Вечер опустился на Сочи тихо, как пепельный шлейф. Солнце ушло за горы, оставив на небе розовые полосы, будто шрамы от заката. Мы ужинали на террасе — вдвоем, при свечах, под шелест листвы и далекий шум моря. Воздух был свежим, но по вечернему теплым, с чуточкой прохлады, с запахом жасмина и тлеющих углей с соседнего гриля.

Я сидела напротив Макса, и глаза мои горели. Не от усталости. От впечатлений. От того, что весь день я чувствовала себя живой. Как будто после долгой зимы впервые вышла под солнце и поняла, что кожа еще помнит тепло.

— Я никогда не думала, что смогу так… парить, — сказала я, поднимая бокал с белым вином. — Не только на шаре. А просто… внутри.

Макс улыбнулся. Не широко — сдержанно, как улыбаются тем, кому радуются искренне.

— Ты просто забыла, как это — быть собой, — сказал он. — А сегодня ты все вспомнила. Я рад, что смог сделать это для тебя…

Я кивнула. И в этот момент в голову хлынули мысли. О Жеке. О Леле. О том, как они, наверное, смеялись за моей спиной, думая, что я такая дурочка, никогда ни о чем не догадаюсь, как целовались, едва оставшись наедине, пока я готовила для них ужин, как придавались плотским утехам на рабочем столе в офисе. Сколько же времени все это продолжалось? Я разозлилась. И меня прорвало…

Я жаловалась, и жаловалась, и жаловалась… Выливала на Макса всю свою боль, обиду и гнев. На Жеку, на Лельку, на свою сломанную жизнь… А он, молча, пил вино и слушал.

— Не ожидала, что она так поступит со мной! — сокрушалась я. — Мы ведь с ней дружили с детского сада. В школе были неразлучны. И потом тоже… Ели-пили за одним столом! Я даже хотела, если у меня родится когда-нибудь дочка, в честь нее назвать. Ольгой… Она же свидетельницей была у нас на свадьбе…

Я опрокинула в себя остатки вина в бокале, схватилась за бутылку и налила еще.

— А он? Чего ему не хватало? Вот скажи — чего? — но Левашов не ответил, только пожал плечами. — У меня дома всегда порядок, я вкусно готовлю. И в постели… Никогда ему не отказывала. Ни разу не сказала, что у меня болит голова, живот и… Какие там еще отмазки обычно придумывают женщины, чтобы избежать близости?

Я опустошила бокал наполовину двумя большими глотками и уставилась на Макса. В голове зашумело от количества выпитого спиртного, кровь закипала.

— А знаешь… — я с вызовом посмотрела на Левашова. — Плевать на них! На Жеку, на Лельку! Пусть будут счастливы! Только ни черта у них не получится!

Я выпила еще немного и слишком сильно хлопнула бокалом по столу, так что у него треснула ножка.

— Ой, прости, — я перевела дыхание, поняв, что у меня слишком разыгрались эмоции.

— Ничего, — Макс встал, принес мне новый, наполнил, а заодно накинул мне на плечи пушистый плед, так на улице стало холодать.

— Прости, — прошептала я снова. — Не хотела портить такой хороший день…

Макс ничего не ответил. Только посмотрел на меня — внимательно, как будто видел не только слова, а то, что за ними: обиду, горечь, боль, которую я пыталась залить вином и утопить в злорадстве. Дальше мы сидели в полной тишине, погруженные каждый в свои мысли. Каждый новый глоток был как попытка доказать себе: я сильная, я не сломалась, я лучше. А внутри все клокотало от ярости и кричало: меня предали, меня выбросили, я никому не нужна.

На город спустилась глубокая ночь. Даже звезды стали тусклыми, а луна спряталась за откуда-то взявшейся тучкой. Стало прохладно, ветер усиливался. Я поежилась, по коже побежали мелкие мурашки. Но не от холода, а от осознания, что я снова все испортила. Левашов привез меня в это прекрасное место не для того, чтобы слушать мое нытье о Жеке и Лельке. Наоборот, он хотел, чтобы я отвлеклась, забылась, выдохнула. И у меня почти получилось. Я прекрасно провела эти два дня, но потом все равно что-то пошло не так.

Я мысленно приказала взять себя в руки, посмотрела на Макса и попыталась изобразить улыбку. Он заметил мой взгляд и вынырнул из своих раздумий.

— Ты замерзла? — Левашов слегка коснулся моей руки, и мурашки тут же увеличились в размерах.

Я поежилась.

— Идем в дом? — предложил он.

Я кивнула, поднялась с кресла, поплотнее закуталась в плед. Макс забрал вино и бокалы, задул свечи, и мы вернулись в номер.

— Прости еще раз, — попросила я снова, подходя к нему совсем близко. — Ты столько сделал для меня. Я очень тебе за это благодарна.

Я положила ладонь ему на грудь и осторожно провела вниз, к накаченному до кубиков прессу. Левашов напрягся. Он смотрел куда-то мимо моего плеча, дыхание его сбилось, сердце глухо стучало на всю гостиную.

Я обвила его руками за шею, приникла всем телом. Он дрожал. Я подняла голову. Наши взгляды встретились. Губы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице, терпкий запах дорогого вина, смешанный с мятной свежестью и фруктовыми нотками цитруса.

Я потянулась к нему, захотела поцеловать, но… он внезапно отстранился.

— Не надо, Надь… — его голос прозвучал хрипло.

Я отскочила от него, опустила глаза. Щеки вспыхнули от стыда. Он отверг меня…

— Прости… — прошептала я уже в который раз за вечер, а на глаза навернулись слезы. — Я просто подумала…

Договорить я не смогла, ком подступил к горлу.

— Что ты подумала? — он говорил жестко, почти с обидой. — Что меня надо отблагодарить? Что я тебя покупаю?

— Я подумала… Что нравлюсь тебе… — слова давались мне с трудом.

— Нравишься… — Макс с горечью усмехнулся и поднял на меня глаза. — Я влюбился в тебя с первого взгляда. Еще в школе… Только тобой и грезил!

— Понятно… А я, дура такая, тебя тогда не оценила! — я заламывала пальцы на руках от отчаяния. — А теперь ты вернулся весь такой успешный, богатый, и решил показать мне, кого я потеряла?

— Не говори глупостей! — он подскочил ко мне, обнял, крепко прижал к себе. — Я всю свою жизнь люблю тебя.

— До сих пор? — я отстранилась и посмотрела на него.

Его глаза были полны нежности, но смешанной с болью.

— До сих пор… — прошептал он.

— Так почему ты отталкиваешь меня? — не понимала я. — Сейчас? Когда я здесь, рядом с тобой.

— Я не отталкиваю, — Максим опустил глаза и громко выпустил из легких воздух. — Ты сейчас такая хрупкая, такая ранимая…

— И поэтому ты решил меня добить? — возмутилась я. — Мне и так нелегко! Меня бросили, растоптали, унизили…

— Ты сейчас во мне ищешь не меня. Ты ищешь подтверждение, что еще кому-то нужна. Что тебя еще могут хотеть. Но это неправильно! — он развел руками.

Я замерла.

— А если я сама хочу? — вырвалось у меня. — А если мне просто… хорошо с тобой?

— Мне тоже хорошо с тобой, — тихо ответил он. — Очень. Но я не хочу, чтобы наша близость начиналась с чужой боли. С твоей обиды на Капустина. Я не хочу быть орудием мести за его предательство. Я хочу быть… просто собой. Когда ты будешь готова... Когда ты поймешь, что хочешь не кого-то, а именно меня… Только тогда…

Слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как внутри что-то ломается.

— Ты меня отвергаешь? — спросила я, голос дрожал.

— Нет, — сказал он. — Я тебя берегу… Не хочу, чтоб ты пожалела…

Я отвернулась. Слезы уже подступали, но я не хотела их выпускать. Не перед ним. Не сейчас.

— Хорошо, — сказала я ровно. — Спасибо за вечер. За все.

И, не оглядываясь, пошла к своей спальне. Закрыла дверь. Не на замок. Просто закрыла. Потом села на край кровати, обняла колени и наконец позволила себе заплакать. Не громко. Без криков. Тихо, как плачут, когда понимают: ты не слаба. Ты просто устала. От боли. От одиночества. От того, что даже в этом моменте ты не можешь просто взять чужое тепло, не испортив его.

А за стеной стоял он. Я не видела. Но чувствовала. Он не ушел. Не сдался. Просто дал мне пространство. Как и обещал.