Из мягкого тепла внутри лодьи они вышли в Киеве, сразу окунувшись в трескучий мороз. Ещё утром, когда они выходили из последней по пути деревушки, где останавливались на ночь, мороз был не таким сильным. Реку уже полностью сковало льдом ещё две седмицы назад, но только сейчас мороз, похоже, врезал как следует.

На пристани копошился народ, но никаких лодок не было видно. На зиму все отнесли в лодочные сараи или вытащили на берег, перевернув кверху килем.

Группа людей, выстроившихся на причале, была немногочисленной. Два десятка гридней в красных княжеских кафтанах и несколько пустых повозок, которые явно поджидали их. Но Колывана почему-то среди встречающих видно не было.

Елена дотронулась до амулета на шее. Если бы не он, то, пожалуй, и её новая бобровая шуба, которую ей преподнёс в Уппсале сам король Олаф, мало бы помогла на таком-то морозе. А сейчас она шла, даже не сильно в неё запахиваясь, глядя с усмешкой на высунутый из-под густой меховой шапки нос мужика, который рванулся к их лодьям, едва они причалили к пристани.

— Госпожа Елена, — залебезил мужик перед ней, пытаясь поклониться в тяжёлом овечьем тулупе. — Колыван приказал…

— Где он сам? — перебила она мужика.

— Так в корчме. С гостями княжьими.

— С какими гостями? — ни про каких гостей ей Илия ничего не говорил.

— Что за гости такие? — тоже удивился подошедший к ним Ивор.

— Так это, — у мужика глазки забегали. — Волхвы.

Елена переглянулась с варягом.

— Это Горемысл, — кивнул тот. — Виру привёз. Князь говорил мне ещё седмицу назад, что в это время и ждать надо.

— Вот-вот! — затараторил мужик. — Они и есть. Вчерась только прибыли. И сразу на постоялый двор к Колывану.

— А чего не к Корнею?

— Так у него ж дом холодный, нетопленный. Благо, что не занял никто. Но кто ж на него позарится?

— Ну да, на волховской каравай рот не разевай, — усмехнулся Ивор.

Он развернулся к лодьям и махнул рукой.

— Разгружайте вон в тот лабаз.

Люди на пристани и в лодьях зашевелились. Двое полезли спускать сходни, остальные принялись сразу за тюки и сундуки. Морские камни уже вынули из гнёзд возле рулевого места. Паруса обвисли, хлопая нижней шкаториной по борту.

Над Днепром тянуло позёмку. Снег шуршал по льду и скапливался возле полозьев длинными белыми языками. Солнце почти закатилось за горизонт, и вот-вот уже начнёт быстро темнеть.

— Лодьи потом на берег, разбирайте и в княжьи сараи, — продолжал распоряжаться Северянин.

Аграфена, молодая жена Ивора и дочь новгородского купца Перемысла, выбралась на пристань последней. В дороге она терпеливо переносила и тесноту, и ночёвки в деревенских избах, но сейчас остановилась рядом с мужем и во все глаза смотрела на город. С Подола были видны только нижние улицы да белые от инея склоны. Верхний Киев прятался за частоколами, крышами и морозной дымкой.

— Подворье моё там, ближе к торгу, — с гордостью сообщил Ивор жене и указал рукой куда-то поверх лабазов. — Дом крепкий, двор большой. Баню нынче же сготовят на горюч-камне. Попаримся с дорожки, а потом уже и потрапезничаем.

Аграфена улыбнулась, взяла мужа под руку и тихо спросила:

— А дом твой и вправду терема княжьего не хуже?

— Ну, не терем, — ответил Ивор. — Но получше многих княжьих дворов будет.

— Врёт, — сказала Елена. — Но поболе, чем ваше подворье в Новгороде, это точно.

На берег с грохотом поставили первый сундук. Ивор сразу забыл про понты перед женой, подскочил к мужикам и обложил их так, что Аграфена прикрыла ладонью улыбку.

— Осторожнее! Не бросайте! Там свейские клинки с серебряной насечкой! Стой, дурень, я сказал не… Эх! Аграфена, ты иди с моими. А я тогда пока к Колывану загляну.

— Я с тобой, — ответила Елена. — Тоже хочу на волхвов посмотреть. Разговор у меня к ним есть.

Ивор покосился на неё, но спорить не стал. Жену он отправил с пятёркой слуг и частью поклажи на своё подворье на двух повозках, которые на пристань послал Колыван, а сам распорядился выставить возле лодей охрану. Морские камни велел не оставлять даже под замком: оба положили в ларец и понесли с собой на постоялый двор.

…

…

Дошли быстро. Мимо проехали несколько повозок, гружёных дровами да битой дичью. Возницы прятали лица в воротники, лошади шли с белыми от инея мордами. Возле открытой кузницы мальчишка бил меховыми рукавицами по бокам и по очереди грел ладони над жаровней. Какой-то мужик нёс на плече половину замёрзшей бараньей тушки. Видать, торопился дотемна домой принести.

На воротах их узнали. Дежурный распахнул калитку и тут же захлопнул её за гостями. Лишних людей сегодня в корчме не было. Во дворе стояли десяток саней без лошадок, которых, скорее всего, обиходили в местной конюшне. На воротах и перед дверями корчмы и постоялого двора стояли на карауле гридни в красных древлянских кафтанах. Они со страхом поклонились вошедшей Елене, а та ответила на поклон с улыбкой. Соскучились парни по её тренировкам, сразу было видно.

Колыван встретил их в дверях корчмы. На нём был новый тёмно-зелёный кафтан, а за ухом торчало гусиное перо.

— Ну наконец-то! — обрадовался он и полез обнимать Ивора. — Я уж думал, до темноты не успеете. Добро дошли?

— Княжьи камни быстро возят, — ответил Ивор, хлопнув его по спине. — Ты лучше скажи, что за сход волховской устроил? По амулету о них ни слова не сказал.

— Да когда было? — отмахнулся Колыван. — Не я его устроил. Они сами явились. Горемысл с Левшой виру для князя привезли, а Корней к ним в Смоленске пристал. Со вчерашнего дня считаем, головы от записей не поднимаем.

— И всю ночь, что ли?

— Ну, я-то спал, — пожал плечами Колыван. — А писцы по очереди менялись. Там серебра, злата, посуды серебряной, каменьев да всякого добра ещё невесть сколько. Заходите, сами увидите.

— Матрёна где? — спросила Елена, заходя внутрь едального зала.

— Наверху. Я её к сундукам не пускаю. Ей ныне тяжёлое поднимать нельзя, а она разве удержится? С утра уже два раза спускалась ругаться, что мои люди добро плохо складывают.

Елена сбросила шубу на руки подскочившему слуге. Под ней оказался тёмно-синий шерстяной кафтан свейской работы, расшитый серебряной нитью по вороту и рукавам. Красный кафтан князя Илии она оставила в сундуке: после дороги его надо было выстирать. Ножи она снимать не стала.

В большом едальном зале корчмы горюч-камень держал тепло так, что можно было сидеть без шубы. На стенах светились рунные светильники. Возле стены поставили два длинных стола. На одном лежали весы, гири, дощечки с записями и раскрытые мешки. На другом рядами раскладывали гривны, арабские дирхамы, византийские монеты, польские денарии и серебряный лом. Отдельно стояли кувшины, кубки, блюда и две шкатулки с перстнями и каменьями.

Горемысл сидел на лавке у стены. Левша дремал рядом, привалившись плечом к бревну. Корней стоял над одним из писцов и следил, как тот водит пальцем по строкам.

…

…

Первым Елену заметил Левша. Он открыл глаза, увидел её и резко вскочил, едва не опрокинув лавку. Левая рука сразу легла на амулет на груди.

Елена тоже его узнала и теперь поняла, кого Колыван назвал Левшой. Возле избы Болеслава он был одним из двух волхвов, ударивших по ней «десницей Перуна». Тогда она швырнула им под ноги баюн-камень и крикнула то самое слово. Позже ни этих двоих, ни Болеслава среди мёртвых не нашли. Как им удалось уйти, Елена так и не узнала.

— Руку убери, — сказала Елена. — Ныне я не за тобой пришла.

Левша послушался не сразу. Потом медленно опустил руку и толкнул Горемысла локтем. Старик поднял голову. Корней обернулся последним.

Елена прошла вперёд.

— Ну, здравствуй, дядька Корней.

Корней дёрнул щекой.

— И тебе не хворать.

— Эва как вы ласково, — пробормотал Колыван, стоя позади Елены. — Прям родня.

— Так он мне семь зим роднёй назывался, — ответила та, не сводя глаз с Заболотного.

Горемысл поднялся. После долгой дороги он выглядел постаревшим, но взгляд оставался цепким. Несколько мгновений волхв разглядывал её лицо, потом перевёл глаза выше, словно надеялся увидеть над головой знакомое синее сияние.

— Наконец-то встретились, — сказал он.

— Мы уже встречались.

— Тогда я не знал, кого вижу.

— А сейчас будто знаешь?

Горемысл не ответил. За столом звякнула гирька. Один из писцов тихо кашлянул и снова склонился над записью.

Колыван хлопнул ладонью по крышке ближайшего сундука.

— Раз уж все собрались, дело сперва закончим. Горемысл, повтори при видаках: кому и за что виру платишь.

Старый волхв нехотя отвернулся от Елены.

— Князю Илие Святославичу. За себя, Никодима и Левшу. За нападения наши да причинённый ему вред.

— А отдаёшь?

— Серебро, золото и прочее добро, что привёз. Всё целиком, как с Илиёй уговорено.

Колыван кивнул писцу.

— Так и запиши. И всё пересчитайте.

— Илия велел всё скорее принять, — напомнил Горемысл.

— Знаю. До вечера закончим.

Ивор подошёл к весам.

— Я видаком буду.

— Будь, — согласился Колыван.

Елена не стала ждать окончания счёта. Матрёна увела её наверх. Служанка принесла горячую воду, и Елена быстро вымылась прямо в тазу в верхних покоях. Потом они с Матрёной на кухне потрапезничали вдвоём. Когда Елена вернулась в зал, писцы уже заканчивали.

За окнами стемнело. Писцы пересыпали последние монеты в чистый мешок, перевязали горловину шнуром и передали Колывану. Тот поставил на узел свою печать, сверил обе дощечки и только тогда поднялся из-за стола.

— Принимаю от Горемысла серебро, золото и прочее добро в полную виру князю Илие за тебя, Никодима и Левшу. Серебром и добром долг внесён весь. Но закрытым его сочтём, когда князь сам подтвердит. Я ему ныне же всё передам.

Горемысл медленно выдохнул. Левша перекреститься не мог, поэтому просто провёл ладонью по бороде. Ивор взял приготовленную писцом запись и прочёл её.

— Всё при мне считали. Записано верно.

Писец добавил к записи имя Ивора как видака.

— А мне что делать? — спросил Корней.

Колыван посмотрел на него поверх дощечки.

— Тебя в этом уговоре нет. Ты с князем раньше расплатился.

— Расплатился, — подтвердила Елена. — Мною.

В горнице стало тихо. Трое писцов быстро свернули свои немудрёные манатки и выскочили в дверь. Колыван свистнул, и шестеро парней начали бодро перетаскивать сундуки и тюки в подвал постоялого двора.

Когда последний сундук покинул едальный зал, Колыван выгнал всех слуг из зала, посмотрел на Елену и кивнул.

— Я пойду лошадок проведаю, — сказал он. — Ивор, ты давай со мной. Расскажешь по дороге, сколько серебра в Уппсале оставил и чего привёз. А вы тут не сцепитесь. Матрёне лишний шум ни к чему.

Елена дождалась, пока за ним и Ивором закроется дверь.

— Поговорим, дядька Корней?

Старый волхв посмотрел на Горемысла.

— Сам отвечай, — сказал тот и снова сел на лавку. — А я послушаю.

— Хочу ещё раз услышать, как я к тебе попала, — сказала Елена. — Всё как было после той сожжённой деревни, а не то, что ты баял мне тогда.

— Елисей с двумя моими людьми тебя нашли, — ответил Корней после короткой паузы. — В овраге лежала. Думали, мёртвая. Потом увидели, что дышишь.

— Ранена была?

— Нет. Ни ожога, ни пореза. Только в себя не приходила. Одежда дымом пропахла, волосы в саже, а на теле ничего. Потому Елисей тебя ко мне и повёз.

— Не потому, что пожалел?

Корней отвёл глаза.

— Не только потому.

— Он тогда увидел мою защиту?

— Не разобрался. Понял лишь, что вокруг тебя большая чурова сеть стоит, а амулетов нет. Я уж потом истинным взглядом смотрел.

— И Горемыслу не сказал.

— Не сказал, — волхв стрельнул глазами на Сварожича и опустил голову.

— Почему?

Корней огладил бороду и не сразу ответил. Семь зим Елена принимала каждое его слово за правду. Теперь она ждала, не пытается ли он опять что-нибудь утаить.

— Само собой, я знал, что Горемысл ищет похожую девку, — наконец произнёс он. — Он на поиски половину серебра Святослава извёл, людей по всей Руси расставил. Ну я и решил сперва сам понять, кто ты и чего стоишь. А потом… Потом стало жалко отдавать.

— Сам решил меня использовать?

— Думал, сумею разгадать, — ответил Корней. — Понял только, что убить тебя сложно. А потом как-то само закрутилось. Грех было не попробовать.

Елена усмехнулась.

— Потому ты меня убийцей христиан сделал?

Корней промолчал. Только плечами пожал.

Дверь из кухни тихо скрипнула. Матрёна вошла, придерживая ладонью тяжёлый живот. Она явно слышала все слова. Корней было со скамьи поднялся, но Матрёна велела ему сесть одним взглядом.

…

…

— Тётку на пожаре подобрали, а за мной тогда почему не пошли, — проговорила она.

— Елисей сказал, что живых в деревне больше не видели. Никого и не искали, а Елену случайно нашли, — ответил Корней.

Елена подошла к племяннице и взяла её за руку. Матрёна сжала пальцы и посмотрела на волхва. Потом потянула Елену к двери.

— Пойдём. Я тебе комнату приготовила. Отдохнуть тебе надо.

— Погоди, Елена, — остановил её Горемысл. — Я ждал этой встречи не ради одной виры.

Матрёна недовольно посмотрела на старого волхва.

— Смотри у меня. Коли опять её морочить вздумаете, князь проведает сразу.

Левша не удержался и фыркнул. Но Горемысл остался серьёзен.

— Не стану я её морочить.

Матрёна ушла одна, напоследок кивнув Елене.

Горемысл указал ей на лавку напротив.

— Садись уже, в ногах правды нет.

— Я постою.

— Мне надо видеть твоё лицо.

— И так видишь. Говори уже, чего хотел.

Один из рунных светильников висел прямо над Еленой, и Горемысл долго всматривался в её лицо.

…

…

— Тогда, в Мозах, я не понял, кого вижу, — сказал он. — Теперь хочу убедиться.

— Убедился?

— Но я хочу понять, что осталось в тебе от прежней жизни. Что ты помнишь до пожара?

— Ничего. А если и помнила, то не сказала бы. Спроси у князя Илии.

— Я спрашиваю тебя.

— А я отвечать тебе не собираюсь.

— Люди видели над тобой синий круг, — он кивнул в сторону молча сидящего рядом Левши. — И если это так, то раньше твой голос открывал путь к наследию князя Володимира. Я знал когда-то другую Елену, что была похожа на тебя, но цветом волос другая. Ту звали Елена Седьмая.

— Седьмая? — переспросила она, выдав впервые голосом своё волнение.

— Да. Так её называли. Имя и прозвище, как у греков, были. Это у нас прозвища дают по отцу или по месту, где родился. Левшу вот прозвали так, когда начал шуей всё делать. А у греков многим детям раньше прозвища давали по тому, какой по счёту у матери родился.

— Это очень интересно, но я не понимаю, зачем ты мне это всё говоришь? — она уже успела взять себя в руки.

Горемысл нахмурился.

— Я не враг тебе, Елена.

— Ты на моего князя покушался. Но ныне виру заплатил. Стало быть, по уговору с князем, врагом ему быть перестал. Но и не друг пока. А теперь мне зачем-то сказки рассказываешь.

Левша опустил глаза. Корней остался стоять у стола.

— Когда ты была аватаром греческой богини Победы, — продолжил Горемысл будто в трансе, — через тебя действовала сама богиня. Но после пожара она исчезла, а ты осталась без прежней памяти. Я хочу понять, почему.

— Я не понимаю, о чём ты. Ты меня с кем-то путаешь, старик!

— Я знаю, каково терять силу бога. Когда меня оставил Сварог, большая часть его силы ушла вместе с ним. Борей так же лишился силы Перуна. А ты потеряла память в то же время.

— Это твои догадки.

— Сними амулет древлянский. Позволь мне взглянуть на тебя истинным взглядом. В память я не полезу.

— Нет.

— Я только попробую проверить, остался ли след богини.

— Я сказала нет. Всё, что касается меня, будешь обсуждать с Илиёй.

Горемысл помолчал, затем кивнул.

— Хорошо. Но если вдруг вспомнишь хоть слово, образ или незнакомое место из прошлой жизни, то знай, что это очень важно для нас.

— Всё, что вдруг вспомню, то князю скажу.

— А мне?

— Сам у него потом спросишь. А мне с вами больше говорить не о чем.

Елена накинула на себя свою шубу, висевшую у двери на козьих рогах, и открыла входную дверь. На улице Ивор громко доказывал Колывану, что свейские клинки с серебряной насечкой он продаст в Киеве втрое дороже, чем купил в Уппсале.

Не оглядываясь, она вышла во двор, оставив за спиной трёх молчащих волхвов.

…