О, Небо, ты явно мне благоволишь!

Этот Хвост, чтоб его бдительность запихали ему в бздительность, слишком перестраховывался и каждый раз проверял узлы на моих путах. Добраться до деревни Ленивцев до ночи им не удалось, потому что тот оракул, который их искал, дураком не был, и хорошо делал своё дело. А ещё тешил моё самолюбие — я устал висеть на лошади, поэтому удовольствие от того, что не только у меня все планы летят в нулячью меру, хоть как-то смягчало мои страдания.

По полю нам пришлось ехать медленно, несколько раз звери разворачивались, почуяв волю человека, потом выбирали другую дорогу и делали крюк. Холмы становились всё выше, местами показывая голые каменные лбы. Тут и там появлялись небольшие рощицы, в которых мы и прятались, едва одноглазому снова начинало что-то казаться.

Но, что ни странно, ни Дыря, ни Кудряш не роптали, а лишь молча слушали Хвоста. Довольно скоро я понял, что у него дар, родственный дару оракула. Каких-то предсказаний или тесного общения с Небом я за ним не заметил, и со стороны одноглазый выглядел просто нервным и трусливым перестраховщиком. В любом случае, ищейкам мы так и не попались, а остальные двое полностью доверяли чутью Хвоста.

Оказалось, что дар Дыри отводить глаза и чуйка Хвоста каким-то образом конфликтовали, поэтому зверям приходилось использовать их по очереди. Одноглазый тоже сильно уставал, используя дар. Я сразу заметил, как Хвост и Кудряш нервничали, когда наступала очередь Дыри маскировать группу… Талант-то у лысого был хорош, а вот мозги не очень.

Когда дорога заметно пошла в гору, и впереди выросла тёмная стена сплошного леса, Хвост выругался:

— Дерьмо нулячье! Этот рак тут!

— В смысле? — Дыря закрутился и выхватил меч. Заставил коня крутануться, но враг так и не был найден.

Кудряш продолжал сидеть на лошади спокойно, ожидая, что дальше скажет Хвост. А тот, запрокинув голову и закатив глаза в жреческом трансе, долго вслушивался в одному ему слышные звуки.

Солнце уже почти закатилось. Я, приподняв голову из своего крайне неудобного положения, попытался глянуть назад. Поля и холмы, по которым мы ехали несколько часов, остались далеко позади. Зиккурата отсюда не было видно, но где-то за темнеющим горизонтом блестела звёздочка… Скорее всего, это ауритовый шпиль Зиккурата, их обычно очень далеко видно.

Ни реки Слеза Каэля, ни уж тем более Вечного Океана отсюда видно не было, и даже в ветре не было ни влаги, ни соли. Я попытался вспомнить карту Бурого и Белого Приоратов, но, к своему стыду, похвалиться мне было нечем.

Так мы и стояли на склоне громадного холма, посреди каменистой дороги. С обеих сторон высилась луговая трава, стрекотала всякая безмерная мелкая живность, да шелестели травой те животные, которых можно было не только съесть, но и добыть с них немного духа.

Я перехватил взгляд одной из первушек, так же лежащей на крупе лошади. И с удивлением увидел в её взгляде осуждение… Мол, негоже первушнику, схваченному зверем, вот так крутить головой и глазеть во все стороны! Да уж…

Хвост наконец закончил сеанс связи и опустил голову:

— Оракул тоже к Ленивцам поехал… — одноглазый недовольно крякнул, — Вот ведь трёха настырная!

— Мне этого человека дайте, я его мигом сожгу!

Дыря расставил руки, и на его ладонях взметнулось и тут же потухло пламя. Кудряш с Хвостом глянули на это без особого восхищения, скорее, это им уже надоело.

Одноглазый цыкнул, и лошадь под ним загарцевала, чувствуя нервозность седока.

— Нулей мы слишком много стащили у них, — усмехнулся Хвост, — Эх, чуял я, надо бы передохнуть чутка, на дело позже идти… Нуля я кусок!

— Не кори так себя, Хвост! — вдруг вступился Дыря, мило улыбнувшись прогалами в зубах, — Ты совсем не кусок, а целый… эээ… ноль? — и зверь застыл, усиленно раздумывая, почему его утешение прозвучало как-то странно.

Хвост даже не обратил внимания. Задумчиво глядя вниз, на открывшийся перед ним пейзаж, он сказал Кудряшу:

— Раз даже люди в дозоре оказались, значит, мы здорово их потрепали, да? Как кость в горле, — он рассмеялся.

— Жаль, — буркнул громила.

— Ты прав, придётся здесь пока завязать. А хорошее место было, прикормленное… Нули на полях совсем без стражи, помнишь?

Кудряш кивнул, и некоторое время звери молча смотрели на темнеющую равнину. Звездочка Зиккурата на горизонте постепенно погасала, но зато загорались звёзды на небе. Мне всегда было интересно, откуда в этом странном Нулевом Мире, который был, по сути, не планетой, а лишь бесконечной твердыней, вообще звёзды?

С другой стороны, Марк, а откуда ты знаешь, что это не планета? Ну, Проклятые Горы с одной стороны, Вечный Океан с другой… Орденов в Нулевом мире как минимум двенадцать, каждый под своим богом.

А как же Апеп, врезавшийся в Инфериор и заснувший, закаменевший от прикосновения Просветлённого Нуля?

Так, Марк, ты не о том задумался. Все эти философские мысли никак не приближают тебя к свободе…

— Выхода нет. Заночуем в лесу, — вздохнув, сказал Хвост.

— Жаль, — кивнул Кудряш.

— В смысле в лесу? А пожрать? А поспать⁈

— Кто ж тебе спать-то не даёт? — искренне удивился одноглазый, — У тебя вся ночь в распоряжении!

— А дежурство?

Я так дёрнулся, что едва с коня не свалился. Да, мать вашу нулячью, да!!! Оставьте его дежурить, уж я-то найду подход к этой ошибке Неба.

Но Кудряш с Хвостом переглянулись, скривившись. Спокойно спать, зная, кто их охраняет, они бы не смогли.

— Дыря, я тебя умоляю… — Хвост покачал головой, — Просто заткнись!

Лысый ещё что-то пробурчал про то, что ему никогда не дают подежурить, но спорить не стал. Характер у него был довольно мягкий.

Звери в лес въезжать не стали. Долго ехали вдоль кромки и искали место для ночлега, продираясь сквозь высокую траву и поросль, объезжая буераки и овраги. Наконец, они приметили неплохую полянку, находящуюся в низинке. Здесь был даже ручей, и не доставал зябкий ночной ветер.

Разжигать костёр не стали, да и на ночную охоту решили не идти — предчувствие одноглазого не давало ему покоя. Вообще, ему даже не хотелось останавливаться, но что делать дальше, он просто не знал. Возвращаться в поля? Так там наверняка ещё дозоры, после сегодняшнего-то их набега…

Идти ночью через лес? Это был знаменитый Злой Лес, здесь и днём-то идти было опасно, а уж ночью это под силу было разве что человеку. О Злом Лесе я услышал впервые, но если уж звери опасались его, значит, было за что. На странные места, где на каждом шагу подстерегала смерть, я в Нулевом Мире насмотрелся вдоволь.

Едва звери привязали лошадей под раскидистой елью и расположились на полянке, расстелив седельные мешки, как Хвост прорычал:

— Даже думать не смей, Дыря!

Лысый уже тянул к себе одну из первушек, которым Кудряш постелил отдельное одеяло. А мне, кстати, вообще никаких удобств. Кинули на траву, да и лежи, жуков под одежду собирай…

— А чего⁈ — обиделся Дыря, — Я ж так, немножко, на полнуля ей…

— На рынке её знахарь проверять будет! Уже раз было, никуда мы потом первуху такую не продадим, идиот! Это ж служанки послушницы, они девственницы!

— Жаль, — проворчал Кудряш. Он уже лежал и тоже нет-нет, да поглядывал на первушек.

— Да какие, в бездну, девственницы⁈ — возмутился Дыря, — На этих жрицах проб ставить негде! Их, говорят, все топчут — от ангелов и до нулей сраных, я сам слышал!

— Если б ты хоть немного разбирался в жрецах… Дыря, заткнись и ложись спать! Я и так на нервах из-за этого… — тут Хвост махнул головой в мою сторону, — Всё, я первый дежурю. Кудряш, разбужу.

— И меня! — послышалось от Дыри.

— Ладно, уговорил. Ночью в полдень твоя очередь, хорошо?

— Замётано, — и лысый тут же засопел, мгновенно заснув.

Я перевернулся на спину, уставившись на звёзды и поднимающуюся над горизонтом луну. Покосился на лошадей, уплетающих траву у кромки леса… Лошадей у этих везунчиков было много, и у меня был настоящий выбор. Ещё вся ночь впереди, и хоть к одной-то я да найду ментальный ключик.

Всего лишь надо внушить ей подойти и перегрызть мои верёвки. Да, это будет трудно, и, скорее всего, я могу потерять сознание. Первушный мозг слабоват для стихии духа, но… Но если я, нулячью-то мою меру, хочу жить, то мне кровь из носа надо что-то сделать!

Вскоре над поляной раздался раскатистый храп Кудряша, заглушивший свистящее посапывание лысого. Первушки лежали тихо, иногда кидая в мою сторону неодобрительные взгляды. Кажется, они уже смирились со своей новой судьбой, да ещё и меня теперь осуждали, что смею брыкаться.

Хвост вдруг встал и подошёл ко мне. Склонился, бесцеремонно перевернул меня и снова стал проверять узлы. Связан я был надёжно, верёвки были тугие, и у меня уже давно конечности занемели до больных иголочек под кожей, о чём я не преминул доложить:

— Путы надо бы ослаблять время от времени, — проворчал я, переворачиваясь на бок, чтоб лучше видеть зверя, — Если вы, конечно, хотите доставить на рынок первушника с руками и ногами. За калек, говорят, плохо платят.

Одноглазый хмыкнул и сел рядом. Достал нож и, покосившись на меня, стал кончиком ковырять грязь под ногтями.

— Не пойму, первуха ты драная… Как тебя поймали, так у меня чутьё с ума сходит. Сколько живу, а такого у меня ещё не было. Кто ты?

Я не ответил. Не хватало ещё откровенничать со зверем, который на завтра уже продаст меня на рабском рынке. Или я его убью, дай только добраться до копья или лука. Лучше, конечно, до лука…

— Оракул этот ещё привязался, как немощь к нулю, — Хвост оскалился и, перехватив нож обратным хватом, воткнул его в незримого противника, — А может, просто кончить тебя, а? Первуха, как ты думаешь?

Я так же молча, исподлобья на него смотрел. Одноглазый выдержал мой взгляд и даже не стал давить своей мерой, хотя мог бы и припечатать для острастки. В нём чувствовался сильный дух.

— Я ведь и сам оракул, только запортаченный, — признался вдруг Хвост, — Скажем так, частенько Небо не слышал… Ну или слышал не совсем то, что надо. Да я всегда, с самого детства, слышал не то, что надо!

Одноглазый снова рассёк ножом воздух, а потом вдруг оказался совсем рядом. Лезвие чувствительно уткнулось мне в шею, и я ощутил, как по коже потекла капля крови.

— Почему я себе места не нахожу, а, первуха? Да кто ты такой, твою-то меру⁈ — процедил он сквозь зубы, — Кончить тебя, и делов-то… Слышишь, а? У меня нож!

Он вдруг убрал лезвие, потом перехватил меня пальцами за верёвки на груди и вздёрнул к себе. Хвост приблизил меня к своему лицу, чтобы прорычать:

— Я — зверь! Я вторая мера! Я мастер второй клык из стаи Юрких Песцов, ты слышишь?

Он как раз подтянул меня ещё ближе, и в этот момент я просто боднул его в нос. Точнее, попытался, потому что Песец вовремя отдёрнул лицо. Он знал! Даже зверь не может так быстро среагировать… Поэтому он и вправду знал!

Хвост тут же вскочил в полный рост, вздымая меня уже над землёй, и дрожащим голосом прошептал:

— Я — зверь! Ты слышишь, первушник ты грёбанный⁈ Я — вторая мера!

Кажется, моё суровое молчание просто выводило его из себя. Что ему надо-то от меня? Хочет увидеть страх в моих глазах? Да хрен тебе…

Хвост отпустил меня, и я шмякнулся в траву. Ну, сволочь, припомню тебе!

— Не боишься, я вижу. Ни зверя не боишься, ни даже человека! Я ведь столько раз говорил слово «человек», а тебе наплевать, будто ты их на завтрак жрёшь! — Песец горячо зашептал, отчаянно жестикулируя, — Эти вон две, потаскушки зиккуратовские, и то, живут рядом со столицей, а человека чтят! Боятся!

Он присел на корточки, помахивая ножом возле моего лица. Потом вскинул голову и долго-долго молчал. Мне был виден лишь его подбородок.

Наконец, Хвост опустил голову и спросил шёпотом:

— Но почему я-то тебя боюсь, а, первуха? — он показал ножом на себя, — У меня поджилки трясутся… Я бы лучше к оракулу двинул тому хоть сейчас, чем с тобой тут ночью, в лесу. Что ж ты за загадка такая?

— Не по твоей мере загадка, — всё же ответил я, вдруг уцепившись за ниточку, которая всего пару минут назад казалась мне невозможной, — Я обещаю оставить вас всех в живых, Хвост…

Одноглазый криво усмехнулся. Посмотрел на меня, потом на нож в своей руке. В его глазах ясно читалось: одно движение, и этот первуха отбросит дух… Он — зверь, а я — первушник.

Он легко может убить меня, зверю это ничего не стоит. Но почему же ему так страшно делать это движение?

Хвост взялся за верёвку, посомневался пару секунд, потом разрезал. Освободил мне локти… Я кое-как с кряхтением сел, чувствуя, что тело плохо слушается, но повернулся, чтобы он освободил и руки. Через мгновение я уже растирал занемевшие запястья, а одноглазый растерянно смотрел на свои ладони и нож, зажатый в пальцах.

Нет, это не было гипнозом или какой-то там магией Абсолюта… Его собственный дар нашептал ему, что лучше будет сделать так, а не иначе. Что грядёт мрачное будущее, и если он хочет остаться в нём жить, то лучше стелить соломку именно сейчас.

И, быть может, я его пощажу.

— Нож, — сказал я, протянув руку. Мои ноги всё ещё были связаны.

Заворожённо глядя на свои пальцы, Хвост протянул мне оружие. И, едва рукоять оказалась в моих руках, вдруг нервно прошептал:

— Ты обещал оставить нас в живых.

— Я и оставляю, — проворчал я, окончательно освобождаясь.

Потом молча направился к лошадям. Поднял голову, пока шёл, и взглянул на звёздное небо. Вот так вот, Небо, даже я иногда не ведаю, как ты вдруг можешь мне помочь. Ну кто бы знал, а?

Я нагло отвязал лук послушницы от седла Хвоста, взял и его сумку, где было несколько стрел и плескалась фляга с водой. Потом выбрал самую покладистую лошадь, которая легко позволяла влезать к ней в разум. Повернулся последний раз к зверям.

Хвост сидел возле спящих, ковыряя палочкой землю. В темноте его лицо плохо было видно, но я и так чуял, что зверь в хорошем настроении. Он наконец-то понял, что его угнетало, и принял верное решение. Невозможное, но верное.

Мне сейчас хватило бы три стрелы… Обидно.

— Ну ладно, живите, — буркнул я, затем вспрыгнул на спину лошади. Надо было уносить отсюда ноги, пока зверь не передумал. Мало ли какое наваждение на него нашло?

Усевшись в седло, я сделал расслабленные вдох-выдох. Рассредоточил своё внимание, прислушиваясь к ветру… Моя душа словно раскрылась, распахиваясь вокруг чувствительной воздушной аурой. Когда не связан по рукам и ногам, стихия поддаётся гораздо легче.

Сейчас я даже мог поспорить со зверями в чувствительности, и пусть у меня не было сильной стихии духа, при должном умении можно обойтись и материальной стихией.

Уже через минуту я направил лошадь обратно, вдоль кромки леса. Первушки, которых эти звери собирались скоро продать в рабство, так и остались лежать там, с ними. Может, и следовало их спасти, но что-то мне подсказывало, они о свободе вовсе не мечтают.

Ветер вдруг принёс мне неразборчивые слова Хвоста, и вполне чёткий ответ проснувшегося Кудряша: «Жаль». Ответ ленивый и сонный — никто не собирался за мной гнаться.