Строева вернулась — раскрасневшаяся с мороза, запорошённая, с двумя тяжёлыми кошёлками, от которых пахло стужей и снедью.
— Помогай, нахлебник, — весело скомандовала она, и я кинулся разбирать.
Кошёлки были — загляденье. Из распределителя она принесла всё то, чего простая Москва не видала месяцами: кусок хорошей телятины и говядину на бульон, крынку жёлтого сливочного масла, десяток яиц, обёрнутых в бумагу, белую пшеничную муку, настоящий грузинский чай в жестяной коробке, кулёк сахару, плитку шоколада — «это нам к чаю, я заслужила» — и, роскошь из роскошей, три мандарина, круглых, тяжёлых, невозможно ярких на фоне серой зимы. А с рынка, со Смоленского, куда забежала следом, — то, что в казённом снабжении не сыщешь: горшочек густой сметаны, в которой ложка стояла, творог, мороженую птицу и связку сушёных грибов на суп.
— На рынке, конечно, дерут, — приговаривала она, разбирая, — но сметана там… сам попробуешь. Наши все на Смоленский бегают, что бы там ни говорили про частника. Качество — не чета магазинному.
Я держал в руках мандарин — холодный, тугой, пахнущий Новым годом из другой жизни, — и думал, что вот эта женщина, которая только что притащила мне с мороза телятину и сметану, должна будет пойти и вбросить фейковое письмо в почтовый ящик. А что если ее отследят как-то? Может самому? Нет, пока рано, подожду, пока накал росыскных мероприятия не спадет.
— Ты чего застыл? — Ольга отобрала у меня мандарин. — Мой руки, обедать будем.
Утром меня разбудило уведомление — тихое, деликатное звяканье прямо в голове.
Событие «Основной закон»: ваше предложение зарегистрировано. Форма подачи: письмо в конституционную комиссию. Участие подтверждено. Статус: на рассмотрении в общем потоке. Ожидайте оценки по мере обсуждения.
Ольга, значит, кинула. Молодец. Я мысленно поблагодарил её и потянулся под одеялом. Место рядом было пустым — она ушла на дежурство еще ночью. Теперь колесо закрутилось: где-то там, в потоке из тысяч писем, лежало моё, с квадратными буквами и «крестьянской мудростью» из будущего. Оставалось ждать.
Я поднялся, позёвывая, побрёл умываться. Плечо почти не ныло — здоровье держалось на шести, тело слушалось. В ванной, ополаскиваясь холодной водой (титан топить ради умывания я поленился), заметил свою одежду — и замер. Всё было перестирано. Рубаха, бельё — чистые, отглаженные, сложенные стопкой. А полушубок висел на крючке, и то место на рукаве, где пуля вырвала клок, было аккуратно, мелким стежком, заштопано, а бурое пятно застирано так, что почти сошло.
У меня что-то сжалось в груди. Вот так, стежок за стежком, Ольга пришивала себя ко мне. Уйти от нее будет теперь сложно.
Длинный, резкий звонок в дверь разрезал тишину.
Я подпрыгнул. Сердце ухнуло в пятки, одним движением метнулся к дивану, выхватил из-под подушки ТТ, передёрнул… нет, тихо, тихо. Прижался к стене у двери, выждал. Звонок повторился — настойчивый, долгий. Я подкрался к глазку, глянул.
На площадке стояла тётка. Немолодая, простоволосая, в накинутом поверх ночной рубахи фланелевом халате, с папильотками в волосах. Соседка? Над ней услужливо всплыло:
ЗИНАИДА ПРОКОФЬЕВНА. Уровень 2. [соседка по площадке] · [склонность: любопытство, склочность]
— Оль, а Оль! — Она забарабанила снова, приложила ухо к двери. — Дома ты? Я ж слышу, вода шумела! Оль, займи соли, а? До магазину бежать неохота, я тебе завтра отдам!
Я застыл, вжавшись в стену, не дыша, с пистолетом в опущенной руке. Только не шевелиться. Только не скрипнуть половицей. Соседка — это глаза и уши, это первейший осведомитель в любом доме; учует, что у одинокой Ольги кто-то есть, — и пойдёт чесать языком по всему подъезду, а там и до участкового недалеко. А то и сразу, минуя языки, наберёт куда надо: гражданка, тут у соседки мужчина прячется, подозрительный…
— От же ж, — донеслось из-за двери. — Померещилось, что ль. — Зинаида Прокофьевна потопталась, подёргала ручку — заперто, — фыркнула обиженно: — Ходят тут, воду льют, а соли не допросишься. Тьфу. — И, шаркая тапками, убралась к себе.
Я выдохнул только когда за ней хлопнула дверь. Разжал побелевшие пальцы на рукояти. Вот тебе и тихая жизнь. Один длинный звонок — и полная боевая, с пистолетом и адреналиновым штормом. Так и поседеть недолго в неполные девятнадцать.
Есть захотелось зверски — на нервах. Я разбил на сковородку три яйца, кинул хлеба на масле, сжарил глазунью и умял её прямо со сковороды, запивая вчерашним чаем. И, жуя, думал.
Думать было о чём. Денег — ноль. Точнее, трудодней в кошельке кот наплакал, а когда по эвенту капнет — и капнет ли вообще — бабушка надвое сказала. Сотни игроков по всей стране сейчас строчат письма в ту же комиссию; вдруг кто-то из них влезет с теми же идеями раньше меня, перехватит награду, а мне — шиш, «предложение неоригинально»? На эвент надежда была, но зыбкая. А жить, лечиться, прятаться — надо сейчас.
Оставался квест. «Наследство». Червонцы, зарытые отцом под Тайницкой башней. Золото, которое лежит и ждёт, — в пятнадцати минутах ходьбы и в миллионе вёрст недосягаемости. Соваться к Кремлю с моим лицом на каждой ориентировке — самоубийство. Значит, первым делом — физиономия. Меня должны перестать узнавать.
Я пошёл к зеркалу разбираться с внешностью.
Щетина за эти дни оформилась, мощно так вылезла — уже неплохо. Я порылся в комоде, нашёл Ольгины очки для чтения — простые, в тонкой оправе. Нацепил. Хмыкнул. Из зеркала на меня смотрел кто-то другой — заросший, очкастый, старше своих лет, похожий на студента-заочника или мелкого совслужащего. Уже не мальчишка из ориентировки. А если ещё и волосы… Парень в розыске — темноволосый, с шевелюрой. Обрить бы под ёжик — вообще другой человек.
В парикмахерскую нельзя — там разговоры, там мастер запомнит, там на стене та самая ориентировка висит, поди. Значит, сам.
Под раковиной, в жестянке с всякой всячиной, нашлась ручная машинка для стрижки — старая, с винтиком, из тех, что дёргают волосы не хуже, чем стригут. Видно, осталась от мужа. Я пристроил у зеркала второе, ручное, зеркальце, изловчился — и пошёл кромсать себя сам, одной здоровой рукой, вслепую с затылка.
Вышло — страшно смотреть. Машинка драла, застревала, оставляла проплешины и лесенки; затылок я вообще не видел и стриг наугад. Через десять минут из зеркала пялился на меня форменный оборванец после тифа: клочья, ступеньки, где-то под ноль, где-то торчком. Я плюнул — не было печали, купила баба порося…
— Ладно, — сказал я вслух себе. — Ольга с дежурства вернётся — подровняет. Ей не привыкать, врач.
И только я это подумал — про Ольгу, про дежурство, — как в голове звякнуло. Пуш.
Задание «Выпасть из Клубка» — ВЫПОЛНЕНО. Свидетель О. Строева вызвана на допрос и отпущена без изменения статуса. Показания даны в рамках подготовленной линии. Перевода в статус обвиняемой не последовало. Оценка исполнения: высокая. Награда: 40 трудодней. Достижение: «Суфлёр» (+5 трудодней).
Я сел на край ванны, сжимая машинку, и перечитал.
Вызвана. Отпущена. Без изменения статуса.
Значит загребли ее. Пока я тут стриг себя наголо и прятался от соседки с солью, Ольгу сегодня вызвали на допрос. И её отпустили!
Значит, всё позади — на этот раз. Значит, она едет домой.
Ко мне.
Ольга вернулась под вечер — я услышал замок и рванулся навстречу, и она вошла, и остановилась на пороге, и уставилась на меня.
— Господи, — сказала она. — Что ты с собой сделал⁈
Я и забыл про свою стрижку. Провёл рукой по обкромсанному затылку.
— Маскировался.
— Это не маскировка, это как будто тебя корова языком… — Она покачала головой, тяжело села на стул в прихожей, стянула с головы платок.
— Всю колотит!
— Допрашивали?
— Да, прямо с утра вызвали, через главврача, как ты и сказал.
Я подошел ближе, Ольга уткнулась мне в рубашку, обняла. Впрочем, не заплакала, только тяжело вздохнула. Раз, другой
— Ты держись, ты уже дома, — сказал я, гладя её по волосам. — Рассказывай.
Я помог ей раздется, усадил её на кухне, налил чаю. И она рассказала.
Всё было почти так, как я ей нарисовал, — и оттого, сказала она, было чуть-чуть не так страшно: она узнавала ходы. Её продержали в приёмной три часа — просто на стуле, ни воды, ни слова, чтобы извелась. Потом кабинет, следователь — немолодой, вежливый, усталый. Сначала долго, нудно, про анкету: где родилась, кто отец, кто муж, где работала, — она отвечала ровно, как я учил, по фактам, коротко. Потом пошло про Веру. «Холодкова показала, что делилась с вами известными ей сведениями о смерти супруги товарища Сталина. Подтверждаете?»
— И я, — Ольга подняла на меня глаза, — я сказала, как ты велел. Что мы с Верой знакомы, работаем вместе, общались, а вот такого разговора — не помню. Вера много говорит, обо всём подряд, за чаем. Если бы при мне звучало подобное — я бы прекратила.
— И что он?
— А он… — Она поёжилась. — Он начал по-доброму. Ласково так: «Ольга Андреевна, ну что вы, мы же понимаем, вы человек проверенный, вдова героя, вам эта Холодкова никто, подтвердите — и идите домой, к вам никаких претензий, ей вы уже не навредите»… И знаешь, меня повело. Я чуть было… У меня уже вертелось на языке — ну да, что-то она такое болтала, я не вслушивалась. И тут я прямо тебя услышала. Твой голос. И я — как заново: не помню такого разговора. И ещё раз. И ещё. Как пластинка.
— Умница, — тихо сказал я. — Это самый опасный был момент. Добрый следователь.
— Он раза четыре заходил, — кивнула она. — То ласково, то вдруг стукнет ладонью, накричит: «Вы понимаете, где находитесь? Вы соучастница!» Я аж подпрыгнула. А потом опять по-доброму. И протокол этот… — Она сжала губы. — Он написал: «Строева не отрицает, что Холодкова высказывала при ней измышления». Дал подписать. А я вспомнила, как ты меня носом тыкал, — прочитала. И говорю: я такого не показывала, я показывала, что не помню, впишите как есть. Он поморщился, но переписал. Я каждую строчку прочла, три раза. Где «не отрицает» — требовала «не подтверждает».
Она перевела дух.
— Продержал часов пять. Под конец уже сам устал, махнул рукой: подписку о невыезде — и свободна пока. «Пока», — сказал. И отпустил.
— Бил? — спросил я тихо. Я должен был знать.
— Нет. — Она мотнула головой. — Нет, что ты. Кричал, пугал, стращал лагерем… Но пальцем не тронул. Я же свидетель, да ещё из управления.
Она замолчала, глядя в чашку. А я сидел рядом, обнимал её за плечо — и внутри у меня медленно, холодно затягивался узел.
Она отбилась. Сегодня. Но я-то знал цену этому «пока». Кремлёвское дело только разгонялось — оно будет катиться ещё месяцы, обрастать арестами, показаниями, оговорами. Вера на своих допросах ещё не раз назовёт Ольгу — под нажимом, от страха, от измора. Подписка о невыезде — это флажок «на контроле». Один раз пронесло, но нить не оборвана, она только надрезана. Рано или поздно её выдернут снова — и в следующий раз следователь может попасться не усталый и вежливый, а голодный до новых званий.
Наша защита сработала, но теперь нужна новая оборонная стратегия. Ольгу надо было вывести из-под удара насовсем. Сделать так, чтобы её стало нельзя трогать.
И тут меня осенило.
Дело государственной важности! То, над чем трясётся сама власть, что на личном контроле у верхов. Человека, занятого таким делом, не таскают на допросы по пустякам — за него держатся, его берегут, у него «бронь». Дай Ольге такое дело — и никакой следователь её не достанут: не разрешат.
Какое дело? Что может кремлёвский врач принести государству такого, чтобы за неё стали трястись на самом верху?
А я уж знал — что. Я же из будущего, чёрт побери. Я знал вещь, которая через несколько лет спасёт миллионы жизней и станет стратегическим ресурсом, важнее танков. Вещь, которой здесь ещё нет. Лекарство, которое остановит смерть от заражения крови, от пневмонии, от ран, — то самое, которого не хватило её отцу в тифозном бараке.
Антибиотики. Пенициллин.
Вот оно. Дать Ольге пенициллин — не спрятать её, а поднять так высоко, чтобы снизу было не достать.
Я дождался, пока она уснёт — вымотанная, наконец успокоившаяся у меня под боком, — тихо выбрался обратно на кухню и вызвал Тима.
«Справку. Полную. Пенициллин: что это, кто открыл, как получить. От начала до готового лекарства. Максимально подробно, практически — чтобы можно было воспроизвести».
— Запрос обширный. Категория: опережающие технологии. Стоимость по объёму и глубине — двенадцать трудодней.
Дорого. Но теперь у меня было чем платить — спасибо квесту.
«Плачу».
И развернулась справка — длинная, обстоятельная, я читал, затаив дыхание:
СПРАВКА. Пенициллин: история, биология, технология получения.
СУТЬ. Пенициллин — вещество, вырабатываемое плесневым грибком рода Penicillium, способное убивать бактерии (стрептококки, стафилококки, пневмококки, возбудителей раневых инфекций, сепсиса). Первый в истории антибиотик.
ХРОНОЛОГИЯ:
— 1928, Лондон: Александр Флеминг случайно замечает, что плесень Penicillium notatum, попавшая на чашку с культурой стафилококка, растворяет вокруг себя колонии бактерий. Публикует наблюдение (1929), но выделить и стабилизировать вещество не может; открытие лежит без движения почти десять лет.
— 1938–1940, Оксфорд: Говард Флори и Эрнст Чейн возвращаются к работе Флеминга, выделяют и очищают пенициллин, доказывают лечебное действие на мышах, затем на людях.
— 1941–1943, США: промышленное производство. Ключевые прорывы: (1) переход на более продуктивный штамм — Penicillium chrysogenum, найденный на гнилой дыне на рынке в Пеории; (2) выращивание не на поверхности, а в глубинной ферментации в танках; (3) питательная среда на кукурузном экстракте (corn steep liquor), резко поднявшая выход. К концу войны пенициллин спасает тысячи раненых.
— СССР: свой пенициллин («крустозин») получит Зинаида Ермольева в 1942 году, из отечественного штамма Penicillium crustosum, в условиях войны.
ТЕХНОЛОГИЯ (принцип, воспроизводимо).
Штамм. Нужна продуктивная плесень рода Penicillium (сине-зелёная плесень на хлебе, цитрусовых, дынях). Разные штаммы дают разный выход; лучшие отбирают перебором природных изолятов. Культивирование. Грибок выращивают на жидкой питательной среде (сахара + источник азота; резкое улучшение даёт кукурузный экстракт). Первоначально — поверхностный рост в плоских сосудах; продуктивнее — глубинная ферментация с аэрацией. Выделение. Действующее вещество — в культуральной жидкости, а не в самой плесени. Жидкость фильтруют, отделяя грибок. Пенициллин нестабилен, боится тепла и кислот — работать на холоде, быстро. Очистка. Экстракция органическим растворителем при низкой температуре и точном pH, затем перевод в устойчивую соль. Сушка (в идеале — вымораживание, лиофилизация) даёт сухой порошок, который можно хранить и дозировать. Контроль. Активность проверяют по зоне подавления роста бактерий на чашке (метод Флеминга) — примитивно, но работает.
ГЛАВНАЯ ТРУДНОСТЬ. Не открыть — а очистить и наработать в количестве. Само наблюдение «плесень убивает микробов» доступно и сейчас. Ценность — в стабильном продуктивном штамме, среде, методе выделения чистого вещества и его сохранения. Тот, кто это пройдёт, получит стратегический ресурс.
Я дочитал и долго сидел в темноте.
Вот оно. Всё разложено по полочкам — что, откуда, как. То, на что у Флори с Чейном ушли годы, у меня лежало готовым конспектом за двенадцать трудодней. Оставалось «всего ничего»: превратить этот конспект в реальную плесень в реальной колбе — руками Ольги. И подать это так, чтобы вокруг неё выросла броня, а не чтобы её взяли за «где достала, откуда знаешь, кто научил».
Второе, я уже чувствовал, будет потруднее первого.
За стеной тихо дышала Ольга. Спящая, тёплая, отбившаяся сегодня от следователя моей наукой, — и не знающая ещё, что я собираюсь вложить ей в руки то, что либо спасёт её, либо погубит вернее любого доноса.