Гимн отгремел. И бодрый, хорошо поставленный дикторский голос — тот особый голос советского радио, в котором всегда праздник, даже когда беда, — заговорил:

«…Доброе утро, товарищи! Московское время — шесть часов. Начинаем утренний выпуск. Вся страна с огромным воодушевлением встретила решение партии и правительства о разработке новой Конституции Союза Советских Социалистических Республик. В трудовых коллективах, на заводах и фабриках, в колхозах и учреждениях проходят собрания, на которых трудящиеся горячо обсуждают предстоящую работу над Основным законом. Народ единодушно откликнулся на инициативу партии: только в первый день в редакции газет и в конституционную комиссию поступили тысячи писем и телеграмм от рабочих, колхозников, служащих…»

Я слушал — и не верил ушам. Вот оно. То же самое, что минуту назад гремело у меня в голове фанфарами, — только снаружи, наяву, дикторским голосом, для всех. Событие в игре и жизнь в игре сошлись в одну точку: там, в интерфейсе, — «внутриигровое событие», а тут, по радио, — «народ единодушно откликнулся». Один и тот же эвент, с двух сторон экрана. И где тут игра, а где реальность — я, ей-богу, уже не совсем понимал.

«…Тысячи писем в первый же день, — надрывался диктор радостно. — И это только начало великого всенародного…»

За стеной завозились. Скрипнула кровать. Сонный, тёплый голос Ольги, чуть хриплый со сна:

— Витя? Ты где?

Витя, который Иван, который Леха, подтянул трусы, вышел из уборной. Ольга сидела на постели, кутаясь в одеяло, рыжие волосы во все стороны, щека примята подушкой, — тёплая, домашняя, ещё не проснувшаяся до конца, и такая, что у меня опять что-то сжалось в груди, сладко так.

— Тут я, — сказал я. — Радио вон слушаю.

— Завтракать будем? — Она зевнула, потянулась. Одеяло сползло вниз, обнажив обширную грудь с крупными, розовыми сосками — Ой!

Ольга закрыла бюст рукой, сильно покраснела, как умеют вспыхивать рыжие. От корней волос, все лицо, плюс изумительная шея.

— Расслабься! Не смотрю

И разумеется, я посмотрел. Просто в зеркало трюмо.

Ольга перехватила мой взгляд, погрозила мне пальцем. Потом встала, накинула сорочку и мы прошли на кухню. По дороге я поразглядывал пятую точку подруги под тонкой тканью. Впечатляла! Вся фигура была у нее просто закачаешься. Ольга дотянулась до тарелки на стене и крутнула регулятор. Диктор осёкся на полуслове про «великое всенародное», и в квартире стало тихо.

— Да, будем завтракать, — сказал я — Я прямо чувствую себя нахлебником!

Завтракали не спеша. Ольга поставила чай, нарезала чёрный хлеб, достала масло и остатки вчерашней колбасы; за окном серело позднее зимнее утро. Она была домашняя, разморённая, то и дело поглядывала на меня — украдкой, с тем новым, чуть смущённым интересом, какой бывает у людей наутро после.

— У меня, кстати, отгулы, — сказала она, грея ладони о чашку. — Сутки отдежурила — двое дома. До послезавтра я вся твоя. В смысле… — она порозовела, — в смысле, никуда не иду.

Она протянула руку через стол и провела ладонью по моей щеке, по подбородку, заросшему за эти дни жёсткой щетиной.

— Колючий. Решил бороду отпустить?

— Решил, — сказал я. — Буду прятаться. Борода, усы — уже не тот гражданин с ориентировки. Через недельку сам себя не узнаю.

— Тебе пойдёт, — она склонила голову, разглядывая. — И очки ещё можно. У меня где-то были, простые, для чтения… Совсем другой человек будешь. — И вдруг, без перехода, тихо: — Витя. Я ведь за тебя боюсь. Ты хоть понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, ты послушай. — Она поставила чашку, и пальцы у неё чуть дрожали. — А если за мной придут? По Вериному делу? Придут с обыском — а ты тут. Раненый, с пистолетом. Ты понимаешь, что тогда со мной? И с тобой?

Я понимал. Ещё как. Подставляю ее я здорово.

— Это риск, — сказал я честно. — «Клубок» сейчас такой, что дёрни за одну ниточку — и может размотаться так, что никому мало не покажется. — Я помолчал. — Может, мне и правда пора уходить. Чтобы тебя не подставлять.

Она не ответила — только сжала губы. А я мысленно потянулся к иконке события… нет, не события. К Тиму.

«Дай статус дела. „Клубок“. Насколько сейчас реальна угроза Ольге».

— Запрос принят. Аналитическая сводка по делу. Стоимость — четыре трудодня.

Четыре. Из семи. Я аж поморщился. Тушите свет, граждане, — ещё пара таких запросов, и я банкрот, буду милостыню на паперти просить.

«Плачу», — обречённо согласился я.

Кошелёк: 7 → 3. И развернулась сводка:

Статус дела «Клубок» (оперативная обстановка).

Фаза: массовые аресты, «слуховой» этап. Следственный аппарат перегружен: задержанных больше, чем следствие способно оперативно обработать. Кремлёвская обслуга, библиотека, комендатура, телефонная станция — сотни фигурантов и свидетелей. Приоритет отдан «крупным» линиям (комендатура, связь Каменева).

Холодкова В.: в разработке, показания получены, но пока не «расписаны» вглубь по контактам — руки не доходят.

Строева О. А.: в списках свидетелей второй очереди. Вероятность вызова на текущий момент — низкая (следствие зашивается). Динамика: нарастающая. По мере «расшивки» показаний Холодковой — вызов станет вероятен. Горизонт: ближайшие дни.

Особое обстоятельство: Строева — штатный сотрудник ЛСУК. Вызов/задержание сотрудника Лечсанупра требует уведомления главврача и куратора управления от НКВД. Наиболее вероятный сценарий вызова — через место службы, официально.

Я выдохнул. Уже легче.

— Ну вот что, — сказал я Ольге. — Пока не так страшно, как кажется. Следствие скорее всего уже захлебнулось: нахватали столько, что не успевают разгребать. Ты — свидетель второй очереди, вызов пока маловероятен. — Я поднял палец. — Пока. Дальше будет хуже, но у нас есть время. Немного, но есть.

— Откуда ты это всё зна… — начала она и махнула рукой. — Не спрашиваю. По службе?

— Да. И ещё, — я качнул головой. — Ты не уборщица, за которой можно тихо приехать ночью. Ты спецсотрудница ЛСУК. Тебя так просто, из-под полы, не заберут — нужно уведомить главврача и вашего куратора от органов. Значит, если за тобой придут — придут официально, на работу, днём, с бумагой. Дома, ночью, без предупреждения — почти наверняка нет.

— Я верю тебе! — Оля закусила губу, поправила прядь волос. Опять покраснела.

— Давай на всякий случай ещё раз прогоним репетицию допроса, — сказал я. — Просто чтобы у тебя от зубов отскакивало. Готова?

Мы прогнали. Коротко, я называл ловушку — она отбивала формулой. «Подтверждаете, что Холодкова передавала клевету?» — «Такого разговора не помню». «Дежурство было?» — «Было, по графику, о чём говорили — не помню». «А по-хорошему, вы же ей не навредите…» — «Не помню такого разговора». Отскакивало. Она отвечала уже на автомате, ровно, скучно, правильно — выучила. Система, к слову, за этот прогон не дала ни трудодня, ни ачивки — видно, повтор не в счёт, плати новизной. Жадина.

— Молодец, — сказал я, когда мы закончили. — Вот так и держись. Скучно, ровно, как заезженная пластинка.

— Как пластинка, — эхом повторила она.

И замолчала. И я замолчал. Потому что «допрос» кончился, а мы всё сидели близко, друг к другу вполоборота, и я вдруг остро почувствовал, что она — вот, рядом, в ночнушке, распахнутом у горла, с ещё сонным теплом, и что вчерашнее — не сон и не разовое, а вот оно, продолжается, стоит только протянуть руку.

И я протянул. Положил ладонь ей на колено — поверх сорочки, тёплое сквозь тонкую ткань. Она вздрогнула, но не отстранилась — только посмотрела на меня, и глаза потемнели. Я повёл рукой выше, медленно, вдоль бедра, задирая подол, и сорочка поползла, сминаясь.

— Витя… — выдохнула она, и щёки залились краской, и она поймала мою руку своей — не останавливая, а будто не веря. — Погоди… сейчас же утро, светло…

— Ну и пусть, — сказал я и потянул сорочку вверх, через голову.

Она подняла руки — покорно и стыдливо разом, — и тонкая ткань соскользнула, и Ольга осталась передо мной в утреннем сером свете, пряча взгляд, прикрываясь ладонью, — и оттого ещё желаннее…

* * *

Следующие два дня выпали из времени.

Мы отсыпались, любились до одури… Ну и отъедались. Ольгина квартира, как выяснилось, была рогом изобилия посреди голодноватой Москвы: холодный шкаф между рам был полон, кремлевские врачи неплохо так снабжались. По высшей категории. Мы валялись, болтали ни о чём, снова любили друг друга — уже без вчерашней стеснительной оглядки, всё смелее, всё бесстыдней. Ольга оттаяла, разрумянилась, смеялась чаще; я ловил себя на том, что и сам смеюсь, и что мне тут, чёрт побери, хорошо — по-настоящему, не как тестеру, а как человеку.

Здоровье в углу зрения тихо ползло вверх: 4… 5… к концу второго дня — 6. Рана затягивалась, плечо слушалось почти как родное. Регенерация: ускоренная (покой, питание, уход). Уход, ага. Хороший тут уход, ведомственный.

На третье утро Ольга засобиралась.

— Продукты кончаются, — сказала она, закалывая волосы перед зеркалом. — Ты меня, обжора, за два дня объел подчистую. — Она улыбнулась мне в отражении. — Схожу в распределитель, потом на рынок забегу. К обеду вернусь. Сиди тихо, не геройствуй, к окну не подходи.

— Слушаюсь, товарищ старший врач. А на работу тебе когда?

— Вечером на сутки заступаю.

Она ушла, щёлкнув замком, а я, оставшись один, сел за дело.

Пора было отрабатывать морковку. Рыжую такую, с третьим размером груди. Я разложил на столе бумагу, обмакнул перо и сразу поставил кляксу. Тут надо приноровится. Чернила, промокашка… И почерк! Свой оставлять нельзя ни в коем случае: письмо — это улика, а графологи и сейчас не лаптем щи хлебают. Значит — маскировать. Я переложил ручку в левую, непривычную руку и стал выводить буквы медленно, коряво, печатными квадратными литерами, как выводит малограмотный человек, старательно и с нажимом. Вышло уродливо, зато неузнаваемо — и, что важно, правильно по легенде: так и должен писать тот, от чьего имени я решил сочинять.

А сочинять я решил от имени крестьянина. Колхозника-передовика, ударника из какого-нибудь дальнего края — Рязанщины, положим. Таким письмам сейчас цена особая: рабоче-крестьянское государство, глас народа из глубинки, мозолистая рука тянется к Основному закону. Письмо профессора затеряется среди тысяч, а вот когда простой колхозник, коряво и от души, предлагает мудрые вещи — это же готовая передовица, это они сами наверх понесут, умиляясь и восторгаясь. Форма важна не меньше содержания. Иногда важнее.

«Пишет вам колхозник-ударник артели „Красный пахарь“ Рязанской области…» — квадратные буквы ложились одна к одной, кривоватые, старательные. Я вживался в роль: писал простыми словами, с оборотами попроще, но идеи вкладывал те самые — выверенные, точные, ложащиеся в вектор, как патрон в патронник. Что социализм у нас, товарищи, в основном построен, эксплуататора нету, и надо это в законе прописать. Что выбирать в Советы надо всем поровну и прямо, тайным голосованием, потому как народ дорос и достоин доверия. Что труд у нас право и честь, и отдых тоже право… Вписал и про право наций на самоопределений (привет балтийским лимитрофам) и про то, что земли, занимаемые колхозами, надо бы закрепить за ними в бесплатное и бессрочное пользование, то есть навечно. Я вёл эти мысли крестьянской рукой, оборачивая мудрёное в простое, и чувствовал, как оно складывается — ладно, убедительно, в самую точку.

Интерфейс мигнул, когда я ставил последнюю кривую точку:

Достижение: «Каллиграф». Освоено изменение почерка / стилизация письма. Уровень 1. +2 трудодня.

Поздравляем! Общий уровень повышен. Иван («Алекс»): уровень 3.

Уровень три. Я хмыкнул. Растём. За побеги, кастеты и подделки — растём быстро, за это в «Красном коде» не скупятся. Кошелёк потолстел на пару трудодней, и жаба одобрительно квакнула из-за плинтуса.

Я перечитал письмо, сложил его вчетверо, упаковал в конверт, пачка которых вместе с марками лежала у Ольги на трюмо.