Время, проведённое им в старом скиту на болотах, Корней Заболотный старался побыстрее забыть. И дело было вовсе не в мошке и сырости. Его там мучил страх. Страх неизвестности. Из Киева были слухи, что Илия отправился в Новгород. Но Корней решил не рисковать и прожил в скиту аж до конца ревуна (сентября), прежде чем принять решение о зимовке в Смоленске.

Смоленск был градом большим и многолюдным. И затеряться там ему было проще простого. У него даже серебро припасено тут было на чёрный день. Который, похоже, наконец-то наступил.

Зайдя в небольшую корчму рядом с торгом, Корней уселся спиной к двери и сделал заказ пацану, который бегал между столами.

Похлёбка была жидковата, но в ней плавала капустка и попадались куски каких-то хрящей. Хлеб из ячменя был жестковат, но, размоченный в той же похлёбке, был съеден им весь. Жрать полусырую дичь, которую он приманивал на болотах, ему уже обрыдло. А тут хоть супчик горячий был.

И он впервые за несколько месяцев расслабился, почувствовав, как блаженное тепло разливается по его организму.

— Корней⁉ Это ты?

Сзади него послышались шаги, и кто-то хлопнул его по плечу. Он уронил деревянную ложку в лохань, расплескав её содержимое себе на бороду.

Напротив него на скамью упал здоровенный лохматый мужик, ощерив беззубую пасть.

— Вот уж не ожидал тебя тут встретить! — прошамкал он. — Угостишь похлёбкой? А то седмицу уж не ел нормально.

— Терентий, леший тебя задери! — Корней чуть не сплюнул себе же в миску, но вовремя сдержался. — Ты чего орёшь-то, как лось в гон? Мало тебе зубов повыбивали за твой этот ор?

— Извини, не сдержался! — Терентию было вообще не стыдно.

Он подозвал мальца и ткнул пальцем в миску Корнея. Хорошо, что внутрь не опустил. Уж больно палец страшный был у этого старого волхва, который последние зим пять усиленно скрывал, что он когда-то был волхвом. Даже вон крестик повесил на грудь. Сам его, похоже, из деревяшки выстругал.

— Мне такую же принеси. За его счёт.

— Ты совсем страх потерял? — Корней было возмутился, но, глядя на довольную харю Терентия, кивнул мальцу, чтобы нёс заказ.

— Что, Корнеюшка, в Киеве совсем припекло? Слыхал я, с князем Илиёй Древлянским у тебя не всё ладно вышло.

— Ты чего хочешь-то? — Корней опять опустил ложку в похлёбку и отхлебнул из неё. Намечающиеся проблемы с разборками не должны были помешать супчику остыть, пока он его не съест.

Терентий нагнулся поближе к волхву и прошамкал беззубым ртом:

— Князь Станислав Володимирович летом ещё, как с богомолья вернулся, приказал до себя волхвов боле не допускать. Опосля и не стало нас, то есть их, в Смоленске-то. Али ты не слыхал? А тут гляжу, сидишь, ешь и в ус не дуешь. Думаю, дай подойду, может, новости какие есть! Да и есть охота сильно!

Значит, вот оно чё! После того, как Илия в Новгород тут мимо прошёл, так сразу и волхвов последних не стало. Вроде договорились же с церковью и с братством их этим, чтобы не лезть в дела друг друга. После смерти князя Володимира уже и успокоились все, мирно жили все рядом. Даже алтари некоторые наполняться стали опять. А тут что теперь? Опять как десять зим назад? Хотя воевать особо-то уже и некому. Старые волхвы мрут. А новых учеников не прибавляется. Все в христианство подаются. От беды подальше.

Надо было этого Илию всё-таки убить, когда возможность была. Зря он понадеялся, что можно мирно будет с ним дальше жить.

Зловонный запах из беззубого рта Терентия перекрыл аромат похлёбки, и Корней поморщился.

— А ты сам чего остался? — спросил он у старика.

— Так я ныне вот, — тот потянул за крест на верёвке. — Но руки-то помнят…

Терентий задумчиво прошамкал ещё что-то, когда пацан поставил перед ним миску с супом. Мысли у него сразу переключились на еду, и он на какое-то время вообще забыл про сидящего напротив Корнея.

А мысли у волхва уже бежали вперёд.

Или это не из-за Илии? Мог князь Станислав сам решить правила поменять? Горемысл ведь его как второго претендента после Святополка на Киевский стол рассматривал. А в Киеве ныне вера Христова у народа в почёте. Значит, подстроился так, чтобы для народа выглядеть праведнее? Мог! Корней ведь сам с ним когда-то такой вариант проговаривал.

Надо к князю Смоленскому идти. И будь что будет. Только надо как-то незаметнее с ним встретиться.

…

Список с приметами мест капищ Горемысл, как и было оговорено, послал Илие уже на следующий день после их встречи. Левша отнёс, потому как они с Гнешичем уже успели отплыть.

Левшу он оставил в Новгороде, а сам с Гнешичем отправился в Киев через Витебск. Плыли на небольшой лодье всего с десятком гребцов. Погодка стояла ещё погожая, но в воздухе уже чувствовалось приближение затяжных осенних дождей. Листва на деревьях начала активно опадать, и ковры из этих листьев на водной глади реки отливали на солнце разными цветами.

— Если с Илиёй теперь у нас мир, то что делать с моим князем Болеславом? — Гнешич задумчиво перебирал амулеты на груди и задал наконец тот самый вопрос, который у него уже третий день вертелся в голове. — Мстить за него, как он велел?

— Кому? Кому ты мстить собрался? — тихо переспросил у него Горемысл. — Ты разве не понял ещё, с кем нас боги свели?

— Праотец сущего? — лях усмехнулся. — Ты не мог ошибиться?

— Послушай меня, отрок! Я топчу эту землю уже несколько сотен зим. Уже и не упомню обо всём, но главное, что я успел усвоить за свою долгую жизнь, — это когда боги дают тебе чёткий знак, то надо делать, как они велят. Иначе будет худо не только тебе, но и весь мир пострадать может. Было уже такое много зим назад, когда мы с Бореем не послушались пророчества Перунова. А потом боги ушли из нашего мира и дверцу за собой плотно прикрыли. Так мы с ним и остались одни. А ныне вторая часть того пророчества сбываться начала. И я не буду снова совершать ошибки, за которые придётся дорого платить. И тебе не дам! — припечатал он в конце и сурово посмотрел в глаза ляху.

Гнешич вжал голову в плечи.

— Да я разве ж спорю? Просто спросил. Я ж тебе верю. И богам верю.

— Дело не в вере, — покачал головой Горемысл. — Боги — это вообще не про веру. Это про устройство мира. Они его создали и правят в нём по своим законам. А мы лишь этим законам следуем. Веришь ты в них или нет — им дела нету. А их дела нам, смертным, не понять. А потому и встревать в них нельзя.

— Так чего мне Болеславу-то говорить? И Никодим там с ним всё ещё ждёт весточку.

Старый волхв задумался на несколько минут. Гнешич ждал, не встревал.

— Повременить пока надо Болеславу. Он ведь хотел корону Польши на себя нацепить за счёт казны киевской. Может, ещё и срастётся сие, если он правильно себя поведёт. Надо ему будет по весне в Киев посольство слать. И с Ярославом заново договариваться. А ещё лучше, если он на свадьбу князю Илие подарок пошлёт богатый.

— Так ведь Илия ему — первый враг! — ужаснулся Гнешич.

— Был враг, да весь вышел! — припечатал старик. — Ныне открылась нам истина, а стало быть, прошлые дела по недомыслию и от скудости знаний были содеяны. Растереть и забыть! И подарок пусть побогаче сделает! Чую, другая жизнь на Руси скоро начнётся. И если он не хочет вскорости вновь стыд испытать, то надо ему по весне умнее поступить.

Гнешич вздохнул и кивнул, соглашаясь с Горемыслом. Всё верно старик говорит. Но глубоко в груди у ляха всё равно затаилось чувство, так и не погашенное словами волхва. Для шляхтича месть — дело святое. Даже если умом он понимал, что надо именно растереть и забыть, то в сердце ещё спорил сам с собой, боясь, как бы этот спор наружу в выражении его лица не показался. И у князя Болеслава такой же спор будет. В этом Гнешич ни на секунду не сомневался. А значит, надо в Польшу ехать самому. Может быть, пока он доедет, и примет уже новую данность, и сумеет потом и князя в ней убедить.

А может, и не убедит.

…

Шастуна встречали на пристани как заморского прынца. С цветами и торжественным маршем, который для всех в Киеве уже плотно ассоциировался со встречами очень знатных персон. И народу на берег привалило полно. Все ждали какого-то представления. И дождались.

Когда на пристань выставили три большие клетки с павлинами, народ вокруг заулюлюкал и в восторге начал шапки вверх подбрасывать.

— Князю Илие самаркандские купцы жар-птиц привезли! Чудо дивное! Но орут так противно, Нифонт аж обделался от их крика прямо на пристани.

Княжьего мытника Нифонта на Подоле недолюбливали многие, а потому байка эта разлетелась по толпе как ураган, заставляя народ зубоскалить про его конфуз.

— А Колыван-то, вон, смотри, как вырядился! А кто это там с ним обнимается-то? Наш вроде, не иноземец!

— И амулетами весь увешанный, точно волхв какой-то.

— Да ты лучше вон на самаркандцев позырь! На башках у них, видал, тряпки намотаны? Чальма называется!

— Чалма, неуч! Ты будто раньше купцов с востока не видал? Чего так удивляешься?

— Ну и не видал! И что? Я ж в Киев только летом пришёл к иконе приложиться. А как рука зажила, так тут и остался. А стало быть, купцы эти с востока тут частые гости?

— Бывают, — важно заметил бывалый. — Но нынешним летом из Византии зачастили. Так я, как музыку-то услыхал, думал, опять кто-то из имперцев пожаловал. А тут эти…

— Дела-а-а! А жар-птицы?

— Давно как-то привозили на продажу. Да мрут они быстро. Морозов наших не выносят.

— Так чего тогда привезли? Не знают, что ль, что те мрут?

— Так сказано ж тебе — князю Илие подарок это. А в древлянском княжестве морозы нынче не те. Там огороды, говорят, круглый год репу да горох родят. И ни снег, ни холод им не страшен. Небось, выживут там птички-то.

— А у нас чего ж тогда таких огородов нету? Князья вроде в мире ныне живут.

— Дурак ты человек! Сегодня в мире, завтра не в мире. То их княжье дело. А огороды — это дело серьёзное. Секрет тот так просто не передать. А может, оно и к месту как-то привязано. Говорят, князь Илия во Вручие своём много диковинок разных собрал. У меня шурин туда подался два месяца тому.

— И чево шурин-то? — рядом с собеседниками уши грела какая-то баба, которая аж платок с уха сдвинула, дабы лучше слышать. — Жив аль помер горемышный?

— А чаво ему помирать-то? У древлян ныне порядок да благолепие. Во Вручие церкву новую поставили каменную. Жратвы полно, работы валом. Живи да радуйся!

— Каменную⁈ — ахнула баба, услышав такое. — За одно лето? Да где ж это видано-то такое?

— Так сказывают, — мужик понизил голос, как бы выдавая страшную тайну, — что князь Илия там каменоломню сделал. И пилят там камни мастера огромными волшебными пилами. Да так быстро и ровно, что церковь уже поставили да за крепость с теремом княжеским взялись.

— Крепость из камня? — на этот раз ахнул уже другой мужик, который начал прислушиваться к тайному шёпоту в толпе. — Брешут, небось⁉ Это ж сколько камня-то надо?

— Не брешут! — рассказчик помотал головой. — Я ж сам говорил с одним из красных. А он побожился, что правда сие.

— Красные врать не будут, — важно заметила баба. — Тем более, если побожился!

— Это да…

Все задумчиво посмотрели на отряд гридней древлянского князя, стоящий ровной красной шеренгой на пристани. Кто-то в Киеве было себе такой же кафтан пошить пытался без спросу, так потом большим синяком под глазом месяц светил. Старые-то портные в городе все уже про то знали. А вот новенькие, которые на богомолье в Киев пришли да первый раз кафтаны те древлянские увидали, те и попадали так впросак.

…

Рёгнвальд с трудом разлепил глаза поутру и схватился руками за голову.

Крепок медок у русов. Это ж сколько он вчера выпил?

— Княже, может, кваску? — из-за двери показалось остроносое веснушчатое лицо дворовой девки. — Голова-то небось болит?

— Неси! — он кивнул головой и тут же сильно об этом пожалел.

На девке не было амулета-толмача, который вчера на пиру ему подарил Ивор, но по кивку всё поняла. Уже через миг она влетела обратно, неся перед собой большой корец с пенным холодным квасом.

Ярл глотал этот напиток, словно неиссякаемый мёд Хейдрун, подаваемый в чертогах Одина. Выпил весь, вытер усы с бородой и посмотрел на девку уже совсем здоровым взглядом.

Та приняла у него пустую посуду и кокетливо ухмыльнулась.

Но его вдруг приспичило по малой нужде. Столько жидкости в нём со вчерашнего вечера требовало срочно излить наружу. Поэтому он отодвинул девку и полез под лежанку за ночным горшком.

Девка разочарованно фыркнула и вышла вон, закрыв за собой дверь. А Рёгнвальд наконец-то смог привести мысли в порядок под шум могучей струи.

Ингигерда выйдет замуж за князя Илию Древлянского. Это уже даже не обсуждается.

Олаф Харальдссон, конунг Норвегии, обойдётся младшей сводной сестрой Ингигерды, Астрид. Рёгнвальд её никогда не любил за слишком дерзкий нрав. Так что и не жалко вовсе. И правда, чего он сразу про неё не подумал? Хотя ведь выдавать замуж младшую из сестёр в обход старшей было не принято. Но теперь, коли Ингигерда будет замужем, то и Олафу особо выбирать не придётся.

Он встряхнул уд, натянул портки и завязал узел на подпоясной верёвке.

И покачал головой.

Вот ведь дурак он был, когда так поддался гневу и начал угрожать посланцам князя Илии. Слава Одину, вовремя всё разрешилось и без крови.

Он присел на лежанку, глубоко вздохнул и закрыл глаза, вспоминая вчерашний день.

…

Разговор как-то сразу не задался, уж больно настроены гости были враждебно. Ждали подвоха. И то, что у встречающей стороны были спокойные голоса и они не делали резких движений, никого из бывалых варягов не вводило в заблуждение. Стена щитов стояла цельно и монолитно.

Ивора Северянина некоторые его бойцы знали, о чём успели шепнуть ему, пока стояли в стенке. Рёгнвальд сперва выкрикивал из-за неё свои комментарии по ходу речи Ивора, но потом ему надоело орать, и он вышел-таки вперёд, чтобы говорить с глазу на глаз.

— Говори, — процедил Рёгнвальд, но меч в ножны так и не убрал.

Ивор на это только хмыкнул. Стоит себе, будто не перед ним сейчас два десятка озлобленных свеев с железом в руках.

— Первое слово князя Илии такое: Ингигерду назад ты не увезёшь.

Рёгнвальд оскалился.

— Тогда разговор окончен.

— Не окончен, — спокойно сказал Ивор. — Потому как второе слово князя тебе понравится больше. Норвежский конунг получит не Ингигерду, а Астрид. Мир с ним ты всё равно получишь. Только без унижения короля Олафа и без того, чтобы выдирать девку из-под руки князя, который уже взял её под свою защиту.

— Ты меня за дурака держишь? — Рёгнвальд сплюнул под ноги. — Олаф Харальдссон требовал Ингигерду. На тинге имя её названо было. Я сам это решение протаскивал. Я горло рвал. Я людей уговаривал. И теперь ты предлагаешь мне вернуться и сказать: «Простите, братья, деву увезли русы, зато есть другая»?

— Да, — кивнул Ивор. — Именно это и предлагаю.

Кто-то за стеной щитов фыркнул и пробормотал что-то про позор.

— Ты плохо знаешь свеев, старик.

— О, я знаю вас очень хорошо. Я сам урождённый свей, — ответил Ивор и усмехнулся.

— Продолжай.

Северянин сделал шаг ближе. Рёгнвальд вдруг понял, что одна нога у него просто деревянная, но этот калека держится так, будто для него это вовсе не помеха.

Воительница рядом с ним даже не шелохнулась, но её рука легла на рукоять меча. Чернявая волчица. И красивая, зараза.

— Твой Вестергётланд норвеги будут жечь дальше, если заключение мира сорвётся. Ты это знаешь лучше меня. Король Олаф в Уппсале сидит далеко. А горят твои дворы. Твои пристани. Твои люди. Твой скот. Каждый норвежский набег режет не королевскую мошну, а твою.

Рёгнвальд не ответил. Слова были наглые, но правдивые. Он просто сжал крепче зубы, но продолжал слушать.

— Потому ты и хотел отдать Ингигерду Олафу Харальдссону, — продолжил Ивор. — Просто мир тебе выгоден.

— Допустим.

— Так вот, князь Илия даёт тебе тот же мир. Только сверху кладёт то, чего тебе твой король дать не может.

— И что же?

— Будущее и богатство.

Рёгнвальд всё-таки усмехнулся.

— Красиво сказал. Почти как скальд. Только скальдов я за песни кормлю, а не слушаю, когда дела идут о земле и крови.

Ивор кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Дания осталась без короля. Харальд недавно умер. Кнуд, который ныне Англию держит, придёт за датским столом. И возьмёт его. А когда возьмёт, ему мало станет. Он потянет руку к Норвегии. Потом к Швеции. Может, не сразу. Но потянет.

Рёгнвальд невольно нахмурился. Про смерть Харальда он ещё не слышал. Но если это правда…

— Откуда ты знаешь? — потом вспомнил про волховские игрушки, виденные им у короля Олафа, — подарки князя Илии. И понял, что этот Ивор тут говорит словами своего князя. — Откуда твой князь знает?

— Знает, — отрезал Ивор. — Как знал, когда тебя ждать здесь, что ты придёшь не с речами, а с мечом, и что ты сперва откажешься слушать. Не это сейчас главное.

— Для меня главное.

— Нет. Для тебя главное — понять, где ты будешь, когда Кнуд начнёт собирать Север.

Рёгнвальд не ответил. Меч в руке почему-то мешал ему думать, сверкая лезвием на солнце.

— У тебя есть три дороги, — продолжил Ивор. — Первая: вернуться к Олафу Шётконунгу и дальше быть ярлом на краю земли, которую норвеги режут всякий раз, когда им нужна добыча или слава. Вторая: сцепиться с князем Илиёй за Ингигерду, потерять людей здесь и вернуться ни с чем. Хотя вряд ли ты вернёшься живым. Третья: взять то, что тебе предлагают.

— И что же ты мне предлагаешь? — тихо спросил Рёгнвальд.

…