Наутро после приезда Ярослава со свитой Тимофей Жито принёс мне бумаги со списками дел. В первой значились прибывшие гости, во второй — припасы для свадебного пира, а в третьей — всё, что за прошедшую ночь успели сломать, потерять или украсть.

Последний список оказался самым длинным. Ника только хмыкнула, когда я бросил на него взгляд.

— По этим мелочам я бы тебя даже дёргать не стала.

— Но для людей это важно!

— Ну так пусть сами бы и решали. На то он и посадник. Раньше как-то справлялся, а как ты приехал, так пытается показать масштаб проблем, чтобы значимость свою в твоих глазах повысить.

Я вчитался в строчки, написанные хоть и на кириллице, но, как обычно у местных, без пробелов и знаков препинания. Но я уже давно привык.

«У киевских гридней пропали две попоны».

— Конюх положил их просто за стойло и забыл, — тут же начала комментировать Ника.

«Кто-то раздавил колесом телеги большую глиняную корчагу с мёдом».

— Медовар Федот поставил посуду слишком близко к дороге, и её снесла проезжавшая мимо телега. Сам виноват.

«Один из людей Станислава подрался со свеем Юргена из-за места в бане».

— Драка закончилась быстро, потому что оба голые поскользнулись на обледенелом крыльце и свалились в поилку для лошадей. Холодная вода остудила.

«У польских послов ночью Димид из Турова пытался украсть коня».

— Пьяный, который просто перепутал дворы.

Я покачал головой и положил свиток на стол.

— Это всё за одну ночь? — спросил я.

— Так гостей много, княже, — развёл руками посадник. — И ещё прибывают.

Во дворе терема загремели пустые бочки. Кто-то заорал, чтобы их не катили к погребам, а несли на задний двор. Следом послышалась ругань Драговира по-хорватски. Значит, бочки опять покатили не туда.

До свадьбы осталось всего четыре дня, а меня постепенно начала засасывать бытовая рутина.

— Попоны валяются за стойлом, — я постучал пальцем по свитку. — Федот-медовар сам виноват, в другой раз внимательнее будет. Тех двоих из корыта вытащили?

— Вытащили. В баню потом вместе пошли, там и помирились.

— Тогда с ними вопрос закрыт. Туровского гостя к старейшинам его рода отведите. Пусть сами объяснят человеку, как свою лошадь от чужой даже спьяну отличить.

Тимофей выслушал, кивнул и достал из-за пазухи ещё один свиток.

— Это что?

— Дары свадебные начали уже свозить.

Я прикрыл глаза.

— Так вроде как на свадьбу их дарят, почему раньше времени?

— Тут подарки живые. В городе побоялись держать, и на постоялые дворы с ними не пускают.

— А чего они там побоялись?

— Два живых медведя от древлянских родов. В клетях сидят. Ещё зубр молодой от туровцев. Он пока на верёвках, но конюх сказал, что долго так не удержит. Уж больно свиреп.

Я уставился на посадника.

— У меня свадьба, а не набор в зверинец!

— Дары, княже, — он пожал плечами. — Как отказать?

Я вспомнил старую байку из моего времени: если хочешь кого-то разорить — подари ему слона!

— Медведей на шкуры. Зубра тоже. И зубрятину на свадебный стол можно для народа выставить.

— Всех под нож? Обидятся.

— А они хотели, чтобы я их всех в загоне держал и кормил до естественной смерти?

Тимофей поклонился, забрал свитки и ушёл, а я только потянулся к чашке со сбитнем, как завибрировал амулет на груди.

— Здрав будь, княже. Не отвлекаю?

— Колыван, говори.

— Виру от Горемысла пересчитали. Ивор Северянин видаком записан. Серебро весовое, монета разная, золотые вещи, посуда, каменья, перстни и лом драгоценный. Всё пересчитали и взвесили. Уговор переписали начисто на бумагу.

— Горемысл при людях подтвердил, что отдал всё, как мы уговорились?

— Подтвердил. Сказал, что платит тебе за себя, Никодима и Левшу и отдаёт всё привезённое целиком. Откуда добро взялось, я его не спрашивал.

— И правильно. Читай итог.

Колыван назвал вес серебра и золота, число монет каждого вида, перечислил посуду, перстни, каменья и драгоценный лом. Ника считала вместе с ним и показывала мне итог прямо перед глазами.

— Всё сходится, — сказала она у меня в голове. — Посчитали правильно.

— Всё верно, — подтвердил я.

Спрашивать Горемысла, всю ли казну Святополка он мне передал, я не буду. Уверен, что всю. Старик ныне сильно мотивирован быть передо мной честным.

— Сундуки и мешки готовы к перевозке. Сегодня перенесём в хранилище твоего киевского дома. Всё по прежнему уговору делаем?

— Да. Возьми два десятка гридней, а когда сложите всё в нижнем хранилище, заново опечатай дверь. После этого передай Горемыслу и Левше, что виру я принял. Никодиму сам скажу: он сейчас во Вручии.

Я посмотрел в окно. Польские послы разместились на постоялом дворе возле торга. Никодим в городе ходил свободно, никто за ним не следил и ни в чём не ограничивал. Кроме Ники. Она уже дважды мне докладывала, что волхв пытался торговаться на лесопилках за доски, но пока ничего не купил. И никаких заговоров.

— Сделаю. И ещё, княже…

Колыван замялся.

— Чего ещё?

— После счёта Елена осталась с волхвами. Сперва Корнея расспрашивала, потом Горемысл к ней с разговорами полез. Я сам не слышал, но Матрёна часть разговора застала. На всякий случай предупредить решил.

— Спасибо, что сказал. Я разберусь.

— Тогда ладно.

Я прервал связь.

— Ника! Ты мне чего-то не сказала? Что там произошло? — спросил я.

— Корней наконец рассказал Елене правду о том, как её нашли возле сожжённой деревни. Признал, что скрыл её от Горемысла и потом сам использовал. Матрёна узнала только одно: выживших там тогда никто специально не искал.

— А Горемысл о чём с ней говорил?

— Пытался уговорить Елену снять твой амулет и позволить осмотреть её истинным взглядом. Но не смог. О своей прежней памяти она говорить отказалась и велела обращаться к тебе. Но Горемысл упомянул, что когда-то знавал похожую женщину — светловолосую Елену Седьмую, которая была аватаром греческой богини.

— О как! Раньше он мне о ней не говорил.

— Не говорил. После того как на нём появилась твоя звуковая метка, это имя не звучало ни разу.

Я откинулся на спинку кресла.

— Значит, таких, как наша Елена, могло быть несколько. И всех звали Еленами?

— Ну, возможно, в этом была своя логика, — тихо проговорила Ника. — Княгиню Ольгу при крещении в Константинополе нарекли Еленой.

Я завис почти на минуту, пытаясь осмыслить новую для себя информацию.

— Погоди! Значит, на той иконе в подземной часовне… Там изображена женщина с синим нимбом, не похожая на Богородицу… Мы думали, что там наша Елена нарисована.

— Ну… может, и не та Елена. Хотя и похожа. Князь Владимир после смерти бабки целый культ вокруг неё построил. Её нетленные мощи в Десятинной церкви в Киеве лежат. А у Святослава вполне могла быть икона с её ликом.

Я опять завис, вспомнив про слова митрополита о том, что у меня тут ещё одна икона чудотворная может быть.

За окном снова загрохотали бочки. Драговир заорал ещё громче.

Пришлось возвращаться к свадьбе.

…

За следующие три дня шуму во Вручии только прибавилось. Гости всё прибывали.

От пристани к торгу тянулись возы с крупой, мясом, рыбой, мёдом и овощами. На княжьем дворе разделывали туши, во дворах ставили дополнительные столы. Мои лесопилки гнали доску без остановки. Из неё сколачивали лавки, навесы, помосты и длинные столы для тех, кто не поместится в тереме.

На улице крепчал мороз. Но это не останавливало движение людей. Наоборот, суета подогревала народ, и общий ажиотаж в преддверии праздника не стихал ни на минуту.

С утра у ворот крепости показались ещё несколько десятков старейшин древлянских родов. После полудня пришёл ещё один обоз из Турова. К вечеру на льду показался обоз купцов из Чернигова, которые не имели к свадьбе никакого отношения. Просто услыхали у себя про доски древлянские и приехали во Вручий на торг. А тут такой кипеш.

А торг сильно разросся. На нём теперь продавали всё, что можно было довезти по зимнику. Меха лежали рядом с оружием, воск — с привозными тканями, серебряные украшения — с горшками. Между рядами протискивались слуги знатных гостей и местные бабы, которым срочно понадобились обновки перед свадьбой соседа. Цены поднялись чуть ли не вдвое, и я сказал Нике только следить за весами. Торговаться люди умеют и без меня, но обмана у меня на торгу не будет.

Епископы работали почти без отдыха. Митрополит распределил священников по очередям, и площадь перед церковью с утра до вечера была занята оглашенными, которых крестили как на конвейере. Отец Прокопий носился между всеми, стараясь везде успеть и углядеть.

На третий день он всё-таки пришёл ко мне, суровый и нервный.

— Княже, как без хора в храме венчание проводить?

— А что с певчими? Их же митрополит привёз аж четверых вроде?

— Их тоже всех поставили в помощь на крещение, так они все себе глотки на морозе надорвали.

— А чего раньше не пришёл? Я же тебе сказал: если помощь нужна какая, сразу приходи!

— То наше церковное дело! — насупился он. — Но без певчих венчание князя неможно.

— И что ты предлагаешь? Мне самому спеть? Или князей попросить, кто поголосистее?

— Твои баюн-камни, я слышал, разные песни играть умеют.

— Умеют. А митрополит против не будет?

— Он меня сам и прислал к тебе, — пожал плечами поп и тяжко вздохнул.

— Ника?

— Да легко.

Секунд через пять она вновь подала голос.

— Готово. Одиннадцатый плейлист. Специальная подборка на венчание и на отпевание.

— А можно как-то отдельные плейлисты для этого сделать, а не всё в одну кучу валить?

— Да там сейчас песнопения мало чем отличаются. Никто и не отличит.

— Ника!

— Ну ладно, — фыркнула она. — Готово.

Я взял со стола кубик и протянул его священнику.

— Смотри, пальцы положишь сюда, сюда и сюда.

В горнице раздалось полифонное многоголосье, от которого у отца Прокопия глаза стали вмиг стеклянными. Да и у меня самого так-то чуть слёзы из глаз не брызнули. Еле удержался. Будто ангелы в небе вдруг запели.

…

Утром перед свадебной церемонией три десятка гридней уже стояли возле церкви. Не для того, чтобы народ разгонять, а чтобы оставить проход для свадебной процессии. С площади убрали последние штабеля камня. Незаконченные участки росписи внутри храма закрыли полотном.

Ещё затемно я спустился в старую подземную часовню, забрал из иконостаса икону с голубым нимбом и завернул её в плотный холст. Тащить людей за собой не стал. Образ был нетяжёлый, донёс сам.

В церкви шли последние приготовления к венчанию. Прокопий расставлял служек, Леонид проверял облачения, а Феофилакт с Анастасом о чём-то спорили возле алтаря. Моего появления никто не ждал. Прокопий первым заметил свёрток у меня в руках и поспешил навстречу.

— Княже? Что это у тебя?

— Свадебный дар церкви. Помоги развернуть.

Мы положили свёрток на свободный аналой и откинули холст. Разговоры в храме прекратились. Леонид перекрестился. За ним и остальные. Феофилакт подошёл ближе, но Анастас опередил его и замер перед женским ликом.

— Княгиня Ольга, — уверенно произнёс он.

— Она.

— Я эти черты много раз видел. Князь Володимир велел написать несколько таких образов для Десятинной церкви после того, как перенёс туда её мощи. Только нимб на них золотой.

— А здесь голубой, — сказал Леонид.

— Здесь и оклад другой. Но это Ольга.

Теперь они смотрели на меня.

— Где ты взял этот образ, княже?

— В старой часовне. Он там с другими иконами был.

— Чудотворная? — митрополит явно ждал от меня новых чудес.

Я пожал плечами.

— Стояла рядом с теми иконами. Больше ничего о ней не знаю.

— Дар достойный, — сказал Феофилакт.

Прокопий уже осматривал свободное место у левой стены.

— Здесь поставим. От входа видно, и свадебной службе не помешает. Лампаду принесу.

Анастас осторожно провёл пальцами возле голубого нимба, не касаясь краски.

— Странно, что цвет у нимба другой. Но это лик Ольги — тут ошибки нет.

Феофилакт прочитал над образом молитву. Прокопий с двумя служками перенёс аналой к левой стене и сам зажёг перед ним лампаду.

…

…

Я мог за несколько минут поставить в оклад знакомый модуль исцеления костей, как уже делал с киевской и новгородской иконами. Но сегодня любое явное чудо только помешало бы. Если во время свадьбы возле образа внезапно начнут исцеляться хромые, церемония на этом и закончится. Народ полезет к иконе, а гридням придётся расчищать храм силой. С чудесами можно было подождать хотя бы до завтра.

Когда я вернулся в терем, до начала церемонии оставалось меньше часа.

…

Сигурд вошёл без стука.

— Пора, княже. Народ уже собрался, и митрополит сказал, что всё готово. Только вас с Ингигердой ждут. Юрген вырядился, будто это он под венец идёт, а не невесту к алтарю от имени её отца провожает.

Одели меня быстро: красный праздничный кафтан, на поясе — парадный меч с рукоятью в каменьях, который Шастун приволок для меня из Трапезунда, на плечах — меховой плащ. Вместо круглого амулета на груди — большой крест на золотой цепи.

Во дворе ждали Станислав и Ярослав. Оба разоделись богато, но Станислав под шубой звенел кольчугой. Привычка так просто не исчезнет даже при наличии у него моего амулета.

— Готов? — спросил он.

— К чему именно?

— Правильно, — рассмеялся князь. — Никогда заранее не угадаешь.

Ярослав перекрестился.

— Не пугай жениха.

— А чего его пугать? Он и волков не боится. Так неужто девки испугается?

— Пока девка, — поправила вышедшая на крыльцо Мстислава, — да ныне княгиней станет.

Она окинула меня придирчивым взглядом, поправила застёжку плаща и отступила.

— Красавец! Можно и под венец!

— Благодарю за разрешение.

— Не ёрничай. Ступайте уже. Ингигерду увидишь в церкви.

От терема до церкви мы пошли пешком. Впереди двигались гридни с моим стягом. По сторонам улицы стоял народ. Ребятишки протискивались вперёд, пока их не оттаскивали за воротники.

Мороз и солнце; день чудесный! А в груди у меня всё подпрыгивает и дрожит. Первый мой брак за обе жизни. Естественно, что я волнуюсь!

На площади было тесно. Гридни оставили широкий проход к дверям и держали толпу плечом к плечу. Камень под ногами снова очистили от снега. На краях площади горели жаровни, возле которых грелись люди. Изо ртов у всех шёл пар.

В церкви было светло. Отсутствие крыши было в этом большим преимуществом. Над головой оставалось открытое зимнее небо.

Митрополит Феофилакт стоял перед алтарём в полном облачении. Рядом были Анастас Корсунянин, епископ Леонид и отец Прокопий. Десяток служек выполнял свою работу рядом с ними.

Ингигерда вошла с противоположной стороны под руку с Юргеном. За ними шла княгиня Анна, свейские служанки невесты и Мстислава.

Я уже видел свою невесту в богатых платьях, мехах и украшениях. Но сегодня они постарались особенно. Шубы на ней не было. Только красивое белое платье с золотым шитьём. На шее лежало янтарное ожерелье, нательный серебряный крест и мой круглый амулет. Снимать его ради красоты она не стала, ведь он защищал её и от холода. Волосы закрывала расшитая жемчугом ткань.

Она встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

И мне сразу стало как-то спокойнее.

…

Обряд начался с раздавшегося в воздухе многоголосого пения, которое ввергло всех присутствующих в благоговейный трепет. Отец Прокопий держал баюн-камень обеими руками и поглядывал на него так, будто боялся случайно уронить на пол весь невидимый хор.

Накануне он опробовал баюн-камень с ритуальными песнопениями в пустой церкви. Феофилакт после этого явился ко мне уже поздним вечером, благословил за подарок и тут же спросил, нельзя ли сделать такие же для других киевских церквей. Я пообещал подумать. Он счёл это согласием и ушёл довольный.

Теперь же голоса певчих заполнили церковь и поднялись к открытому небу. Гости, стоявшие в передних рядах, начали опускаться на колени. Остальные поднимали головы вверх, будто пытаясь разглядеть там ангелов, которые поют. У многих на щеках появились слёзы. Даже у князей, которые тоже не ожидали такого.

Я посмотрел на Ингигерду. Она ещё держалась, хотя руки у неё заметно тряслись.

В этот момент я заметил, что голубой нимб на подаренной мной иконе начал мягко светиться. Похоже, видел его только я: никто из присутствующих даже не подал вида, что заметил что-то необычное. Видящих в церкви не было.

Сквозь краску проступили тонкие рунные линии. Они прошли по окладу, соединились над головой женщины и замкнулись в ровный круг.

— Ника, что за фигня? Ты же говорила, что она только на Елену реагировать так может. Или это ты мне тут такое шоу решила показать не вовремя? Убери это свечение, от греха подальше, — на всякий случай подумал я.

— Это не я. Оклад запустил неизвестный модуль.

— Блин. Знал ведь, что инициатива наказуема! Остановить можешь?

— Пока не понимаю, что он делает. Прямого воздействия на людей нет. Подожди.

Хор допел последнюю строку. Прокопий убрал пальцы с управляющих точек, и церковь сразу стала непривычно тихой. Голубой круг над ликом так и не погас.

Феофилакт подошёл к нам. Служка подал ему блюдо с двумя кольцами. Митрополит прочитал молитву обручения, благословил кольца и сперва надел мне золотое, а Ингигерде серебряное. Потом переменил их, оставив мне серебряное, а ей золотое.

Ингигерда посмотрела на свою руку, затем на меня. Амулет переводил молитвы, а порядок обряда ей ещё накануне объяснила Мстислава.

Феофилакт повёл нас дальше, к алтарю. Священники продолжили службу. Баюн-камень больше не звучал. В церкви стояла такая тишина, что каждое слово долетало до дальних стен.

— Модуль всё ещё работает, — сказала Ника.

— Что он делает?

— Похоже, ищет внешний канал. Или ждёт ответа. Видимо, какие-то слова из молитвы запустили передаточный контур. Пока не понимаю.

В этот момент Феофилакт возложил венцы нам на головы, и мне пришлось оставить проблему с этой иконой на потом.

…

…

Дальше потянулись молитвы. Я уже дважды решил, что всё закончилось, но Феофилакт начинал следующую. Венец давил на виски, ноги затекли, но я старался не шевелиться. К этому времени обряд длился уже час и семь минут.

Ингигерда держалась лучше меня: стояла прямо и лишь изредка поглядывала в мою сторону. Поймав её взгляд, я улыбнулся. Она ответила едва заметно.

После «Отче наш» мы приняли Святые Дары. Лишь затем Феофилакт благословил общую чашу с вином и трижды поднёс её сперва мне, затем Ингигерде.

Наконец митрополит снял с нас венцы, прочёл последнюю молитву и благословил.

Обряд был завершён, но осталось скрепить его первым поцелуем мужа и жены.

Я повернулся к Ингигерде.

Поцелуй вышел долгим. Она продолжала слегка дрожать и прикрыла глаза, но тут же их распахнула, едва я оторвался от её мягких губ. Затягивать первый поцелуй было не принято, но я не торопился его прерывать. Да она и сама не отстранилась сразу, и по толпе прошёл довольный гул.

А Феофилакт нахмурился, хотя глаза у него улыбались.

…

…