдохнуть. Она нашла в себе силы промолчать (иначе вышла бы пошлость). Но Герман Прохорович сдержаться не смог (так его распирало).
– Откуда ты это знаешь? – напустился он на сына. – Даже мне все это неизвестно, а ты вдруг с такой уверенностью заявляешь!
– Я знаю, – ответил Егор, намеренно выделяя голосом слово, которое отец произнес без всякого выражения, и тогда Герман Прохорович и Жанна Игоревна поняли, что у Егора с его старшим братом Прохором какая-то особая внутренняя связь.
– Он знает! Видите ли, он знает! – повторял Герман Прохорович, когда они с женой остались одни в комнате, повторял, еще до конца не осознавая этой связи, не нащупывая в клубке ниточку – тайный сосудик, соединяющий двух единокровных сыновей. – Я не знаю, а он. Какой-то Климт… эротизм… где он этого всего набрался!
– Полагаю, что не в Эрмитаже. А может быть, и в Эрмитаже, хотя, по-моему, этот Климт там не выставлен. И вообще он у нас под запретом, – загадочно ответила на это жена, и он притих, присмирел, надолго замолчал и задумался.
Отголоски всех этих перепалок, конечно же, доносились до Капитолины. Иначе и быть не могло при постоянных исповедях Жанны Игоревны, тем более что Сурковым наконец поставили свой телефон (раньше ходили звонить к соседям). Капитолина, прикрыв дверь в комнату, часами выслушивала подругу, накручивая на палец телефонный провод, и все яснее осознавала из слов Жанны, что Егор совершил некий (духовный) прорыв – шагнул туда, куда не было доступа ни ее дочерям Агате и Аглае, ни ей самой.
Тогда-то Капитолина впервые изменила своему правилу, гласившему: так же, но чуть-чуть иначе. Это навязчивое чуть-чуть было забыто, и все свелось к тому, чтобы у них в семье было так же.
Прежде всего она вспомнила, как по совету прибывшего из Швеции Александра (Прохора) когда-то поехала в Ленинград и там бродила по Эрмитажу, подолгу простаивая перед полотнами и зачарованно (настолько, что они не могли ее потом никогда хоть сколько-нибудь разочаровать) разглядывая картины. Был ли среди них Климт, или его не было и в помине – это ее не волновало, но каждое из полотен запомнилось ей навсегда.
И вот она вспомнила, сопоставила это с рассуждениями Егора о Климте, и тогда… тогда… ее подруге хотелось родить дочь, для которой Жанна заранее выбрала имя, а Капитолина возмечтала о сыне. Возмечтала, чтобы ее сын (неважно, как она его назовет) во всем уподобился Егору, стал точно таким же, как он, – без всяких отклонений в сторону, без всякого чуть-чуть, за которое она так держалась раньше.
Теперь же это «чуть-чуть» отпало, как засохшая корка от раны. Это казалось ей залогом чего-то очень важного – может быть, самого главного, единственного по значимости в жизни.
Но ей, как и Жанне, все сверявшей с волею небес, не было дано, чтобы ее мечта сбылась, и она так и осталась мечтой, которая с годами делалась все более томительной, гнетущей и опустошающей. Но именно эта несбывшаяся мечта, как ни странно, роднила Капитолину с Жанной, привязывала ее к ней и делала Жанну самой лучшей, единственной, незаменимой.
На этот раз игра не заладилась, потому что Аглая, постоянно проигрывавшая, нарочно хотела ее испортить. Она заглядывала всем в карты, неправильно сдавала и вообще насмешничала, задавалась, высокомерничала и кривлялась.
В конце концов она бросила карты, спрятала руки за спину, запрещая им снова прикасаться к картам, скучающе вздохнула и сказала:
– Надоело играть. Сколько можно заниматься этими глупостями! Пусть лучше Егор нам что-нибудь расскажет. Что-нибудь умненькое и интересненькое – к примеру, о его старшем братце Прохоре, хотя тот ему вовсе не брат.
Это был прицельный выпад: Аглая знала, куда метила.
– Почему же не брат? – спросил Егор, стараясь быть спокойным.
В просветах между старых берез, склонившихся перед балконом, небо очистилось до сияющей белизны, и по лицу Егора пробежали золотистые солнечные пятна. Он заслонился ладонью – то ли от солнца, то ли от такой вредины, как Аглая.
Она даже не зажмурилась, когда солнце осветило (выхватило из темноты) ее милое личико.
– А потому, что он единокровный, – сказала она наставительным тоном учительницы, объясняющей урок несмышленым детям, – а братьями считаются только единоутробные – те, кто родились от одной матери, из ее живота, а не от разных матерей. От разных-то сколько угодно может родиться – хоть сто, хоть двести. Нельзя же обо всех вздыхать: «Ах, мой милый братик! Я его безумно люблю!» – как тут некоторые у нас вздыхают.
После этого Егор резко встал, словно иначе, продолжая сидеть, мог бы сорваться и позволить себе резкость.
– Мне пора…
– Куда ты? – встревожилась Аглая.
– Укладывать вещи. Завтра за нами приедут.
– А Герман Прохорович разве поправился?
– Отец? Ему стало лучше.
– Лучше не значит, что поправился. Бывает так, что больному все еще плохо, но только немного лучше.
– Будем считать, что поправился.
– Можно считать, что поправился, а можно поправиться без всякого счета.
– Хорошо. Мой отец поправился.
– Полностью?
– Полностью.
Аглая решила зайти с другой стороны:
– А я попросила, чтобы тебя оставили у нас, ведь до школы еще две недели.
– Я не хочу оставаться там, где не признают, что Прохор мой старший брат.
– Я признаю, признаю, – захныкала Аглая. – Так и быть. Я пошутила.
– Она признает… признает… – стали вторить ей Настя и Агата, словно хор в древнегреческой трагедии.
– Нет, она говорила всерьез. И должна отвечать за свои слова. – Егор подчеркнуто обращался к девочкам из хора, словно не замечая солистку.
– Ах, ах! – с притворным сожалением воскликнула Аглая. – Отвечать, как Жанна д’Арк перед инквизицией.
Егору ее осведомленность показалась странной, и он недоверчиво спросил:
– Откуда ты знаешь о Жанне?
– Как я могу не знать о тезке твоей матери! Кроме того, Жанна – любимая героиня твоего брата Прохора, если он… – Аглая прикрыла рот ладошкой и отвела глаза в сторону. – Действительно твой брат…
Прохор хотел на это ответить, но сдержался и спросил:
– Где ты это выискала?
– Что именно?
– Про Жанну.
– У тебя в бумагах. – Хотя солнце больше не светило ей в глаза, Аглая зажмурилась.
– Ты рылась в моих бумагах?
– Сядь. Ну что ты стоишь над душой! – воскликнула Аглая, ставя условием ответа на заданный вопрос выполнение ее приказа.
Егор снова сел на вышитую алым мулине черную атласную подушку – одну из многих, разбросанных на полу.
– Не на эту. Ты сидел не на этой, а на той, что рядом, – педантично поправила Аглая.
Егор послушно пересел. Аглая была этим удовлетворена.
– Ты рылась? – повторил он так, словно этот вопрос был неизбежен, где бы он ни сидел.
– Я не кротиха, чтобы рыться. Я твои бумаги, раскиданные по всему столу, аккуратно складывала. Стопочкой. Мог бы и поблагодарить, между прочим.
– Премного обязан. – Егор раскланялся, насколько позволяла сидячая поза. – Но в следующий раз не касайся. Ни моих бумаг, ни всего того, что у меня на столе.
Она в изнеможении возвела глаза к потолку.
– Когда он наступит, следующий раз! Я к тому времени уже повзрослею и выйду замуж.
– За кого? – спросил Егор и пожалел об этом: не надо было спрашивать.
Аглая поймала его на этом промахе.
– Не беспокойся, не за тебя. За одного друга нашего аристократического дома. Из Перхушкова. У него в Перхушкове своя усадьба – двадцать соток. И он тоже сам делает ткацкие станки.
– Желаю счастья. – Он попытался снова встать, но Аглая нашла способ удержать его:
– Но если ты против, я могу ему отказать. На нем свет клином не сошелся, как говорит моя мама. Расскажи нам о твоем старшем брате, – попросила она, чтобы он больше не пытался вставать со своей подушки.
– Он же единокровный…
– Ладно, так и быть. Все равно он брат. Расскажи.
– Не буду я рассказывать, раз ты подсматриваешь в мои бумаги.
– Ну тогда, пожалуй, покажи нам Климта. У него столько эротики, а мы тут в Одинцове такие эротичные, аж жуть! – Она раздула щеки, задержала дыхание и в изнеможении выпустила воздух, тем самым показывая всю степень своей эротичности, и обратилась к подругам: – Верно, девочки?
И Агата с Настей тоже послушно надули щеки и выпустили из них воздух. Одна через рот, а другая через нос.
На следующий день, ближе к обеду, – а обедали Сурковы по заведенному обычаю ровно в два – пожаловали на своем стареньком автомобиле, купленном после Победы, сиятельные гости – Морошкины. Их давно уже ждали, заждались и перестали ждать, решив, что они, вероятно, передумали и все переиграли, отказавшись от своих великих планов по возвращению детей в родную обитель.
О возвращении в обитель накануне по телефону сказала Жанна Игоревна, соскучившаяся по сыну и дочери и мечтавшая их увидеть. И вот такой облом: заведенный обычай не завелся, как подчас не заводится старый автомобиль (Морошкины, не примите это за намек). Но все-таки наконец приехали, худо-бедно добрались на своем мерседесе марки «Победа».
При этом выглядели как-то не очень впечатляюще. Иными словами, совсем не так, как положено сиятельным гостям. У Жанны Игоревны было бледное, испуганное лицо и подрагивали руки. Сына и дочь, коих так мечтала увидеть (Егор и Настя помогали ей выбраться из кабины), она обняла несколько сдержанно и принужденно. Капитолину, лучшую подругу, поцеловала холодно и безучастно. Бывшему мужу Борису нехотя пожала руку.
Выяснилось, что Жанна Игоревна переволновалась и перетрусила из-за того, что в дороге муж неважно себя почувствовал и ей пришлось сменить его за рулем, чего она всегда суеверно боялась, хотя дважды (для верности) окончила курсы вождения при дипломатической школе.
И вот те на – суеверие вышло им боком: она чуть не врезалась в колесный трактор с прицепом, невозмутимо, словно навозный жук (в прицепе и впрямь исходил испариной и нестерпимой вонью свежий навоз), пересекавший шоссе, и все едва не кончилось катастрофой (как, между прочим, и предсказывала та цыганка).
Все обошлось лишь благодаря тому, что Герман Прохорович вовремя успел, перегнувшись с заднего сиденья, выхватить руль. Он рывком вывернул колеса в сторону, и Жанна Игоревна, сама себя не помня, с визгом затормозила. После этого ужаса они долго стояли на обочине, отсчитывая извлеченные из аптечки капли (слава богу, нашлись). Приводя себя в чувство, стучали пузырьком по краю стакана, и неизвестно, кому было хуже – мужу или ей.
Обо всем этом они поведали Капитолине и Борису, и те долго сокрушались, сочувственно вздыхали, охали и ахали. Было замечено, что трактористы здесь, особенно те, кто возят на фермы навоз, часто бывают пьяными. По мнению этих горе-трактористов, алкоголь своим запахом отбивает другой запах. «Мы тут тоже, наверное, все пропахли», – брезгливо сказала на это Жанна Игоревна, то ли оправдываясь, то ли намекая, чтобы им поднесли по рюмке.
Гостей увели в дом. Стали им растирать виски нашатырным спиртом, а затем налили по наперстку питьевого, неразбавленного, крепости девяносто пять градусов. Гости неумело выпили, закашлялись и прослезились.
После этого всех – и взрослых, и детей – усадили за стол. Обед пришлось снова разогревать на плите, работавшей от газового баллона, но Капитолина с этим быстро управилась. Она вернулась к столу со старинной фарфоровой супницей (немецкий трофей), которую Боб когда-то выпросил у деда с бабкой («Вам все равно помирать») и привез с собой в виде приданого, но по дороге чуть не разбил.
Эту историю все знали, но всегда за столом рассказывали, хотя сейчас было не до того – из-за дорожного происшествия и пережитых Морошкиными волнений. Тем не менее Жанна Игоревна первой пришла в себя. Она хотела выпить еще и водки, но вовремя одумалась, поскольку, скорее всего (по ее расчетам), ей на обратном пути придется снова сесть за руль, и сказала, махнув рукой:
– Впрочем, все это ерунда.
Все на нее посмотрели. А Капитолина, сидевшая рядом с подругой (вместе они казались сросшимися березками), участливо спросила:
– О чем ты?
– Главное, что остались живы. Наверное, высшие силы меня пощадили, поскольку рядом со мной был муж, а его жизнь дороже моей…
– Ну что ты! Что ты! – Герман Прохорович, тоже сидевший рядом, но с другого бока, поцеловал ее в висок.
– Конечно, дороже! – Жанна Игоревна подняла тон, хотя ей никто не возражал. – Кто я, в конце концов! Никто!
Все мягко улыбались, приписывая это сомнительное утверждение воздействию спирта.
– Ты у нас самая чудесная, самая добрая, самая прекрасная! Мы все тебя очень любим! – сказал Борис на правах бывшего мужа, которому позволены такие комплименты, потому что он не оспаривает прав нынешнего мужа, словно тот на голову его выше.
Герман Прохорович в ответ на это склонил голову с выражением почтительной благодарности.
– Спасибо, милый, – от себя поблагодарила бывшего мужа Жанна Игоревна. – Ну как ты? Счастлив? – спросила она, наклонившись к нему и понизив голос, хотя этот вопрос уместнее было бы задать бывшему мужу наедине.
– Все в порядке. Не беспокойся. – Он прикрыл глаза в знак того, что об этом лучше поговорить позже и не при всех, а вдвоем. – Во всяком случае, я спокоен. И не так страдаю, как раньше.
– Саутрантики на тебя благотворно влияют. Ну, я очень рада… – Жанна Игоревна через стол пожала ему руку и теперь сама поцеловала Германа Прохоровича в висок.
– Тише вы там! Ну что еще! Тише! – накинулась Капитолина на детей, затеявших возню на другом конце стола.
– А мы что? Мы ничего. – ответила за всех Аглая и невинно опустила глаза, словно не она была зачинщицей возни.
– А вы знаете, в нашем доме с некоторых пор происходят странные вещи, – сказала Капитолина, не отводя взгляда от детей: как бы они еще чего-нибудь не вытворили. – Я вам сейчас расскажу.
– Ну-ка, ну-ка, интересно… – Герман Прохорович подал пример образцового, внимательного слушателя.
Капитолина между тем рассказывала, как и было ею обещано:
– Кто-то заночевал у нас в сарае на сеновале. Причем оставил там перегоревшую батарейку от фонаря и учебник древнееврейского языка. Или древнеегипетского, я точно не помню.
– Тибетского языка, дорогая, и не учебник, а словарь, – поправил Капитолину муж, не имевший ничего против Древнего Египта, но все-таки считавший, что точность есть точность и о ней следует позаботиться.
Капитолина отнеслась к этой поправке с легкомысленным пренебрежением:
– Да какая разница! Главное, что наша корова Милка теперь это сено есть отказывается…
– Корове древние языки не впрок, – тонко улыбнулся Герман Прохорович. – Как бы у нее молоко не испортилось.
– С молоком все в порядке, – успокоила его Капитолина, – но этим дело не кончилось. Кто-то ломиком взломал дверь в наш цех, унес две штуки тканей и продал на рынке. Нам потом их принесли: «Это часом не ваши?» Пришлось выкупить себе же в убыток…
– В милицию-то заявляли? – для порядка строго спросила Жанна Игоревна.
– Вот еще! Будут они искать! Больно им надо! Затем, вы представляете, кто-то вывернул лампочку из фонаря, висевшего во дворе. Я привыкла, что в окно моей спальни по ночам наш фонарь светит, а тут тьма египетская.
– Тибетская, – кашлянув, снова поправил Борис.
– Почему тибетская? – Капитолина не поняла, куда он клонит.
– Ну если тебе вместо Тибета везде мерещится Египет, то пусть хотя бы тьма будет тибетской. – Муж хотел пошутить, но как-то не получилось, и Капитолина не сочла нужным ему отвечать.
– И совсем какая-то ерунда. Кто-то срезал веревку с качелей, привязанных к соснам, – зачем она ему понадобилась?
– А хорошая веревка? – спросила Жанна Игоревна, думавшая о чем-то своем.
– Прочная, надежная, альпинистская. Борис где-то достал, чтобы не страшно было детей на качели сажать.
– А мыло он при этом не стибрил, этот ваш дворомыга? – поинтересовался Герман Прохорович с притворной серьезностью.
– Ну хватит тебе. Не шути так, – урезонила его жена. – Неприятно, когда во дворе по ночам кто-то хозяйничает…
– А главное, кто? Кто? На нашей улице никогда такого не было. К тому же есть дома и побогаче нашего, но их хозяев не трогают.
– К вам особое пристрастие. – Германа Прохоровича все клонило на шутливый лад.
– Все-таки надо заявить в милицию. Поставить вас на сигнализацию, я не знаю… – Жанна Игоревна вскинула плечи, как всегда в том случае, если она чего-то не знала. – Не капканы же повсюду расставлять!
– Мама, капканы – это не по-буддийски, – с другого конца стола произнес Егор, желая выглядеть взрослым и не давать повода, чтобы его причисляли к сидевшей рядом малышне.
– Кломе того, мы можем попасть в капкан во влемя иглы, – сказала Агата, тоже отчаянно стараясь соответствующим образом выглядеть и от этого не выговаривая букву р.
– Какой еще иглы? – накинулась на нее сестра. – Ты со своими иглами меня к себе не причисляй. Мы с Егором тебе не компания.
Агата насупилась, обещая расплакаться, если ее снова не примут в компанию.
– А лучше всего, как старообрядцы, для всех, кому нужно, оставлять на крыльце еду и одежду. – Герман Прохорович, не выносивший плача, поспешил разрядить обстановку.
Он уже подумывал о том, что пора возвращаться, и посматривал на часы. Вслед за ним на часы посмотрели и все остальные, хотя у них не было никаких причин торопиться и беспокоиться о времени.
После обеда Борис пригласил Германа Прохоровича к себе в кабинет с бревенчатыми стенами, низким потолком и ступенчатой надстройкой над письменным столом – для книг, карандашей, чернильницы и фигурок Будды, сидящего и стоящего.
Пригласил, чтобы со степенной важностью поговорить об ученых предметах, о саутрантиках и задать кое-какие накопившиеся вопросы (их он набросал целый список). Заговорил же внезапно совсем о другом, к чему не готовился и о чем распространяться вовсе не собирался.
Но что-то накатило, нахлынуло, выперло, неизвестно откуда взявшееся, скопившееся, напухшее в душе, и он не мог сдержаться. Заговорил противным (для самого себя), плаксивым, взвизгивающим (рыдающие взвизги) на высоких нотах, срывающимся голосом:
– Я не ревную. Я много раз спрашивал себя, ревную ли я к вам… к тебе… – они были то на вы, то на ты, словно никак не могли решить, кто они по отношению друг к другу – бывший студент и преподаватель или прежний и нынешний мужья одной жены. – Да, да, давай будем на ты. Так, мне кажется, проще. Итак, я спрашивал и отвечал себе со всей прямотой: не рев-ну-ю. Я завидовал твоему уму, твоим знаниям, твоему умению постигать самые сложные вещи. Поэтому и засел за саутрантиков, но все равно мне их не одолеть. Во всяком случае, без твоей помощи.
– Давай я тебе подскажу… – Герман Прохорович испугался неожиданного натиска и взвизгивающих ноток. Ему попался на глаза листок с вопросами, и он взял его в руки. – Вот, к примеру… что тебе тут неясно?..
– Нет, не сейчас, – торопливо остановил его Борис, опасаясь, что ему не дадут выговориться. – Ты послушай, послушай. Для меня это чертовски важно.
– Слушаю. – Морошкин понял, что ему и на этот раз придется изображать из себя образцового слушателя, и смирился со своей участью.
– Хорошо, что ты приехал. Можно будет поговорить.
– Мы уже говорим, – сказал Герман Прохорович из опасения, что это лишь прелюдия к еще более утомительной исповеди и Борис его вконец заговорит.
Тот и впрямь пустился исповедоваться:
– Раньше я был несчастен. Ужасно несчастен. Я страдал. Поэтому и занимался фарцой, ошивался возле гостиниц, терся среди иностранцев, толкал им матрешки, предлагал свои услуги по обмену валюты, копил ее, каждый день пересчитывал, прятал в особый тайник на случай обыска, хотя она мне была ни к черту не нужна. Клянусь тебе, ни в черту с рожками! Бежать за границу из Одессы в трюме парохода? Смешно… Да и если бежал бы, кому я там нужен? К тому же с Жанной у нас не было любви, хотя она хорошая, очень хорошая и тоже страдала.
– А теперь? – спросил Морошкин, чтобы хоть что-нибудь спросить.
– Теперь я совсем другой. Я преобразился. У меня появилась цель в жизни. Я сам саутрантик.
– Ну уж… – Герман Прохорович позволил себе немножко здорового скепсиса. – Ты, однако, хватил.
– Правда, правда. Я размышляю, философствую о дхармах – почти на их уровне.
– Ты не преувеличиваешь?
– Поверь, поверь. Все это не просто так. В этом есть смысл. Это тебе не матрешки.
– Насчет этого не сомневаюсь. Но все-таки до саутрантиков нам с тобою, брат, далеко как до луны. Мы из другого теста слеплены, в другой бадейке замешены. Помнишь нашу бадейку – Союз нерушимый? – Герман Прохорович подавил зевок и тоже нашел в чем признаться: – А знаешь, я хотел бы, чтоб ты меня ревновал. Меня всегда выбирали женщины. И никогда в жизни не ревновали.
Тем временем в соседней комнате шел другой разговор – не про бадейку.
– Вот, возьми, пожалуйста. – Капитолина протянула подруге штуку ткани, домашней, только-только со станка. – Это тебе подарок, а также приз за успешный доклад в Бангкоке.
– Спасибо. Но что мне с ней прикажешь делать? – Жанна Игоревна слегка размотала ткань и приложила к груди, ища глазами зеркало.
– Ах, как тебе идет! – Капитолина взяла с лаковой тумбочки овальное зеркальце и протянула подруге. – Сошьешь себе что-нибудь. Скажем, бальное платье. – Взмахом рук она изобразила танцевальное па.
– Для каких балов? Нет, бальное платье не годится. Разве что… саван. – В красивых глазах Жанны Игоревны промелькнула искорка, чертик, уродец.
– Не смей так говорить. – Капитолина заслонилась ладонью якобы от солнца, бьющего в окна, а на самом деле от жутковатого промелька, исказившего лицо подруги.
Жанна Игоревна почувствовала, что нужно какое-то объяснение, чтобы подруга хотя бы отчасти ее поняла.
– Знаешь, в детстве я не знала, что такое кутья.
– Кутья? – Капитолине не понравилось, что это слово из того же ряда, что и саван. – Поминальная, из риса?
– Да-да, к поминальному столу, но я считала, что это просто какое-то блюдо. Оно мне казалось очень вкусным – пальчики оближешь. И я все ждала, когда же мама ее приготовит. Однажды не утерпела и спросила: «Мама, когда же ты приготовишь кутью?» Она так странно на меня посмотрела, погладила по голове, старательно заправляя мне прядки за уши, вздохнула и сказала: «Кутью готовят, когда кто-нибудь умрет, – так же как и саван». «И я когда-нибудь умру?» – спросила я, втайне надеясь, что мама, которая меня так любит, ласкает и обнимает, конечно же, ответит: «Никогда!» Но она сказала: «Когда-нибудь – это еще нескоро, после бабушки, папы и меня». И я стала с ужасом ждать своей очереди, как к прилавку магазина, и страшно боялась, что моя очередь подойдет, а мама еще не успеет выбить чек в кассе. И что я тогда скажу продавцу – без мамы и без чека? Вот и сейчас у меня такое чувство, будто я без мамы и без чека стою перед грозным продавцом и не знаю, что ему сказать.
– Это ты из-за недавнего случая? С этим трактором? Брось. А как же твоя нирвана?
Жанна Игоревна вначале не хотела отвечать на этот вопрос, но затем, раз уж он задан, решила все-таки ответить:
– Нирваны я не заслужила. У меня слишком много грехов и мало добродетелей. Боюсь, что весь этот буддизм для меня лишь светское развлечение.
– Ну уж ты скажешь…
– А что? Вот в Бангкок на симпозиум слетала… покрасовалась… Теперь вот платье сошью из твоей ткани – на бал.
– Ты сегодня критически к себе настроена. Становишься отчаянной самоедкой.
– Ладно, не будем об этом. Поставим точку. – Жанна Игоревна искала глазами, куда незаметно положить полученный подарок, словно ненужную вещь.
– Может, оставишь у нас Егора хотя бы на недельку? – спросила Капитолина совсем о другом, тем временем стараясь не упустить момент, чтобы не позволить подруге избавиться от подарка.
– Нет, пусть возвращается вместе с Настей. Нечего им привыкать быть порознь. Вместе надо быть, – сказала Жанна, относя это пожелание к самой себе, к Капитолине и к кому-то третьему, кто не мог ее слышать.
– Что ж, извольте со мной попрощаться, дражайший Егор Германович. – Аглая силилась выражаться по-взрослому, что помогало ей держаться гордо и независимо.
– Прощай, – сказал Егор просто и коротко.
– Что – так вот и прощай? И ничего больше? – Аглая, как взрослая, изобразила на лице гримасу недоумения.
– Еще свидимся, – добавил он без всякой уверенности в том, что она ждала именно этих добавлений.
– Не знаю, не знаю. Захочу ли я вас видеть после того, как вы меня так жестоко покинули.
– Мама меня у вас не оставляет. Говорит, что Настя будет без меня скучать.
– Вот пусть ваша Настя и скучает. А я без вас скучать не намерена. У меня достаточно развлечений. Вон их сколько – выше крыши. – Аглая подняла руку выше головы, словно она заменяла ей крышу.
– Рад, что вы любите развлекаться.
– Что ж, разрешаю вам на прощание меня поцеловать. – Аглая, опустив голову, выдавливала мыском ботинка в земле ямку.
– Куда?
– Что – куда? Разумеется, не в губы. Но и не в лобик, как мама и папа целуют. Вы же поцелуйте меня в щеку – вот сюда. – Аглая указала пальцем место на щеке, куда ее следует поцеловать. – Только не думайте, что я жажду ваших поцелуев. Я просто хочу показать вам фокус.
– Какой же фокус, интересно?
– Сейчас увидите.
Егор прикоснулся губами к ее щеке.
– Ну и где же фокус?
– Фокус? А вот где! Только, чур, зажмуриться и не подглядывать! – Аглая обвила его руками за шею и, оглядевшись вокруг, воровски поцеловала в губы.
На обратном пути им снова встретился навозный жук – тот самый трактор с прицепом, что могло быть сочтено за роковое стечение обстоятельств: дважды за день один и тот же, причем в первый раз лишь счастливый случай и вмешательство Германа Прохоровича помогли избежать столкновения.
И вот снова встретился…
Вернее, трактор даже не шкандыбал им навстречу, а они нагнали его перед перекрестком. Он шарахался то вправо, то влево, ухарски вальсировал по мокрому (накрапывал дождик) шоссе и поэтому занял всю полосу, словно нарочно для того, чтобы никого не пропустить вперед на обгон.
– Небось, опять навеселе… магазин-то рядом. – Жанна Игоревна затормозила, в изнеможении (не было сил бороться с роком) откинулась на спинку сидения и выпустила из рук руль, наотрез отказываясь ехать дальше.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – стараясь держаться спокойно, обратилась она к мужу. – Будь добр, смени-ка ты меня за рулем… иначе я за себя не ручаюсь.
– Мама, можно я поведу? – плаксиво, по-детски попросила Настя, у которой – при всей ее слащавой манерности – была особая хватка и прирожденный дар водить машину.
– У тебя нет прав. Тебя в любой момент могут остановить и оштрафовать. Я не разрешаю тебе…
– Я тоже могу, – вмешался Егор, тоже учившийся водить, хотя и без особых успехов.
– После таких поцелуев за руль не садятся. – Жанна Игоревна воспользовалась моментом, чтобы отчитать сына: она не скрывала, что оказалась свидетельницей сцены с поцелуем.
– Мама, ты подсматривала? – стыдливо (гадливо) возмутился Егор.
– Я на такую низость не способна. Просто я случайно увидела. Издали. Сквозь желтеющую листву дерев. Да Ромео и Джульетта и не скрывали своих нежных чувств.
– Ты иронизируешь?
– Ничуть. Шекспир не зря сочинил свою пьесу.
– Шекспир ее не сочинял. По моим сведениям, он заимствовал сюжет из поэмы Артура Брука «Ромеус и Джульетта», а тот взял его из новеллы итальянского Возрождения.
– Я рада, что моему многознающему сыну известны такие подробности. Я моим сыном горжусь. Но за руль я его не посажу, даже если он станет утверждать, что Шекспира вообще не было, как это сейчас модно.
– Утверждать не берусь, но некоторые факты заставляют задуматься.
– Какие, к примеру? И кто, кроме Шекспира, мог писать его пьесы?
– К примеру, граф Рэтленд. В одном итальянском университете, где он учился, были студенты из Швеции по имени Розенкранц и Гильденстерн.
– Ну хватит, хватит! Розенкранц и Гильденстерн мертвы. Советское литературоведение отвергает эту гипотезу. – Герман Прохорович, сменивший жену у штурвала (он с детства любил морскую терминологию), медленно следовал за навозным жуком, дожидаясь возможности все-таки его обогнать. И вдруг, не веря своим глазам, воскликнул: – Однако присмотритесь к этому лихачу! Он никого вам не напоминает?
– Кого он может напоминать! Графа Рэтленда или, может, самого Шекспира? – Жанна Игоревна все еще была раздражена и не могла успокоиться.
– За Шекспира, пожалуй, не поручусь, – он цепко вглядывался в тракториста, как рыбак в ныряющий поплавок, который водит по кругу заглотавшая наживку рыба, и вдруг дернул удочку, вытаскивая из воды свою добычу, – а вот за Николая очень даже поручусь.
– Какого еще Николая? Николая Угодника?
– Не греши. За нашего Николая Добролюбова. Он! Да, да, это явно он, наш Николаша! – возвестил Морошкин, снимая рыбу с крючка.
– Николай? Откуда? – Жанна Игоревна все еще не верила и не допускала мысли о том, что вальсировать на тракторе может хорошо известный ей Николай Добролюбов. – Он же на Тибете. Принял обет и все такое.
– Мама, это и в самом деле Николай, – подтвердила Настя, помимо таланта вождения, обладавшая способностью безошибочно запоминать лица.
– Сама вижу, что Николай, – произнесла Жанна Игоревна так, словно все виденное до этого было лишь смутным прообразом того, что она ясно узрела теперь.