Константин сел посадником в Новгороде год назад, сменив на этом посту своего отца Добрыню. Он был представителем влиятельного рода, который контролировал великий город на протяжении нескольких поколений. Недаром ведь его родная тётка Малуша была матерью Володимира Крестителя. Константин, таким образом, приходился двоюродным братом князьям Ярославу и Святополку. Но сам князем не был.

Приняв пост посадника после смерти своего отца, он сразу развил бурную деятельность, дабы поставить все дела в Новгороде под свой контроль. Мастерские ремесленников, склады, торг, поставки продовольствия и пушнины, воинское дело, таможни — во всех этих темах он постарался поставить своих людей или хотя бы заручиться поддержкой родов, которые ранее неохотно шли на уступки его отцу. Всё-таки оголтелое навязывание христианства не всем из старых родов было по нраву. Приходилось как-то договариваться. Но в условиях междоусобной войны князей его власть в Новгороде сильно пошатнулась из-за влияния противников Ярослава.

Но у Константина была и другая печаль. Сын старейшины Любомира, Панас, куда-то пропал. А вместе с ним и два сотника, которые неотступно сопровождали его в поездке в Киев. Причём их вроде бы видели на въезде в город, а потом будто и след простыл. В доме у Панаса они не появлялись, к отцу он тоже не приходил. И это сильно напрягало.

Старый новгородский род Митиных, старейшиной которого был Любомир, был в давней оппозиции к князю Ярославу. Но, приблизив к себе Панаса, Ярослав сделал серьёзный шаг к примирению родов. А вот теперь будет что? Благо, пропал этот идиот не в Киеве, а успел в Новгороде перед многими людьми после приезда засветиться. Стало быть, прямых обвинений в его пропаже Ярославу никто не предъявит. Зато удачно тут слухи о Брячиславе подвернулись.

Толки о том, что Брячислав под шумок решил себе Новгород отжать, давно уже в народе гуляли. Кто-то якобы где-то слышал, что чуть ли не войско в Полоцке уже стоит готовое, только и ждут, когда Брячислав сподобится рукой махнуть. И тогда оно на их город с мечом выйдет. Кто-то сам лично видел уже полоцкого князя с дружиной в Новгороде и советовал сразу же ему присягать, не дожидаясь начала погромов.

А когда видаки нашлись, что якобы полоцкого князя видели недалеко от дома Панаса, то Константин аж вспотел от облегчения. Как бы кто в Новгороде ни стоял против Ярослава, но теперь для противостояния Брячиславу встанут все. Ей-богу, если бы этот дурень не пропал так удачно, Константину бы стоило его самому прикопать где-нибудь ради такого эффекта.

А потом прибыл гонец от Ярослава с известиями, которые всколыхнули народ похлеще, чем наводнение на Ильмене. Гибель Святополка и разгром войска его тестя, польского князя Болеслава, резко меняли расклад сил среди князей. Вот только в донесении том не было ничего сказано про потери в войске Ярослава. Насколько оно сейчас ослаблено и можно ли в случае прихода к Новгороду Брячислава ожидать подмоги от киевского князя?

А ещё в донесении из Киева ни слова не было сказано о роли древлянского князя Илии во всех этих делах. Политика — дело тонкое. И Ярослав был в этом уже не новичок.

…

Корней Заболотный вернулся в Киев с капища в отвратительном настроении. Последнее время ему приходилось всё чаще напоминать своим ученикам о дисциплине. Постоянно надо было кого-то одёргивать и осаживать. Уж больно рвались некоторые в усобице княжеской, как в мутной воде, покрупнее рыбку ухватить.

Старые рода, которые наружу выпячивали свою приверженность новой религии, во многом ещё втайне приносили жертвы на капищах, стараясь задобрить и старых богов. Явление чудотворной иконы от князя Илии качнуло было чашу религиозных весов в сторону христиан. Но ожидание разрешения конфликта между князьями сдерживало многих от полного отказа от верований своих предков. Если бы Илия погиб в борьбе со своим дядькой и его тестем, то это сильно бы укрепило позиции самого Корнея.

Потому и с богомильцами он через Капитона договорился, чтобы самому руки не марать и, в случае чего, было на кого ответ спихнуть.

Но Илия уцелел. И упырь богомильский его не взял, и Болеслав со Святополком оплошали. И он понятия не имел, что же там такое произошло. И это неведение его ещё больше бесило.

А потом в его спальне вдруг внезапно появился Горемысл. Ночью ворота были закрыты, страшные степные кобели гуляли по двору. Но старый волхв будто соткался из тени, даже не скрипнув входной дверью.

Корней открыл глаза, почувствовав присутствие чужого, и вздрогнул, увидев в темноте комнаты два горящих уголька.

— Горемысл?

— Я это, Корнеюшка, я, — устало проговорил гость. — Не ждал?

Хозяин спальни спустил ноги с сундука, на котором спал, и протянул руку к свечке, стоявшей у изголовья на низенькой скамье. Свеча вспыхнула сама и осветила спальню и стоявшего у двери старого волхва в грязном балахоне.

— Ждал, — кивнул Корней. — Давно ждал. Ты бы хоть весточку прислал! Я ведь уже всю голову сломал, что там произойти у вас могло. Как Святополк за кромку ушёл? Почему ты это допустил?

— Ты сперва накорми, напои, спать уложи, а потом уже и спрашивай. Али совсем обычаи забыл?

— Прости, Сварожич, это от волнения. — Заболотный низко поклонился, поняв, что гость не в настроении вести праздные беседы. — Я ведь пытался узнать сам, да все кумиры молчали, будто напуганные чем-то. Оттого и тревога во мне сильная поселилась. Сейчас на стол накроют и сядем трапезничать.

— Сбитень пусть принесут, — кивнул Горемысл. — Во рту пересохло.

— Как скажешь, — волхв поспешил разбудить холопов и дворовых девок. — Всё сейчас будет, — вернулся он в комнату буквально через пару минут.

А Горемысл уже спал на его сундуке. Как был, прямо в грязной одежде.

Корней покачал головой, но будить гостя не стал. Ответы на свои вопросы он теперь точно получит. Но внешний вид бывшего аватара самого верховного бога Сварога ему уже и так о многом поведал.

…

На шестой день после прибытия в Константинополь Адемаро уже начал верить, что всё обойдётся. Это было глупо, и он сам это понимал, но золото умеет быстро усыплять даже старые страхи. Особенно когда оно не просто звенит в сундуках, а течёт к тебе почти без остановки, словно вода в весеннем арыке. Волшебные камни, купленные у русского князя, расходились с такой скоростью, какой он не видел ни на шёлке, ни на пряностях, ни даже на редких девках с севера, которых обычно разбирали в богатые дома ещё до того, как они успевали толком привыкнуть к местному воздуху.

Началось всё с Евстафия Мелиссиона, одного из самых богатых работорговцев в приморских кварталах. Человек этот держал несколько складов у гавани, имел свои суда, своих людей в таможне и, что важнее всего, привычку покупать первым всё, что потом можно продать втридорога. Услышав, что у генуэзцев, вернувшихся от русов, есть какие-то камни, дающие свет без масла и поющие без музыкантов, он сперва только посмеялся. Но всё же пришёл сам, в сопровождении двух писцов и трёх охранников, словно боялся, что его попытаются надуть прямо в лавке.

Адемаро показал ему светильник и баюн-камень без особой спешки, с тем спокойным видом, который лучше любых клятв убеждает покупателя, что перед ним не шарлатан, а человек серьёзный. Сначала загорелся камень. Ярко, ровно, без копоти и запаха. Потом заиграла музыка. Не флейта, не кифара, не пение кастрата из хорошего дома, а что-то совсем иное, непривычное, будто сразу много голосов и неизвестных инструментов слились в одном невидимом хоре. Евстафий сперва вытянул шею, потом, забыв о достоинстве, подошёл ближе и даже потрогал стол, на котором лежал камень, словно звук мог идти из-под досок.

Он купил оба артефакта сразу. Не торговался почти вовсе, только для вида сбил цену на пару золотых, чтобы не потерять лицо перед своими людьми. И только потом генуэзец показал работорговцу ещё два камешка: горюч и хлад. Которые были куплены Евстафием тоже сходу, и уже без лишней торговли, просто за назначенную продавцом цену.

«Продешевил», — подумал тогда Адемаро.

Дальше всё произошло именно так, как он и рассчитывал. Уже к вечеру в гавани знали, что в лавке генуэзца продаются чудеса. И наутро у дверей стояла такая толпа, что пришлось выставлять охрану и впускать покупателей по одному. Кто-то хотел свет для большого дома, кто-то — музыкальную диковину для пира, кто-то — подарок любовнице, а кто-то просто надеялся потом продать втрое дороже. И никого не смущало, что волшебные камни можно будет перепродать только один раз. Купцам было всё равно, что они могут работать у них всего неделю, а потом надо найти камням хозяина. И все с пониманием отнеслись к тому, что с привязкой к владельцу они становятся уникальными и незаменимыми, и у других людей работать больше не будут.

Деньги всё равно потекли рекой.

Остальные купцы, бывшие с ним в Киеве, держались уговора. Все камни продавались ими только через лавку Адемаро. Он был самым известным из них в Константинополе, давно имел связи, знал всех важных лиц в городе, умел разговаривать с ромеями и греками. Если бы что-то пошло плохо, первым попал бы под удар. Именно потому остальные и согласились. Очень удобно прятаться за спиной того, чьё имя и так всем известно. Адемаро это прекрасно понимал, но спорить не стал. Прибыль и правда решала всё.

За пять дней они распродали почти половину товара. Сундуки с золотом тяжелели так быстро, что по ночам Адемаро уже не мог спать спокойно из-за страха перед ворами. Он дважды менял охрану, перенёс часть денег из лавки в дом, а часть — в надёжный подвал у знакомого сирийца. Всё это, как оказалось, не имело никакого значения.

На седьмое утро за ним пришли.

Не посыльный, не мелкий чиновник из порта, не городской сборщик, которого можно было бы угостить вином и задержать разговором. В лавку вошёл человек из дворца василевса. По одному его виду это было ясно даже мальчишке-подмастерью. Высокий, сухой, с узким лицом и бородой клином, почернённой и завитой по последней моде. Он был одет в тёмно-вишнёвый дивитисий с широкой золотой каймой и лёгкий плащ, застёгнутый на плече эмалевой фибулой. Ткань не выделялась особой роскошью, но именно такой и бывает настоящая дороговизна при дворе. Пальцы — длинные, сухие, без мозолей. Этот человек явно никогда в своей жизни не работал руками. Говорил он негромко, но так, что все вокруг сразу замолкали. Звали его Феодор Каматир, и был он старшим распорядителем при дворцовой канцелярии. Тем, кого посылают исполнять волю василевса.

За его спиной стояли десять дворцовых латников. На них были ламеллярные панцири из тёмных, почти чёрных пластин, нашитых на плотную кожу, округлые римские шлемы с узкими наносниками и бармицами, прикрывавшими щёки и шею. Поверх доспеха у каждого лежал короткий тёмно-синий плащ. Вооружены они были копьями и прямыми мечами-спафами, а у двоих на поясе висели ещё и тяжёлые булавы. И оружие у них вовсе не выглядело дорогой церемониальной поделкой. Да и лица спокойные, сытые. Такие воины не орут и не размахивают руками зря. Они профессионально делают своё дело.

Нанятые охранники в лавке купца быстро расступились в стороны, пропуская гостей. Закрыть им проход, как обычным покупателям, никто и не подумал.

Феодор Каматир вполне вежливо поклонился и произнёс, что досточтимому купцу Адемаро из Генуи надлежит немедленно проследовать во дворец по воле василевса. Сказано это было так учтиво, что любой глупец мог бы счесть это приглашением. Но двое латников уже встали у двери, ещё двое — у окон, а остальные разошлись по лавке, перекрыв все пути к возможному бегству.

Адемаро успел только отдать короткие распоряжения своим людям и сменить плащ на более приличный. Он шёл между двумя рядами вооружённых людей и чувствовал себя не богатейшим купцом, у которого дела идут лучше некуда, а человеком, которого уже взвесили, оценили и теперь несут на весы ещё раз, только повыше и пострашнее.

Большая прибыль в Константинополе и правда решала всё. До тех пор, пока о ней не узнавал василевс.

…

Едва в Киеве пошли первые слухи о появлении на реке лодьи с трупом Святополка и странных утопленников, как князь решил времени зря не терять и послал лучшую десятку своих воинов на разведку вверх по реке.

И вот теперь он с нетерпением ждал доклада. Вопросов у него было много.

Княжеский воевода Будый привёл десятника сразу же, как тот появился в детинце.

Тот вошёл быстро, но уже с порога было видно, что его всего трясёт. И не от холода. Плащ его был в речной грязи почти до пояса, сапоги засохли в тине, а на правом рукаве темнели бурые пятна, въевшиеся в ткань так глубоко, что отстирать их уже вряд ли получится. Шлем десятник держал под мышкой. Волосы на висках слиплись от пота, лицо осунулось, под глазами легли тяжёлые тени. От него тянуло сыростью, дымом и тем сладковатым смрадом, который всегда остаётся после большого побоища. Да что там говорить — от него откровенно несло мертвечиной.

В горнице, кроме самого Ярослава, были воевода Будый и писец Левко. Лишних людей князь звать не стал.

— Ну? — коротко спросил он. — Говори всё с самого начала. Только без домыслов. Что видел, то и сказывай.

Десятник поклонился.

— Как ты и велел, княже, пошли мы вверх по реке двумя лодками. Быстро шли, налегке. На второй день с рассветом уже были на том месте, где, по слухам, видели много мертвецов.

— Следы большого войска нашли? — спросил Будый.

— Нашли, воевода. Только выше по реке. Уже на Припяти. И не просто следы. Там лодьи, плоты, а на берегу целый стан недавно стоял. Много кострищ, копытами берег разбит, телеги тяжёлые, шатры, брошенные мешки с овсом. И мертвяки. Много.

Ярослав чуть подался вперёд.

— Говори.

— Первых мы нашли ещё до полудня. Двоих у самой воды. Потом ещё троих в кустах. А дальше уж они пошли один за другим, будто кто сеял их вдоль берега. Часть одеты как дружинники княжьи, а часть вроде как немцы. Броня да одёжка ненашенская. Да и пики длинные. Я такие только у немцев видал.

— Это, скорее всего, та самая подмога от Болеслава, кою Святополк по весне ждал. Наёмники из империи, — кивнул Будый.

— Так, а бились они с кем? — резко спросил Ярослав.

Десятник на миг замолчал, а потом пожал плечами:

— Так, похоже, друг с другом.

В горнице стало тихо.

— Почему так решил? — голос Ярослава был ровным.

— Потому что не видно там было правильного боя. Ни строя, ни следов большого нападения со стороны. Нет кучно лежащих стрел, нет обычного следа сечи, когда одна рать на другую навалилась. Много на плотах да лодьях лежат. Будто только погрузились, чтобы отплывать, да передумали. Один воин с проломленной головой, а рядом другой — с ножом в шее и окровавленным топором в руке. Двое лежат сцепившись, будто душили друг друга до последнего. У одного пальцы в глазницах другого так и застряли. Трое в воде плавали вповалку, и у всех на лицах резаные раны, будто их уже в ярости добивали, а не в честном бою положили.

— Выходит, немцы на людей Святополка напали? — уточнил князь.

— Да нет, княже, — помотал головой десятник. — Это я тебе сейчас только про немцев и рассказывал. Наши-то чуть в сторонке были и на других плотах. Да тоже такие же.

Будый нахмурился и перекрестился.

— Бесовщина, — пробормотал он.

— Может, и бесовщина, — глухо ответил десятник и тоже перекрестился. — У многих лица такие, будто они помирали уже не в разуме. Глаза вытаращены, рты в крови, зубы скалят. Точно бесноватые все были.

Левко перестал царапать восковую дощечку и замер, не поднимая глаз.

— А обоз? — спросил Ярослав после короткой паузы.

— Брошен. Несколько возов нашли перевёрнутыми. На одном мешки с зерном распороты, будто кто-то искал там что-то. На другом — одежда, сбруя, всякая мелочь. Один воз вообще сожгли. Там под ним два трупа. Может, холопы, может, обозные. Кони частью разбежались. Часть так и лежит мёртвыми. Одного жеребца кто-то с такой силой в шею топором рубанул, что позвонки почти перебило.

— Казна? — тихо спросил Ярослав.

— Не нашли, княже. Вот те крест! — десятник перекрестился и упал на колени.

— Дальше говори, — приказал князь, скрипя зубами.

— Там от жары уже мертвяки все распухли и воняют сильно, так мы дальше по реке ещё поднялись. Там тоже мёртвые. Мы считать было начали, да сбивались постоянно. Но больше трёх тысяч точно.

Будый шумно выдохнул через нос.

Некоторое время в горнице было слышно только шумное дыхание и скрип стило по воску. Левко старательно пытался записывать всё, что слышал.

— Что думаешь сам? — спросил Ярослав у десятника. — Волшба?

Тот ответил не сразу.

— Думаю, княже, что там не обычный бой был. Там будто на людей морок какой-то нашёл, что они перестали своих от чужих разбирать и будто в зверей превратились.

Будый опять перекрестился.

— Про Илию что слышно? — спросил Ярослав.

— Только слухи по деревням, княже. Что будто древлянский князь был где-то у стрелки Припяти с Днепром. Или его люди. Болтают разное. Но своими глазами мы там ни Илии, ни дружины его не видели. Только лодья одна сгоревшая там была. Но чья она — не понять. Видать, тризну кто-то справлял.

— Он в это время как раз во Вручий идти должен был по реке. Вот его и приметили там недалеко, — кивнул Будый.

— А что Горемысл? — спросил князь.

— Не нашли, — пожал плечами десятник. — Ни живого, ни мёртвого. Но там такая куча из тел была, что, немудрено, где-то он там и лежит.

— Значит, ушёл, — мрачно проговорил воевода.

— Думаешь, это он так мог со Святополком? — тихо спросил Ярослав.

— Этот мог, — решительно кивнул воевода. — Только непонятно, зачем. Ему от вокняжения Святополка в Киеве прямая выгода была.

Князь отошёл к открытому окну.

Во дворе детинца уже сгущались сумерки. Где-то у конюшни бранились холопы, позвякивала сбруя, тянуло дымком из кухни. Обычный киевский вечер. Но у него в груди уже поселилось липкое ощущение, что беда не прошла мимо, а просто ещё не дошла до его ворот. Может, следом за Святополком будут вои самого Ярослава или он сам?

…