Сон пришёл не сразу. Сначала я с закрытыми глазами слушал дождь, скрип половиц, голоса ночной стражи во дворе. Потом всё это стало глуше, а перед глазами возник каменный зал.

Не Петергоф. Не смешные Никины декорации из прошлой-будущей жизни. Подземелье Вручия. Серые стены, рунные линии, пустые гнёзда каменных постаментов.

Ника стояла рядом. В этот раз не в шикарном платье. Простая тёмная одежда, синие глаза, серьёзное лицо.

— Ну? — спросил я. — Насколько толстый я теперь изнутри?

— Очень.

— Спасибо. Поддержала.

— Я уже говорила, твоё ядро после атаки Горемысла и восстановления на алтаре увеличило ёмкость примерно в двенадцать с половиной раз. Это хорошо для запаса энергии, если тебе надо выдержать сильный удар. Но плохо, если ты хочешь оставаться незаметным.

— Я и раньше не очень незаметный был, — усмехнулся я.

— Раньше тебя можно было принять за сильного волхва с необычной защитой. Сейчас ты светишься, как комета на ночном небе.

— Ходячая подстанция.

— Примерно.

— И кто это может увидеть?

— Все, кто умеет видеть матрицы сознания. Их тут называют «видящие». Как отец Анатолий.

— И Горемысл?

— Думаю, да. Может, они могут видеть не полностью всю матрицу сознания, но достаточно, чтобы понять, что ты сильно отличаешься от других.

— И что теперь? Ты же вроде умеешь подменять картинку на нужную. Правда, иногда забываешь метки админские тереть, — подколол я её, но она решила не вестись на это.

— Это была разовая акция и только на внешние проявления матрицы. Кто ж знал, что они могут глубже видеть и в сервисный код подглядывать. Надо тебе сетку апдейтить, чтобы скрыть изменения размера ядра.

— Надо — значит надо. В чём сложность?

— Я уже написала часть кода, но там не обойтись без доступа к самому ядру напрямую. А у тебя там блок.

— Чего? Какой блок?

— А я откуда знаю? Только сейчас вылез, когда я попыталась копнуть поглубже.

— Заплатка? Как у Матрёны с Волеславом?

— Нет. У них просто с их способностями кто-то поигрался давно, а у тебя это похоже на самозапрет. Чужого кода там нет.

— Я сам себе что-то там закрыл? Как самозапрет на выдачу кредитов на Госуслугах? А почему я не помню такого?

— Даты на блоке нет. Не понятно вообще, как и когда ты его поставил. Может, ещё до того, как ты сюда попал.

— Хрень какая-то! Как его снять?

— Думаешь, оно тебе надо?

— Ты же говоришь, что по-другому никак. Я тебе верю. Дай посмотреть.

Рядом со мной возникла точная копия моего тела, только сотканная из рун. Ядро в области солнечного сплетения и правда светилось сильно, аж глаза резало.

— Убавь яркость, — сказал я и начал лезть в грудь своего рунного двойника. — А, вижу. Да, хрень какая-то.

Я задумчиво осматривал три небольшие точки в сгустке алгоритмов защиты внутреннего энергетического ядра. И ничего не понимал.

— Ника, а это точно не результат того воздействия на ядро? Не подарок от Горемысла, чтоб ему пусто было?

— Не. Точно твоё, родное. Только странное.

Точки действительно наглухо запирали небольшую область ядра, как кодовый замок на сейфе. Я сделал укрупнение. Никаких хинтов или других подсказок нигде не было. Просто три точки. Маленькие такие.

В голову ничего оригинального не приходило. Надо ломать. Только как к ним подступиться, если даже намёка нет на то, что это вообще на фиг такое?

— Ника?

— Вообще без понятия. Не для моего текущего уровня задачка. Я и так тебе два процента восстановленного ядра пожертвовала.

— Ладно. Пока забудем. Если кто из «видящих» удивится и спросит, придётся придумать что-нибудь жутко религиозное. Просветление после молитвы или ещё что-то такое.

Я вспомнил про её самопожертвование.

— Хорошо, что напомнила. Я ещё хотел поговорить про эту твою самовольную активацию модуля преобразования энергии смерти.

— Я уже говорила. Активировала его, потому что иначе мы могли умереть. Инстинкт самосохранения.

— За счёт моих людей.

— Они уже умирали.

— Не упрощай.

Ника посмотрела на меня устало.

— Я не упрощаю, просто фиксирую факт. Я уже говорила тебе, их повреждения были несовместимы с жизнью. Остаточная энергия смерти позволила тебе удержаться после атаки Горемысла.

— Звучит как техническое задание для вампира.

— Мне тоже не нравится.

— Но сделала бы снова?

— Если выбор будет между твоей смертью и этим — да.

Я потёр лицо руками. Во сне или не во сне, а жест вышел привычный.

— Запрещаю использовать без крайней необходимости.

— Что считать крайней необходимостью? Твою смерть? Мою? Гибель города? Сотню людей? Десять? Одного, но очень нужного?

— Не знаю.

— Тогда запрет бессмысленный.

— Значит, будем каждый раз думать до того, как поглотить чужую смерть.

— Думать лучше заранее, — сказала она. — Когда ядро пустое и Горемысл ударит второй волной этого своего рунного цунами, времени на размышления про этику останется мало.

— Ненавижу, когда ты права.

— Привыкай.

Как я вообще могу что-то запрещать ИИ уровня «Бог», даже если он поселился у меня в голове? Я наивный дурачок? Или право имею? Пока она не восстановила своё ядро на те самые восемьдесят процентов, она не такая уж и всемогущая. А значит, можно ещё пободаться за право принятия решений, так или иначе касающихся меня. Нас.

Но я не мог не признать, что она действовала максимально эффективно и в мою пользу, хотя и таким немного каннибальским способом.

Я посмотрел на пустые отверстия в стене и перевёл тему.

— Это ты, типа, изобразила тут макет для ключа власти как доступ к МПД?

— Да.

— Какие версии?

— Есть три основные и не очень сказочные. Первая: физический артефакт. Некий предмет, спрятанный Владимиром в Новгороде после того, как киевский схрон он посчитал ненадёжным. Вторая: право доступа. Предмет сам по себе бесполезен без человека с нужной печатью, кровью или иной связкой. Как твой княжеский медальон. Третья: политико-ритуальный механизм. Ключ власти активируется сам только при соблюдении условий этой самой «власти». Место, свидетели, признание, слово, возможно, церковное или волховское подтверждение. Например, когда станешь официально великим князем Киевским.

— Прям какой-то бюрократический ад с магией.

— Власть всегда была бюрократическим адом, — она пожала плечами.

Я невольно усмехнулся.

— Вот для этого я тебя и программировал, чтобы переложить на твои хрупкие плечи всю эту тягомотину.

— Ты меня не программировал. Ты писал низкоуровневые контуры по разработанному Ведениным техническому заданию.

Сон оборвался резко. Я открыл глаза в темноте комнаты. Елена спала рядом. Дождь всё ещё стучал по крыше.

Но в груди у меня тянуло. Не больно. Скорее, будто где-то глубоко зацепили крючком и потянули вниз. Чуйка?

— Вставай, — сказала Ника.

— Опять? Что на этот раз?

— Терминал откликнулся.

Я тихо поднялся, чтобы не разбудить Елену. Натянул рубаху, штаны, сапоги. Плащ брать не стал, в доме было хоть и свежо, но тепло.

Спустился вниз, к закрытому входу в подземелье. Сторожа у двери выглядели сонными, но после моего появления сразу вытянулись.

— Никого не пускать, — сказал я. — Даже Сигурда. Если придёт — скажете, князь велел ждать.

— Будь сделано!

Внизу, как обычно, пахло сыростью и камнем. Светильник в моей руке давал ровный мягкий свет.

Я спустился по каменной лестнице и подошёл к залу с МПД. Камень, перекрывающий вход в зал, светился.

Не ярко. Не как во время первого моего посещения. Просто по нему тянулись тонкие линии, которые раньше были незаметны. Теперь они дышали слабым синим светом. Слово дурацкое, но другого не нашлось. Они именно дышали: чуть ярче, чуть тише, опять ярче.

В груди снова потянуло. Ника молчала, но я чувствовал, как она вцепилась в этот отклик всеми своими активными контурами.

Перед глазами вспыхнула строка. Не русскими буквами, не рунами, а чем-то средним, что мозг сам переводил в понятный вид.

[ВРЕМЕННЫЙ ДОСТУП ПОДТВЕРЖДЁН].

Я выдохнул. Вроде всё так же, как и раньше.

Следующая строка появилась ниже.

[КЛЮЧ ГЛАВНОГО АДМИНИСТРАТОРА СЕТИ НЕ ОБНАРУЖЕН. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН].

— Ну спасибо, — пробормотал я. — А то мы не знали.

Третья строка проступала медленнее. Буквы мерцали, привлекая внимание.

[АКТИВИРОВАН ВТОРИЧНЫЙ ТЕРМИНАЛ. ЛОКАЦИЯ «НОВГОРОД»].

Я замер.

— Ника?

— Вижу.

— Новгород?

— Да. Похоже, кто-то нашёл терминал под Новгородом.

— Брячислав?

— Возможно. Или люди Ярослава. Хотя открыть вход абы-кто точно не мог. Этот «кто-то» минимум с княжеским медальоном Рюриковичей должен быть.

Я поднялся наверх уже под утро. Дождь закончился. Небо над Вручием было серым, низким, но на востоке чуть светлело.

Только успел дойти до кровати, как Ника озвучила входящий вызов от Никиты. Я с ним так и не переделал способ связи, поэтому коснулся мочки уха и тихо сказал:

— Говори.

— Княже… слышишь?

— Слышу. Где вы?

— В Новгороде.

— Что у вас?

Никита выдохнул.

— Дом Панаса сейчас пуст. Но мы видели, как из него выходили люди.

— Кто?

Пауза была короткой, но мне хватило, чтобы всё понять заранее.

— Брячислав Полоцкий, княже. Он уже в Новгороде.

Я стоял посреди комнаты и смотрел на рассвет за окном.

Ну, началось!

…

К началу третьей недели пути они, наконец-то, преодолели все пороги и подошли к Крарийской переправе. Это узкое и скалистое место на Днепре, где река делала крутой поворот, было особенно опасным не из-за трудностей водного пути, а из-за печенегов. Кочевники очень часто устраивали именно здесь засады на купеческие караваны, переправляясь через реку.

Шастун уже знал из переговоров с Остромиром и князем, что печенежский каган Эржип развернул свои сотни обратно на юг, и мысленно благодарил богов за ниспосланную удачу в пути. Он, конечно, искренне верил и надеялся, что сорок бойцов Остромира смогут противостоять всему печенежскому войску, идущему на Киев. Но всё равно как-то побаивался. Сам-то он, когда с генуэзцами шёл, был и в себе уверен, и в охране купцов. Всё-таки почти две сотни оружных и доспешных обученных воев могли вполне осилить защиту их каравана. Но у Остромира даже кольчуг не было, одни мечи да копья.

Но как-то сдюжили. И даже ни одного своего не потеряли.

Медленно выполняя крутой поворот, лодьи сильно притормаживали вёслами. И именно в этот момент засвистели стрелы.

Михаил обернулся на Шастуна и пожал плечами.

— Каждый раз здесь одно и то же. Хоть бы одно лето пройти тут спокойно. Вечно их сюда тянет, как мух на говно.

— Видать, не разглядели стяг княжеский на передней лодье. Или слепые, или дикие и неучёные пока. Остромир ведь чётко сказал, что и кагану, и всем оставшимся в живых печенегам лично стяг княжий под нос совал, чтобы запомнили накрепко.

— Может, позабыть уже успели? — Михаил по привычке пригнулся, скрывшись за щитом, надетым на борт лодьи.

— Это вряд ли. У Остромира там есть один парень, Небойша. Он так объясняет, что, если кто жив останется, тот и правнукам на бересте по памяти начертит и десять раз убедится, что хорошо запомнили.

— Видал я этого Небойшу, — усмехнулся купец. — Два раза перекрестился, благодаря Господа, что он мне не враг.

— Вот и я о чём! Так что, скорее всего, это какие-то дикие. Кому ещё просто не успели всё объяснить. Мы всё-таки водой идём, а степь большая. Вдруг Эржип ещё не успел всем рассказать?

— Обидно, — произнёс Михаил, подбирая со дна лодьи печенежскую стрелу. Она туда отскочила от головы гребца, прикрытого новым защитным амулетом от Илии. Хорошие у князя амулеты всё-таки. У воинов Остромира вон вообще ни одной царапины не было. После того, как Михаил увидел, что стало с нападавшими на две княжих лодьи, он почему-то был совершенно спокоен за свою безопасность.

— Чего обидно? — не понял Шастун.

— Все лодьи опять своими стрелами истыкают, — покачал Михаил головой. — Да и нападать ведь сейчас будут, а мы только время опять потеряем.

— Во, — кивнул волхв, — уже полезли.

За борт лодьи действительно вцепилась первая кошка. Металлический крюк вцепился в дерево, и под прикрытием своих лучников в самом узком месте переправы к ним устремились сотни печенегов. Прямо на лошадях по воде, мелковато тут было всегда.

Михаил засунул в рот свисток и дважды громко в него свистнул.

…

Шастун присел перед связанным лохматым мужиком и слегка зажмурился. Вроде бы из реки его только что вынули, но разило от печенега так, что у бывалого волхва аж слёзы на глазах выступили.

Он надел ему на шею толмач и отодвинулся подальше, судорожно вдыхая свежий воздух и вытирая слёзы.

— Как зовут тебя, неразумный сын степи? — задал волхв первый вопрос.

Печенег встрепенулся и залился потоком отборной брани, которую волхв выслушал уже с совершенно невозмутимым лицом. Он понял каждое слово, хотя для некоторых степных оборотов толмач, похоже, просто не нашёл аналогов в русском языке. Ну, может, это были устаревшие слова или местные изыски речи, Шастун над этим особо не заморачивался.

— Ты кагана Эржипа знаешь? — на всякий случай уточнил волхв, дождавшись перерыва в красноречии пленника.

Печенег заметно напрягся.

— Знаю, — кивнул он на всякий случай, видимо, уже что-то начиная подозревать. — Из моего рода сто лучших батыров ушло с каганом резать русов в Киеве, — зачем-то похвастался он и прикусил язык. Сидевший перед ним рус говорил по-печенежски как печенег. И лицо у него такое было — будто зуб у него болит. А может, и зуб? Но печенег как-то совсем растерял свой пыл от такого странного допроса.

— Слушай, дурень. Ты красный стяг на первой лодье каравана видел? — Шастун махнул рукой в сторону вытащенного на берег кораблика.

Вонючий мужик кивнул, всё больше понимая, что что-то тут не так. Уж больно как-то спокоен этот рус. Даже не вспотел. А ведь, когда печенеги рванули в атаку, тут даже самый сильный муж точно бы разволновался.

— Ты кто? — наконец-то задал он главный вопрос.

— Вот! — поднял волхв вверх указательный палец. — С этого вопроса и надо всегда начинать, чтобы потом не было вот такого позорища!

Он сделал широкий жест рукой в сторону, и только тут печенег огляделся вокруг.

И сильно побледнел.

— Почему они все голые? — слегка заикаясь, проговорил пленник. — Они ещё живы?

— Живы, некоторые. Но мой князь, Илия Древлянский, рассудил, что незнание нового закона не освобождает от ответственности. Поэтому они все сейчас умрут. Кроме тебя.

— Чего? Какой такой князь?

— Тот, чей красный стяг вы все теперь будете обходить стороной. И молиться всем вашим богам и духам предков, чтобы он на вас больше не осерчал. Иначе он пошлёт в ваши кочевья Небойшу.

— К-к-какого Небойшу?

— Такого, которым некоторые ваши, чудом оставшиеся в живых после его прихода, женщины будут ещё долго пугать по ночам непослушных маленьких батыров.

Шастун посмотрел на стоящего невдалеке Михаила и кивнул. А тот, в свою очередь, дунул в свисток. Почти сотня воинов из охраны купца прошлась по лугу, на котором лежали вповалку голые пленные печенеги в разной степени сохранности, и просто протыкала им грудь. Трёхгранные наконечники коротких копий отлично пробивали кольчуги доспешных воинов, не встречая никакого сопротивления, а в обнажённые тела входили с минимумом брызг крови, убивая наповал.

Такая показная жестокость самого Шастуна не очень радовала. Но он не понаслышке знал, как сами печенеги со своими рабами обращаются, которых из набегов на Русь пригоняли. Видел несколько раз сам. А потому особой жалости к этим степным батырам не испытывал.

Закончив с казнью, Михаил скомандовал грузиться на лодьи. А Шастун вновь наклонился к единственному оставшемуся в живых печенегу.

Тот отпрянул от волхва и попытался отползти подальше, но связанные за спиной руки мешали.

— Я спрошу ещё раз, — волхв на этот раз даже не сморщился, хотя неприятный запах явно усилился. Батыр, похоже, обделался. — Как твоё имя?

— Джума. Меня зовут Джума.

— Слушай внимательно, дурачок Джума. Встретишь кагана Эржипа, передашь ему слово от князя Илии Древлянского. Скажешь, что согласно их уговору, за нападение на его караван князь мог бы прийти в ваши кочевья, убить там всех и сжечь все ваши юрты. Но он понимает, что дурачок Джума посягнул на его стяг по незнанию. Поэтому князь милостиво убил только тех, кто напал на его лодьи, и не стал трогать женщин и детей твоего рода. Но эта милость от него в последний раз. Ты меня хорошо услышал, дурачок Джума?

Тот часто закивал, закатывая глаза для убедительности.

— Слово в слово передашь. Если хоть в одном слове ошибёшься — упадёшь, и тебе будет очень больно. Вот как сейчас. Боль.

И печенега действительно пронзила дикая боль, от которой у него пена изо рта пошла, и зубы начали крошиться.

«Всё-таки эти метки князя работают, на удивление, хорошо», — подумал Шастун.

Снял с шеи всё ещё дрожащего печенега амулет-толмач и разрезал ему верёвки на руках и ногах. После чего, не оборачиваясь, пошёл к уже спущенным на воду лодьям.

И даже ни капли жалости при этом не испытал. По-другому эти батыры просто не понимают.

…

…