Любомир встретил сына в горнице и сразу указал ему пальцем на скамью напротив.

— У меня давеча князь Илия был, — начал он без предисловий. — Он затевает дело серьёзное и купцов со старейшинами родов привлекает по всему Новгороду. Завтра будет сход. В твоём доме.

Панас аж подскочил на месте, приложившись седалищем об деревяшку.

— Да сиди ты! — цикнул на него отец. — Князь твой дом купить вздумал под новое дело. И ты там останешься жить, только если службу новую примешь.

— Тятя⁉

— Не князю служить, а товариществу из купцов и старейшин. Над лесопилкой главой быть.

— Лес пилить? — Панас скривил нос. Он сын старейшины рода, а ему предлагают считать брёвна, пилы и работников.

— Дурак! — старик покачал головой. — Ивор обмолвился, что во Вручии у князя лес волшебными пилами пилят да такой, что и княжий терем из него незазорно строить. Да быстро так, что тот Вручий за это лето уже вдвое вырос по дворам. Вдвое! Ты понимаешь, сколько он там досок да бруса делает?

— И чего?

— А того! — Любомир уже начинал злиться на непонятливого сынка. — Доски ныне товар ходовой. А тебе жалование будут платить долей с тех продаж. Но главное не деньги и не дом, а место в новом деле. Глядишь, если себя проявишь хорошо, то и с других дел князя чего перепадать будет! Понял теперь?

Панас на всякий случай кивнул, видя решительный настрой отца. Хотя до конца пока всё же так и не уразумел, какая польза в том, чтобы работать не на род, а на какое-то товарищество.

— Ты только воровать не вздумай! — сурово погрозил ему Любомир. — С Илиёй шутки плохи, сам знаешь!

— Знаю, тятя! — вздохнул мажор и кивнул.

— Тогда так. Из дома всё нужное ко мне перенесёшь сегодня же. Пусть Илия там покупает всё сам, что ему надобно. А завтра утром готовь горницу большую под сход. Люди князя придут, вот им всё и покажешь. Чую, завтра на сходе горячо будет. А коли договоримся, то и обратно на постой в тот дом пойдёшь уже как глава лесопилки.

…

К полудню пришли почти все приглашённые. Посадник оглядел собравшихся и негромко кашлянул, призывая всех к тишине.

— Вот что, люд новгородский, — начал он, дождавшись, когда все замолкнут и посмотрят на него. — Собрал я вас тут всех не попусту лясы точить и не выяснять обиды ваши взаимные. А потому сразу слово дам сказать князю Илие Святославичу.

Я встал с места и вышел на середину горницы, чтобы меня со всех сторон видно и слышно было.

Народ на сход пришёл сплошь солидный и богатый. Но посадник им всем успел уже по секрету рассказать, что дело у меня предстоит очень доходное. А стало быть, и слушать надо внимательно. Поэтому все уставились на меня в полной тишине.

— Ныне у меня с князем Ярославом и князем Брячиславом Полоцким есть уговор, по которому у нас с ними союз. Подробности и условия сего союза мы позже объявим. А ныне в Новгороде с князем Ярославом делаем мы товарищество.

Я обвёл взглядом горницу.

Сидели на скамьях плотненько. Кафтан к кафтану, борода к бороде. Тут собрались не те люди, которым можно было рассказать красивую сказку про Нью-Васюки, и они тут же побегут доставать серебро из сундуков. Это новгородцы. Они сначала прищурятся, потом спросят, кто за это отвечает, потом прикинут, где их хотят обмануть, и только потом начнут думать, можно ли обмануть в ответ.

Нормальные люди, короче. Почти родные.

— Товарищество будет ремесленным и торговым, — продолжил я. — Входить в него можно деньгой, товаром, людьми, амбарами, пристанями, судами и работой. Но всё будет записано. Кто что внёс, сколько стоит, какая доля за ним числится, какой доход ему с того полагается.

В горнице зашевелились.

Слово «записано» на купцов подействовало двояко. С одной стороны, запись — это порядок. С другой — если что-то записано не твоей рукой и не в твою пользу, потом попробуй докажи, что ты не верблюд. Хотя верблюдов тут, конечно, большинство и не видело никогда. Но суть от этого не менялась.

— Теперь о деле, — я положил ладонь на стол. — Первое. Здесь, в Новгороде, товарищество покупает этот дом Панаса Любомировича Митина с пристанью, амбарами и подъездом к торгу. Цена будет честная, чтобы никто потом не говорил, будто князь у новгородца добро силой отжал. Дом станет главным двором товарищества.

Панас, сидевший у самой двери, вжал голову в плечи так, будто его сейчас на дыбу поведут.

На самом деле выглядел он сегодня лучше, чем я ожидал. Даже рубаху чистую надел и волосы пригладил. Правда, выражение лица оставалось такое, словно его родной отец утром продал не дом, а лично его самого. Что, если разобраться, было не так уж далеко от истины.

— Второе, — продолжил я. — Товарищество ставит в Новгороде лесопилку. Не простую. Пилы, которые я дам, будут работать быстро и ровно. Не так, как ныне у вас дерево пилят двое мужиков до седьмого пота, пока одно бревно на доски распустят. Там дело пойдёт иначе. Намного быстрее. И доски будут сразу ровными и гладкими.

— Волшба? — спросил кто-то из задних рядов.

— Старая наука, — поправил я. — Но можете называть, как хотите.

— А коли сломается твоя волшба? — тут же спросил другой. — Мы деньги вложим, людей поставим, а оно встанет. И что тогда?

— Тогда я починю, — ответил я.

— А коли тебя в Новгороде не будет?

— Будут мои люди. Будут запасные пилы. И будет порядок, при котором работа не держится на одном человеке. Я не собираюсь строить дело так, чтобы без меня все стояли и ждали, пока я соизволю вернуться. У меня и других дел полно.

Вот это они услышали хорошо. Заулыбались сразу многие.

— Третье, — сказал я. — Лес будем брать не где попало и не как попало. Пойдут уговоры с людьми, кто умеет выбирать деревья грамотно, рубить, возить и сплавлять. Выделю им пилы специальные, чтобы быстро лес валить и обрабатывать ветки на месте. Будут участки, будет учёт, будут уроки, будет плата за работу. Нужны будут возчики, плотники, сторожа, писцы, приказчики, амбалы на пристани и в амбарах. Жалование хорошее будем платить всем тем, кто будет честно работать. А нечестных у нас не будет. Я об том позабочусь.

— Работникам тоже долю платить станешь? — недовольно спросил крепкий бородач у окна.

— Доля прибыли — тем, кто вносит имущество, деньги или берёт на себя обязанность перед товариществом. Жалование — тем, кто работает. Одно с другим путать не надо.

Бородач кивнул. Ему явно полегчало. Не потому, что он был против смердов. Просто порядок сословий нарушать никто не хотел. Особенно те, кто уже наверху.

— Четвёртое, — я поднял палец. — Всё, что товарищество производит, сперва продаём своим. Потом — продажа всем остальным. Кто входит в товарищество, тот может купить первым. И жаловаться потом не надо.

В горнице стало ещё тише.

— А коли я не войду, — медленно спросил один из старейшин, — и мне доски не продадут вовсе?

— Продадим, — пожал я плечами. — Мы же не враги. Только после того, как свои купят сколько им надо.

— А цены какие?

— Вот для того товарищество и нужно, чтобы цены не с потолка брать. Будет счёт себестоимости. Лес, сплав, люди, амбары, порча, охрана, работа, перевозка, мыто, церковная десятина. Всё, что сверху, — прибыль, которую будем честно делить между дольщиками раз в полгода. Отсюда и цена будет.

— Себе-то какую долю положишь, княже? — спросил Любомир.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Хороший вопрос. У нас с князем Ярославом будет по двадцать пять долей из ста у каждого. Мне — за то, что даю пилы, амулеты и технологию. Князю — за право работать на его земле. Но зато княжеской десятины сверху не будет. Остальные доли вы сможете купить.

Опять зашевелились.

Вот теперь я ударил туда, куда надо.

Купец не любит непонятных поборов. Он их терпит, потому что приходится, но не любит.

— А посадник? — спросили сбоку.

Константин поднял глаза.

— Посадник войдёт в дело на общих условиях, — ответил я вместо него. — Но по решению князя Ярослава Константин Добрынич будет в правлении товарищества представлять его слово.

— Правление товарищества? Это что такое?

— Одиннадцать выбранных человек на первый год. Три от меня. Три от князя Ярослава. Ещё пятеро от дольщиков, с общей долей не меньше десяти от ста. Можно выбирать вскладчину. Члены правления вместе все вопросы будут судить и решать по расходам и по штрафам.

— Штрафы? — оживился кто-то. — Какие ещё штрафы?

— Обычные, — сказал я. — За воровство. За порчу товара. За подмену. За ложную запись. За сговор приказчиков. За тайную продажу мимо товарищества. За попытку украсть пилу, амулеты или чертежи. За подкуп сторожей. За угрозы работникам. За драку на дворе товарищества. За задержку товара без причины. За ложную жалобу. И так далее.

Я перечислял спокойно, но народ в горнице с каждым словом будто в уме пальцы загибал.

— И можете сразу просто поверить — я узнаю про всё. А ещё будут книги специального учёта. И раз в месяц общий отчёт для всех вкладчиков. Не нравится отчёт — задаёшь вопрос правлению. Не можешь объяснить, почему не нравится, — не мешаешь людям работать.

— Раз в месяц? — переспросил кто-то с таким видом, будто я предложил ему раз в месяц ходить пешком до Царьграда.

— Да, — сказал я. — Раз в месяц. Деньги любят счёт. Большие деньги любят частый счёт.

На этот раз засмеялись уже многие.

Только Панас не смеялся. Он сидел бледный, но начал, похоже, понимать, во что его пытаются втянуть. Не факт, что он этим шансом сможет воспользоваться, но хотя бы перестал смотреть на меня как телёнок, которого ведут к мяснику.

— Теперь про вклады в уплату долей, — я снова вернул разговор к делу. — Входить можно серебром, лесом, лодьями, амбарами. А можно людьми, если это обученные плотники, возчики, сторожа, писцы или приказчики, за которых род ручается. Но всё оценивается не словами, а по уговору. Привёл десять работников — это не значит, что ты внёс десять золотых. Люди получат плату за труд, а твой вклад считается только за то, что ты обеспечил их приход, обучение и ответственность за них.

— А если мои люди уйдут? — спросил старейшина слева.

— Тогда твой вклад уменьшается или ты ставишь других. Всё просто.

— Просто у тебя на словах, княже, — буркнул он.

— А у вас сейчас как? — спросил я. — Человек взял товар, обещал довезти, по дороге часть пропала, часть подмокла, часть крысы съели, а часть будто бы разбойники забрали. Потом три рода спорят, кто кому должен, два свидетеля внезапно ничего не помнят, а третий оказывается троюродным братом виноватого. Это, по-твоему, лучше?

Старейшина поморщился, но возражать не стал.

Потому что я описал не выдумку. Я за последние дни таких рассказов уже наслушался от Ивора, Константина и Ники. Новгородская торговля была сильна не потому, что тут все были честные и пушистые. Она была сильна потому, что даже с такими обычаями всё равно умудрялась работать.

— У товарищества будет печать, — продолжил я. — Будут бирки на товаре. Будут метки на досках и брусе. Будет запись, из какого леса, когда распилено, кем принято, куда отправлено. Если товар испорчен — смотрим, на чьём участке. На лесопилке? На пристани? В амбаре? В пути? И уже от этого считаем, кто отвечает.

— Ты, княже, хочешь каждую доску считать? — недоверчиво спросил один из купцов.

— Нет, — сказал я. — Каждую доску считать будут приказчики. А я буду за ними следить и считать наши деньги.

Посадник первым не выдержал и рассмеялся.

За ним пошли остальные.

Хорошо. Смех в таких делах полезен. Хотя я вовсе и не шутил. Ника посчитает всё и проследит за всеми через мои звуковые метки и пространственные сканеры в светильниках. А скоро ещё и Алёша прибудет в Новгород.

— И ещё одно, — сказал я, когда шум стих. — Мои пилы и амулеты товариществу не продаются. Они даются в пользование. Это моя доля и моя ответственность. Утащить их, разобрать, продать, заложить, подарить, дать посмотреть чужим мастерам нельзя. Кто попробует — будет иметь дело лично со мной. И тому будет очень больно.

Вот тут снова стало тихо.

Я не повышал голос. Не угрожал. Просто сказал, как есть.

На лицах у всех отчётливо читалось, что все вдруг вспомнили, сколько я уже успел натворить странного. И лучше моё терпение на прочность не проверять.

— Доска нужна будет всем, — продолжил я. — И много. Кто сейчас вложится, тот будет получать её первым и долю в прибыли от всего дела. Кто решит подождать, тот потом будет стоять в очереди.

— Очередь тоже можно купить, — заметил кто-то негромко.

Я повернулся на голос.

— Можно, — согласился я. — И долю потом продать можно. Только сперва предложив её на выкуп уже имеющимся дольщикам. Вас никто силком не тянет. Можете даже попробовать работать дальше сами в одиночку или даже своё товарищество сделать без князя Ярослава и меня. Я не против. Только моих пил у вас не будет. И такой малой цены на доски и другие материалы вы ни у кого не получите.

Вот теперь удар получился совсем прямой.

Я видел, как несколько человек деловито переглянулись.

Старейшины уже поняли главное: я не прошу у них денег потому, что без них не могу. Я предлагаю им войти в долю, потому что с ними будет быстрее и выгоднее для их князя и города. Но если они начнут выкручивать мне руки, я всё сделаю и без них.

А купцы очень не любят, когда большое доходное дело проходит мимо них.

— Сколько долей будет всего? — спросил Любомир.

— Я уже говорил, что есть всего сто условных долей, — сказал я. — Пятьдесят из них — наши с князем Ярославом. Остальное — дольщикам. Но не обязательно брать целую долю. Можно половину, четверть. Мелочиться совсем не будем, чтобы потом писцы не умерли от счёта, но войти смогут не только самые богатые. Цену каждой доли определим, когда посчитаем общий первоначальный капитал товарищества. Думаю, завтра смогу уже дать весь расклад.

Лица новгородцев в этот раз стали не только задумчивыми, но и сильно удивлёнными. Такой скорости подсчётов в сложном деле никто от меня не ожидал. Я посмотрел на них с улыбкой, хотя именно сейчас некоторые из новгородцев явно подумали, что я точно не в себе. Они-то использовали в основном кириллическую буквенную запись чисел — так называемую цифирь: буквы под титлом обозначали числа. Эта система была близка к греческой и применялась на Руси примерно с X века. И была, мягко говоря, не очень быстрой. А бухгалтерией с математикой и принципом двойного счёта тут никто не владел. Будет им очередной сюрприз от меня!

— А кто оценивать вклады будет, ежели не деньгой, а другим чем долю выкупить захотим? — спросили откуда-то сбоку.

— Трое оценщиков. Один от меня, один от князя Ярослава, один от посадника. Если все трое назовут разные цены, берём среднюю. Если кто-то назовёт совсем дурную цену, меняем оценщика.

— А когда плату вносить?

— Треть сразу после подписания уговора о покупке доли. Треть после начала работ на лесопилке. Треть после первой большой поставки. Кто хочет внести сразу — может внести сразу, за это получит право первой закупки товара.

— А если дело не пойдёт? — спросил старик с седой бородой, который до этого молчал.

Он до этого сидел тихо, но внимательно смотрел за реакцией на мои слова всех присутствующих. Похоже, из тех людей, которые за весь разговор задают один вопрос, зато главный.

— Дело пойдёт, — ответил я честно.

— Почему ты, княже, так в этом уверен?

— В моём княжестве всё давно так и работает. Людям всегда нужны пиломатериалы. А когда лес можно пилить быстрее, ровнее и дешевле, его нужно ещё больше. Потому что тот, кто раньше строил один амбар, теперь захочет два. Кто думал чинить старую пристань, захочет новую. Кто мечтал о доме для сына, начнёт считать, может ли поставить его уже этой зимой. А князья, которым надо укреплять города, вообще будут брать столько, сколько мы сможем дать.

Седой старик медленно кивнул.

— Ладно говоришь.

— Я просто умею хорошо считать, — усмехнулся я.

И это, кажется, понравилось ему ещё больше.

— Теперь про охрану, — продолжил я. — Двор товарищества будет под защитой города и моих людей. Не для того, чтобы я везде нос сунул, а чтобы никто не решил ночью проверить, насколько хорошо горят новые амбары. Пожар — главный враг такого дела. Поэтому на дворе и на лесопилке будут мои пожарные амулеты.

— Это те, с которыми огонь не горит? — оживился Любомир.

— Они самые.

— А как же лампадки перед иконами? — тут же спросил кто-то.

— В жилых покоях ставить не будем, — сказал я. — Только в амбарах, на лесопилке, у складов, в местах, где огня быть не должно. А для света будут светильники.

— Светильники тоже твои, княже? — спросил Константин.

— Мои. Товариществу дам в пользование в счёт моей доли.

Кто-то одобрительно крякнул.

— Дел у товарищества будет много. И ремесленных, и торговых. Лесопилка — это только в этом году для начала будет. А потом по весне и остальные дела подтянутся. И камень резать будем, и железо делать, и товары в империю да к варягам возить.

Смех тут же стих.

— Так ты нас сейчас не просто в долю в лесопилке зовёшь, — медленно сказал Любомир.

— Наконец-то, — сказал я. — А я уж думал, никто не заметит.

Снова смех.

Но теперь смеялись иначе. Не просто над шуткой, а от облегчения. Потому что у них схема наконец сложилась в голове.

Где-то там, за пределами этого дома, сыпалась закрытая реальность. Ника уже дёрнула Алёшу из Вручия и собиралась строить тут свой онтогенератор. Елена плыла к шведам искать очередной МПД под старым капищем. Шастун тащил по Днепру самаркандцев, товары и печенежские послания. Каган Эржип собирал в степи большой сход родов. А мне надо было успеть жениться, построить лесопилку, не дать Новгороду перегрызться из-за долей в новом товариществе, создать великий Союз Княжеств Руси и каким-то образом удержать этот мир от распада.

Обычный день князя Илии Святославича.

Я вздохнул полной грудью и вновь приготовился отвечать на многочисленные вопросы.

— А почём пожарные амулеты продашь, княже? — тихо спросил меня посадник Константин, пока другие бурно обсуждали между собой ранее услышанное.

— Для своих людей сторгуемся, — кивнул ему я.

…

…