Мне снова снилось странное.

Я понял это не сразу — потому что на этот раз не было ни кумача, ни зелёной лампы. Был кабинет попроще, деловой, накуренный до сизого. В нем шло совещание.

За столом сидел человек с усиками щёточкой, в гимнастёрке с ромбами, и лицо у него было брезгливо-усталое, как у врача, которому надоели симулянты. Вылезла плашечка — Генрих Ягода, нарком внутренних дел СССР, уровень 47. Ничего себе у него ранг! А сбоку, у окна, стоял курил у форточки второй — маленький, худой, с зачёсанными назад волосами, и слушал молча, не вмешиваясь. Николай Ежов. Секретарь ЦК ВКП(б), глава Комитета партийного контроля (КПК). Уровень 35.

Навытяжку перед столом стоял Сезин. Тот самый — грузный, нквдэшник, что руководил обыском у Синелобовых. Только сейчас голос был не ровный: подрагивал.

— … приняты все меры, — говорил Сезин, глядя поверх головы наркома. —. В квартире фигуранта выставлена засада, круглосуточно. Мать опрошена — показаний по местонахождению сына не дала, говорит, что ничего не знает. У всех известных родственников — тоже засады: тётка на Таганке, двоюродные в Марьиной Роще. Пусто.

— Собака? — не поднимая глаз, спросил Ягода.

— Нашли место на чердаке, где он отсиживался. Следы крови. Кто-то из оперативников в него попал. Собака след потеряла, товарищ народный комиссар. В ночь после побега прошёл снегопад, замело. Но, — Сезин сглотнул, — Ушёл, видимо, к утру.

— «Видимо». — Ягода наконец поднял глаза, и Сезин под этим взглядом словно стал меньше ростом. — Мне не нужно «видимо». Мне нужен фигурант! А еще пистолет, что он забрал у погибшего сотрудника, удостоверение.

— Просто позор! — буркнул Ежов, затягиваясь папиросой

— Дальше! — Ягода проигнорировал реплику

— Вокзалы прочёсываются усиленными нарядами. Основные шоссейные выезды из города перекрыты, машины досматриваются. Ориентировки разосланы по всем отделениям, постам, дворникам. — Сезин перевёл дух. — Лично допросил арестованного Синелобова — тот показал, что парень спокойный, тихий, к политике равнодушен. Проговорился: сын занимался боксом. В обществе «Динамо».

Ягода чуть подался вперёд.

— Бокс, — повторил он. И тонко усмехнулся. — Да еще у нас, в Динамо! Вот тебе и «тихий, спокойный». Вот откуда у мальчика поставленный удар — с одного раза, наповал. — Он побарабанил пальцами по сукну. — Тренера опросили?

— Так точно, товарищ народный комиссар. И тренера, и ребят из секции. В клубе есть наш человек. Если фигурант объявится там — за помощью, за деньгами — нам тут же сообщат.

— Хорошо. — Ягода откинулся в кресле и повернулся вполоборота — теперь он говорил не столько Сезину, сколько молчащему у окна Ежову, объясняя, отчитываясь, и оттого голос его стал вкрадчивее. — Слышите, Николай Иванович? Работа идёт. Все информаторы по городу сориентированы на него, до последнего дворника и банщика. Барахолки, вокзалы, ночлежки — под наблюдением. Мальчишка один, раненый, без денег, без документов, в чужом городе, зимой. — Он развёл руками. — Куда он денется? Долго он так не пробегает. День, два.

Ежов у окна покачал головой. Он не повысил голоса — наоборот, сказал тихо, ровно, и от этой ровности Сезин у стола покрылся испариной:

— Вы это второй день говорите. «День-два».

— Николай Иванович…

— Дело на контроле у Хозяина. — Ежов повернул голову, и я увидел его глаза — светлые, пустые, внимательные. — Лично. Вы понимаете, что это значит?. — Он покривил тонкие губы. — Если будете так тянуть, Генрих Григорьевич, — то и сами долго не пробегаете.

Ягода потемнел лицом.

— Вы мне не угрожайте, — процедил он. — В своём наркомате я как-нибудь…

— Я не угрожаю. — Ежов чуть склонил голову набок, почти ласково. — Я вас информирую. В ЦК за этим делом следят пристально. Очень пристально. И за тем, как вы его ведёте!

В кабинете стало так тихо, что я услышал уличный шум. Ягода смотрел на Ежова, Ежов — на Ягоду, и между ними, в сизом дыму, висело что-то такое, от чего у меня, у невидимого свидетеля, бежали мурашки по коже. Я и без всяких справок ИИ понимал, что вижу: не поиск беглеца я вижу. Я вижу, как один хищник примеряется к горлу другого.

* * *

Я проснулся.

Резко, будто вынырнул, — с колотящимся сердцем, весь в поту, липком и холодном. Темно. Тепло. Рядом тихо, ровно сопела Ольга, уткнувшись мне в здоровое плечо, разметав по подушке рыжие волосы. За окном — чернота, ночь, до рассвета уже не далеко.

Что за чёрт!?!

Я лежал, глядя в потолок, и ждал, пока уймётся сердце. Опять. Опять этот сон — подробный, связанный, с деталями, которых я не мог знать и не знал: бокс в «Динамо», тётка на Таганке, информатор в секции. Откуда? Во сне все было такое выпуклое, настоящее, как будто мне показали кино, снятое кем-то, кто там был.

Стоп!

Осторожно, чтобы не разбудить Ольгу, я выпростал руку из-под её головы, подложил подушку и выбрался из-под одеяла. Поёживаясь, добрался в темноте до уборной, плотно притворил дверь, сел на унитаз и потянулся к конвертику.

Наговорил тихо, одними губами, чтобы не слышала за стеной:

— Аркадий Петрович, репорт. Внеочередной. Опять сон — второй уже, из той же серии. Не Сталин на этот раз, а Ягода с Ежовым, доклад по моему розыску. И снова — куча деталей, которых мне никто не давал: конкретные адреса, факты биографии, оперативные подробности. Я это не заказывал у ИИ, слышите? Оно само вылезло. Проверьте по логам, я вас очень прошу, потому что мне это уже не нравится. Такое ощущение, что кто-то или что-то показывает мне закадровую картинку — что происходит там, где меня нет. Если это баг — то очень уж… прицельный.

Я замолчал. Говорить про Ольгу? Не скажу, все-равно по логам узнают.

Куратор же велел репортить всё — впечатления, странности, поведение неписей. А близость с неписью — это, вообще-то, тоже данные, за которые, наверное, платят. Полное же погружение, они там наверняка галочки ставят: реалистичность взаимодействий, эмоциональный отклик, вот это всё.

А как подать? По-деловому, как тестер? Мол, и так, вступил в близкий контакт с персонажем…

Ольга оказалась стеснительной до жути. Ее пришлось долго ласкать, разогревать, прежде чем она позволила снять окончательно с себя трусики и войти в нее. И даже тогда некоторое время лежала сжав глаза и переодически пытаясь сжать ноги. Удивительно, но это только заводило еще больше. Все эти сжатия-разжатия, ахи и вздохи (правда без стонов), привели к тому, что очень быстро разрядился. Правда не в нее, а на живот. Что прямо моментально расслабило Ольгу, видимо, она боялась залететь. А я же упав на подушку, первым делом запросил ии — можно ли забеременеть в игре неписи от игрока?

На что Тим ответил — «Недокументированная особенность, информация отсутствует». Ну если ИИ не знает, должен знать куратор.

Я быстро наговорил и про секс с Ольгой. Дабы не впасть в очередные сомнения, сразу нажал «Отправить». Ответа придется ждать целую неделю, может даже больше, но это и к лучшему.

Внезапно перед глазами вспыхнуло красивое окошко с советским гербом. Поплыла музыка: медная, нарастающая, парадная, из тех фанфар, под которые открывают съезды и режут ленточки. Я аж вздрогнул на холодном краю толчка.

Внимание всем участникам «Красного кода»!

Объявляется масштабное внутриигровое событие: «ОСНОВНОЙ ЗАКОН».

Страна вступает в конституционную эпоху. Начата подготовка новой Конституции СССР. Впервые за историю проекта у вас есть возможность повлиять на Основной закон государства — внести предложения, которые войдут (или не войдут) в текст, определяющий судьбу страны на десятилетия.

Как участвовать? Вносите предложения любым доступным способом — письмом в комиссию, в печать, через выступление на собрании, через влиятельных лиц. Система оценит каждое предложение по двум критериям: соответствие историческому вектору и качество подачи.

Награды: пропорциональны влиянию вашего предложения. Идея, совпавшая с реальным ходом истории и «дошедшая» до верха, приносит трудодни. Идеи, отклонённые как «враждебные», награды не приносят и повышают Риск.

Событие идёт до принятия Конституции. Промежуточные итоги — по мере принятия предложения комиссией.

Фанфары ещё гремели, а под текстом уже разворачивалась она — шкала. Та самая морковка, ради которой, в общем, всё и затевалось.

НАГРАДНАЯ ШКАЛА СОБЫТИЯ (трудодни):

— предложение принято к сведению: 10–50

— предложение опубликовано в печати: 100–300

— предложение отмечено как «созвучное линии»: 500–1 500

— предложение повлияло на формулировку статьи: 3 000–8 000

— ДЖЕКПОТ: идея вошла в текст Конституции — до 10 000 трудодней

Я перечитал последнюю строчку дважды. Потом ещё раз.

Десять тысяч трудодней. По курсу — миллион цифровых рублей!

Жаба не выпрыгнула. Жаба тихо сползла с плеча и села рядом на кафель, поражённая и качающая головой. У меня в кошельке лежало семь трудодней. Семь. А тут светила цифра, от которой в глазах рябило.

И я приблизительно знал ответы. Право на труд, право на отдых, всеобщее равное избирательное, тайное голосование, «социализм в основном построен»…

Вот оно. Вот как я расплачусь с долгом за мамин имплант. Не червонцами, зарытыми под Кремлём, куда еще доберись. А головой.

Тут надо тихо и умно. Потому что десять тысяч трудодней на дороге не валяются — а значит, и внимание к тому, кто их возьмёт, будет соответствующее…

Фанфары стихли. Пуш свернулся, оставив тусклую иконку события в углу.

Я же сидел в темноте, голый, на холодном краю, и в голове уже вовсю крутились шестерёнки — с чего начать, как подать, через кого…

Насколько я помнил, новой конституцией Сталин решал сразу несколько задач. Так сказать, одним выстрелом, пяток зайцев.

Во-первых, легитимация личной власти и отказ от «временного» статуса. Конституция 1924 года создавалась как документ переходного периода диктатуры пролетариата. К 1935 году Сталин практически разгромил всю внутрипартийную оппозицию — троцкистов, бухаринцев и так далее — и ему требовалась новая правовая база, фиксирующая не «диктатуру класса», а его личное государство. Конституцией Сталин заменил классовую легитимность на общенародную. Текст объявил о построении «социализма в основном», что автоматически превращало вождя победившего народа в фигуру надклассовую, общенациональную. Это позволило юридически исключить любую альтернативу и сделать критику режима преступлением не против партии, а против «всего народа».

Во-вторых, Сталина бесила система выборов. Съезды Советов, избиравшиеся по производственно-территориальному принципу с многоступенчатыми выборами, были опасны: там еще могли возникать очаги дискуссий, новая оппозиция. Переход к прямым выборам в Верховный Совет (при безальтернативном голосовании) создал видимость плебисцитарной демократии, но уничтожил последние формальные площадки для внутриэлитного торга. Мандат депутата теперь выдавал не трудовой коллектив, который еще можно было сагитировать, а личная преданность вождю. Партийные органы окончательно подмяли под себя государственные, а съезды партии перестали быть местом дискуссий.

Плохо это? Наверное. На в условиях надвигающейся мировой войны — это была не слишком высокая цена. Сплоченность государства — залог победы. Пусть и таким кривым способом.

В третьих, важную роль играл внешнеполитический камуфляж.

На фоне роста нацистской угрозы, Сталину был нужен «респектабельный фасад» для переговоров с западными демократиями (Франция, Чехословакия, позже — Англия и США). Коминтерновский лозунг «мировой революции» и откровенная диктатура отпугивали потенциальных союзников.

Самая демократическая конституция в Европе (по тексту) стала весомым аргументом в руках советской дипломатии и западных «попутчиков». Это позволило представить СССР как обычное демократическое государство, что облегчило вступление в Лигу Наций и заключение договоров с Францией и Чехословакией в 1935 году, а позже — сближение с западными державами перед войной. Да, эти договоры в итоге ничего не гарантировали и в дальнейшем случился «мюнхенский» сговор, пришлось идти на соглашение с Германией. Но время было выиграно.

Наконец, важный фактор — юридическое обоснование будущих территориальных аннексей, в первую очередь в Прибалтике.

Статья 17 (право союзных республик на выход из СССР) изначально писалась как инструмент не дезинтеграции, а будущей экспансии. Схема проста. Перед аннексией или уже после, формировалось «народное правительство» страны, которое объявляло о желании реализовать конституционное право и просилось в СССР. Сталин получил формальное основание для аншлюса, представив его не как захват, а как «воссоединение народов» по их собственному желанию в рамках советской конституционной нормы.

Вот это и надо аккуратно все подать в предложениях. А дальше просто ждать.

За стеной, на кухне, ожило радио. Заиграл «Интернационал», жителям дома пора было просыпаться на работу. И мне тоже надо было поработать — написать предложения по Конституции и выслать их в комиссию. Глядишь, заработаю трудодней…