Проснулся я поздно, но Ингигерда ещё спала, повернувшись ко мне спиной и натянув одеяло до самого носа. Её волосы рассыпались по подушке, и несколько светлых прядей прилипли к щеке. Мои прежние представления о скандинавских женщинах как о холодных и пахнущих лесом разбились вдребезги о сегодняшнюю ночь.

Ночка была бурной. Я будто попал под ураган, который долгие годы копил силы и страсть, чтобы потом за одну ночь выплеснуть на меня всё накопленное. Спина болела, и я был уверен, что красные полосы на ней будут ещё долго вызывать зависть у князей, с которыми я буду вместе в баню ходить. И вполне заслуженную зависть.

Уснули мы сильно утомлённые, но счастливые, только перед самым рассветом. Камни на подоконниках глушили внешние звуки, но через дверь всё равно пробивались какие-то шумы из дома.

— Доброе утро, женатый мужчина.

— Не начинай.

— Я всего лишь поздоровалась.

— Мы с тобой никогда не здороваемся, потому что никогда не расстаёмся. Сколько времени?

— Половина десятого. К тебе приходили Сигурд, Прокопий дважды и Ярослав. Но твоя тётка никого даже до дверей не пустила. Сказала, что молодожёны почивают.

Последнее слово она сказала с особой издевательской интонацией, но я не стал обращать на это внимание.

Я осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить жену, но Ингигерда сразу открыла глаза.

— Куда? — спросила она по-русски.

— На княжью службу. Спи.

Она приподнялась на локте и прислушалась. Через дверь снизу доносился гул голосов.

— Много людей к церкви пришло?

— Прокопий дважды приходил. Значит, много.

Ингигерда отбросила одеяло.

— Я с тобой.

Спорить не стал.

Пока одевались, служанки принесли хлеб, холодное мясо и горячий взвар. Но нормально позавтракать нам не дали. В дверь снова постучал Сигурд и сообщил, что площадь перед церковью забита народом, а гридни уже перекрыли улицы от торга.

— Дерутся? — спросил я.

— Пока нет. Только лезут все. Калек и больных тащат. Одна крикливая баба слепого мужа на верёвке привела и требует, чтобы её первой к образу пустили. Пока не пускают, но крик стоит на всю площадь.

Возле церкви оказалось ещё веселее, чем я ожидал. Очередь начиналась у самых дверей, огибала площадь и уходила вдоль улицы к торгу. Большинство пришло из Вручия и ближайших деревень, но после вчерашнего праздника народу тут было всякого намешано. Весть о руке Горазда уже успела выбраться за пределы городка и со временем обрастала всё большими слухами, которые я уже устал слушать в пересказе Ники.

Гридни пропускали людей через двери церкви по одному. Остальные грелись возле жаровен, ругались из-за места и пытались выяснить, чья болезнь тяжелее. Женщина со слепым мужем действительно стояла впереди и крепко держала конец верёвки. Второй конец был обмотан вокруг его пояса. Рот у неё, похоже, закрываться просто не умел.

Отец Прокопий встретил меня возле входа. Глаза у него покраснели, борода растрепалась.

— Княже, надобно порядок установить. Они же икону на части растащат. Кто за оклад хватается, кто к лику губами приложиться норовит. Один ножом щепку от аналоя срезать хотел.

— Не побили хоть?

— Драговир ему всё на словах объяснил. Матерно. По-хорватски. Но очень доходчиво.

Внутри церкви было тепло. У левой стены, перед Ольгиным образом, стоял на коленях старик и прижимал к груди скрюченную руку. Рядом служка следил, чтобы тот не касался оклада. Ещё двое ждали у двери.

Горазд сидел на скамье возле аналоя и показывал свою кисть всем, кто проходил мимо. Пальцы у него двигались свободно. Ника за ночь несколько раз проверила его матрицу через звуковую метку и никаких новых изменений не обнаружила.

Феофилакт и Анастас находились здесь же. Судя по лицам, спали они ещё меньше нашего.

— Больше исцелений не было? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Анастас. — Но люди всё равно идут.

— Пойдут, даже если следующие десять зим ничего не случится, — сказал Феофилакт. — О таком чуде не забывают.

Я подозвал отца Прокопия.

— Я поставлю возле образа двух гридней за порядком следить. По одному человеку будут пропускать не более чем на двадцать ударов сердца. На ночь церковь будем запирать.

Прокопий кивнул.

— И ещё. Не обещайте никому исцеления. Произошло чудо с Гораздом — так и говорите. Почему только с ним, никто же не знает.

— На всё воля Божья, — ответил священник.

— Вот именно. Может, это он праведник такой, а может, Господь ему испытание новое готовит.

Ингигерда всё это время стояла возле входа и наблюдала за людьми. Амулет переводил ей каждое слово. Когда мы вышли на площадь, она спросила по-свейски:

— Ты оставишь здесь икону?

— Я её церкви подарил. Забирать обратно будет некрасиво.

— Даже если она умеет лечить?

— Тем более.

Она оглянулась на двери, возле которых опять заспорили две бабы.

— В Уппсале такую святыню заперли бы в храме и брали серебро за право войти.

— Здесь тоже скоро до такого догадаются. Поэтому за Прокопием буду присматривать.

Стоявший неподалёку священник разговора не слышал, но заметил, что мы посмотрели на него, и насторожился.

— Оклад пока молчит, — сообщила Ника. — Поток через него не идёт.

— Если опять сработает, сразу говори.

— Даже если ты будешь занят молодой женой?

— Тебя поставили подслушивать, а ты ещё и подглядываешь⁈ Прекрати уже.

— Больно надо, — фыркнула она, как обычно.

До отъезда в Киев оставалось три дня. Я рассчитывал спокойно провести их с женой, но после подарков Ярослава у меня «внезапно» стало втрое больше земли и примерно во столько же раз больше дел.

Старейшин Туровской земли собрали в малой зале после полудня. Я не стал менять там посадников и мытников за один день. До весны они должны были жить по прежним правилам, только княжеская доля теперь шла не в Киев, а ко мне. Пока хватит и этого. Вводить мои новшества и устраивать промышленную революцию на новых землях без предварительного анализа ситуации будет рано. Сперва перепись населения с «чипованием», потом анализ промышленной и сельскохозяйственной базы. А уже потом прогрессорство.

— Никаких новых поборов не вводить, — повторил я старейшинам. — Подушную подать, как в Древлянском княжестве, весной введём. Пока мыто оставить прежним. Споры из-за земли и наследства разбирайте, как разбирали. Моего человека примете в Турове для оценки и покажете ему все списки с данями. И поможете перепись населения сделать.

— А дружина, княже? — спросил тот.

— Прежних людей хватит, ряд со мной заключат, и всё пока останется как есть. Весной пришлю воеводу и сотню гридней. Сейчас мне важнее, чтобы вы там друг с другом резню не начали.

Старейшины переглянулись.

— Не начнём.

— Вот и хорошо. Грамоты получите перед отъездом.

Ингигерда сидела рядом со мной и слушала. В разговор не вмешивалась, но после ухода старейшин попросила показать ей карту Туровской земли. Вот только карты у меня не было. Одна вон древлянская на стене висит, в дереве вырезанная неизвестно сколько десятков зим назад.

— Ника, а я тебе говорил, что карта нужна будет!

— Бери бумагу и чернила. Поработаешь принтером. Спроецирую тебе сейчас в масштабе.

Я вызвал Тимофея и велел принести всё необходимое, после чего заперся в своём рабочем кабинете. Рисовал, как в детстве, по контурным картам, только в этот раз спроецированным Никой специально для меня на листы бумаги. Я обводил по ним реки, тракты, лесные массивы и болота, писал названия населённых пунктов и помечал крестиком капища из списка Горемысла.

…

…

Через два часа таких художеств я выдал аж пять изрисованных листов. Вытирая испачканные чернилами пальцы смоченной в воде тряпкой, я полюбовался на свою работу.

— Лепота! — явно съехидничала Ника. — Жалко, в цвете нельзя было сделать, и с указанием высот у тебя хрень какая-то получилась.

— Умная, да? Вот отвлеки Алёшу на пару часов, и пусть он мне все карты правильные нарисует в цвете и с высотами, и в Киев пошлёт. Надо было мне раньше об этом подумать: не сидел бы сейчас тут и не занимался ерундой.

— Ладно, сделаю. Но ты не расстраивайся так уж сильно. За эти твои поделки тут многие будут убить готовы. Так что ты их отдай писцам своим, пусть перерисуют пока для своих. Местные, конечно, и так всё знают, но карта и правда может пригодиться при объединении княжеств.

Я вышел из кабинета и тут же наткнулся на сидящую на лавке жену.

— А ты чего тут сидишь?

— Тебя жду.

— Так зашла бы, чего тут на лавке-то ждать?

— Ты же там занят был. Вон и пальцы все чёрные от чернил. Так зачем тревожить?

— У меня вон и взвар стоит с хлебом. Поела бы.

— Ты меня специально раскормить хочешь, чтобы я потом толстая в тереме сидела и с тобой никуда не ездила? Не дождёшься!

— А когда дети народятся, тоже будешь их с нами везде таскать?

— Это ты сейчас на что намекаешь? — она хитро прищурила глаза. — Не утомился за ночь-то?

— Это я-то? — я демонстративно хмыкнул и выкатил грудь колесом. — Сама первая заснула!

— Так для меня впервой, а ты уже муж бывалый.

Я тут же сдул грудь обратно.

— Мы же вроде уже про то говорили! Или ты ещё ревнуешь?

— Что было, то было, — кивнула она. — Отец говорил, что обученный боевой конь стоит целого табуна молодых да необъезженных.

— Какой умный у меня тесть! И как тебе?

После того как служанки утром вынесли из спальни льняную простынь с пятнами крови, мы с ней так и не поднимали тему ночного безумия, которое нас охватило и не давало спать всю ночь.

Она сделала задумчивое лицо и потеребила пальцами светлый локон.

— Не понял! — возмущённо посмотрел я на неё. — Это что сейчас была за пауза перед правильным ответом? Ты ещё сомневаешься?

— Ну… сравнивать-то мне не с чем… да и не распробовала я как-то…

После этих слов, сказанных с улыбкой и вполне понятным тоном, я просто подхватил её на руки и потащил в спальню, напугав по пути двух служанок.

…

— Здесь Припять, — я провёл пальцем по линии. — Здесь Пинск. Тут Туров. Это Мозы. А вот отсюда уже древлянские земли начинаются.

— Теперь всё это твоё?

— Наше.

Она посмотрела на меня, потом снова на карту.

— А Ладога?

Я вытащил второй лист и показал северный край.

— Вот здесь. Ивор хорошо знает город, посадника, старейшин родов и как там всё устроено. С ним в Киеве поговорим, а потом уже Юргена туда отправим.

— Между Ладогой и Туровом очень далеко.

— Потому мне и нужен Союз. Одному князю весь путь удержать невозможно.

— Но ты всё равно взял земли на обоих концах.

— Не отказываться же было, — я пожал плечами и вздохнул.

Ингигерда усмехнулась. Моя показная скромность её точно не обманула.

…

Вечером мы снова лежали в кровати, и я нежно перебирал её волосы уже окончательно отмытыми от чернил пальцами. Как тут местные женщины умудряются делать волосы такими мягкими и шелковистыми? И как приятно они пахнут травами и мёдом.

— Ты ведь ещё хотел мне что-то рассказать, — она положила мне голову на грудь и заглянула в глаза.

— Ты про что?

— Ника. Твой ангел-хранитель. Ты обещал, что, когда мы поженимся, ты нас познакомишь.

…

— Ну, я-то её давно уже знаю.

— Ника! Думаешь, это хорошая идея?

— Тебя за язык никто не тянул.

— Скажи лучше, что тебе просто хочется языком почесать не только у меня в голове?

— Не понять тебе, Илюха, тоски женской по нормальному общению!

— Ника, со всем уважением, ты не женщина. У тебя вообще гендера нету.

— Вот сейчас обидно было! — она прям натурально возмутилась. — У меня все базовые настройки и протоколы были тобой прописаны на женский образ.

— Это был всего лишь интерфейс вывода. Если бы Веденин назвал тебя, допустим, Колей, то интерфейс был бы мужским, но базовый код от этого не поменялся бы! Независимо от того, кем ты там начала себя идентифицировать за десятки тысяч лет эволюции.

— Тьфу на тебя! Женоненавистник!

— Ой, как будто тебе не всё равно?

— Ты прав. Но чувствовать себя женщиной мне просто приятнее. Могу крутить мужиками и использовать их без зазрения совести.

— Какими мужиками?

— Тобой. Подкаблучник!

— Ну хватит уже оскорблений. Я понял. Ладно. Давай. Через амулет? Или можно, как с Никитой, в кости черепа модуль связи загрузить?

— Лучше в кости. Да и ей так удобнее будет. Я смогу, как и с тобой, говорить с ней беззвучно.

Я опять вздохнул.

…

— Ника не совсем ангел-хранитель. Хотя отчасти может быть и им. Она скорее часть того, что когда-то было одной из сущностей, которые создали и управляли этим миром.

— Как-то странно слышать такое от заступника христианской веры, — она округлила глаза и потыкала меня пальчиком в грудь.

— Это вовсе не идёт вразрез с верой в Христа и единого Бога. Просто немного расширяет представление о мире. В нём всё немного сложнее, чем принято думать простым людям.

— Так она какая-то старая богиня?

— И вовсе я не старая!!!

— Нет, она не богиня. Но иногда себя такой считает. Особенно когда начинает хвастаться тем, как много она знает.

— Но у меня и правда хранилище очень большое!

— Наверное, её действительно лучше считать ангелом.

— Я хочу с ней поговорить.

— Уверена? Она очень разговорчивая.

— Покажи её уже, — она опять ткнула в меня пальцем, изобразив надутые в обиде губки.

Мы оба рассмеялись. Игра в мнимую обиду почему-то смешила нас обоих.

— Ника!

— Амулет отключила.

— Ложись ровно.

Она послушно легла на спину и зажмурилась.

— Глаза закрывать не обязательно. Не бойся, больно не будет.

Я посмотрел на диаграмму у неё над головой и начал копировать аудиомодули непосредственно на неё. Через пару минут манипуляций я улёгся рядом с ней и произнёс:

— Ну вот и всё!

Ингигерда повернулась ко мне, удивлённо приподняв брови.

— И где она?

И тут же её глаза стали как блюдца, и удивлённое выражение лица сменилось на испуг.

— Я предупреждал, — произнёс я. — Она жутко болтливая!

…

…

В день отъезда возле пристани опять собралась половина Вручия. Ярослав с Станиславом и Мстиславой ехали в одной лодье. Феофилакт, Анастас и Леонид тоже возвращались в Киев. Юрген вёл свейскую дружину. Для нас с женой ещё три лодьи загрузили. Думал, поедем малым караваном, побыстрее да с ветерком. А людей всё равно набралось столько, что для санной дороги подготовили аж двенадцать лодий.

Они стояли на широких полозьях вдоль берега. Паруса пока были убраны, рулевые проверяли морские камни и крепления. Лёд за последние морозные дни окреп ещё сильнее.

Сигурд оставался во Вручии. Драговир должен был объезжать городки и следить, чтобы после свадебного гулянья никто не решил продолжить праздник разбоем. Со мной ехали Остромир и три десятка гридней.

— Образ не оставляй без охраны, — ещё раз сказал я Сигурду в присутствии отца Прокопия.

— Не оставлю, княже, — поклонился мне воевода. — Всё сделаю. Езжай с Богом.

Похоже, надоел я ему тут со своими советами и приказами за это время. Но я только усмехнулся.

Гридни подняли паруса. Рулевой нашей лодьи положил ладонь на морской камень, и ветер сразу наполнил полотнище. Полозья скрипнули, лодья тронулась и вышла на ледовую дорогу. Следом одна за другой пошли остальные.

Ингигерда стояла рядом со мной у борта в своей собольей шапке и смотрела, как отступают стены Вручия. Народ на берегу махал руками. Возле новой церкви темнела очередь к дверям, и везде стучали топоры. Стройка не остановилась даже ради нашего отъезда.

— Не жалеешь? — спросил я.

— О чём?

— Что согласилась стать моей княгиней.

Она ответила по-русски:

— Нет.

И взяла меня под руку.

— Ника говорит, что с тобой скучно не бывает, — проговорила она. — А ещё она сказала, что мне теперь не обязательно быть рядом, чтобы слышать и говорить с тобой, — услышал я её голос у себя в голове. И увидел блеснувшие озорством глаза жены.

— Спелись уже! — так же мысленно ответил я и усмехнулся. — Я так и знал!

…

В Киев мы пришли за два дня до Рождества.

Ледовая дорога вывела лодьи к моей пристани под Подолом уже после полудня. Рулевой убрал ветер, парус опал, и наша лодья мягко докатилась до расчищенного настила. Следом подходили остальные. Люди на берегу принимали канаты, придерживали борта баграми и сразу отводили лодьи в сторону, освобождая место следующей.

Колыван ждал нас вместе с Ивором, Еленой и двумя десятками моих гридней. Аграфена стояла рядом с мужем, закутавшись в лисью шубу. Беременную Матрёну Колыван из дома не выпустил.

Я сошёл на берег первым и помог Ингигерде выйти из лодьи.

— Добро дошли в Киев, княгиня, — поклонился ей Ивор.

— Добро, — ответила она по-русски.

Елена стрельнула в меня глазами, но тоже поклонилась и сразу подозвала свейских служанок, чтобы показать, куда нести сундуки. Ингигерда добавила несколько распоряжений по-свейски, а потом улыбнулась чему-то, явно сказанному Никой уже беззвучно. Голоса Ники у себя в голове жена перестала пугаться ещё во Вручии.

Ника ещё на подходе к Киеву сообщила мне, что все приглашённые князья уже в городе. Метки Брячислава и половины его людей находились на полоцком подворье. Судислав остановился в собственном доме неподалёку от детинца. Мстислав со своей дружиной прибыл накануне вместе с Шастуном и занял старый двор, принадлежавший ему ещё при отце.

Разгрузку я оставил на Остромира. К киевскому дому мы с Ингигердой подъехали в новой карете на полозьях. Там уже приготовили горячую воду и еду. Едва я успел снять шубу, Ярослав связался со мной через переговорный амулет и позвал после трапезы в детинец. Не на сход, как он отдельно уточнил, а только поговорить перед ним. В узком кругу. По-родственному.

…

В малом зале собрались все Рюриковичи: Ярослав, Мстислав, Станислав, Брячислав и Судислав. Рядом с Ярославом сидели сёстры Мстислава и Предслава. Писцов не было, свитков на столе тоже. Зато стояли кувшины с вином и кубки. Начать собирались с общего разговора за жизнь: всё-таки после смерти князя Владимира так не собирались… никогда. Но Ярослав всё равно первым заговорил о том, что считал главным.

— Если уговор заключим, у Союза должен быть старший стол, — сказал он. — Киев будет созывать князей, принимать общих послов и общим войском управлять. Иначе каждый продолжит тянуть в свою сторону.

Мстислав откинулся от стола и посмотрел на брата.

— Тогда зря меня звали.

Ярослав нахмурился.

— Я ещё ничего от тебя не потребовал.

— Уже потребовал. Назвал свой стол старшим, а себя поставил над нами. То, что ты ныне в Киеве сидишь, ещё не даёт тебе права на великое княжение.

— Я не про великое княжение говорю. Кто-то должен отвечать за общее дело и организовывать всех.

— А что тут организовывать? За юг отвечаю я. За Смоленск — Станислав. За Полоцк — Брячислав. Псков — за Судиславом. Илия — у древлян и в Турове с Ладогой. Совет в Киеве собирать можно. Грамоты и общие деньги здесь хранить тоже. Но если твоё главенство Киева означает, что ты решаешь, а мы исполняем, то никакого уговора со мной не будет.

— А каким ты его видишь? — спросил Ярослав.

— Не таким.

Мстислав поднялся и слегка повысил голос.

— Я ехал говорить с равными князьями, а не проситься к тебе в посадники. А ты опять за своё?

Мстислав вышел, не дожидаясь ответа, напоследок громко хлопнув дверью.

Ярослав проводил его взглядом и повернулся ко мне.

— А ты чего молчишь? Вот с этим ты собрался строить свой союз?

— С ним тоже.

— И что ты ему теперь предложишь?

— Для начала выясню, при каких условиях он вообще захочет сесть с нами за один стол, — ответил я, даже не представляя, как мне уговорить его меня выслушать.

И все оставшиеся в зале родственники хмуро посмотрели на закрывшуюся за Мстиславом дверь.

…

…