Утром зарядил дождь. Улицы Новгорода и так не отличались особой чистотой, а тут всё ещё развезло. Это только ближе к детинцу улицу мостили деревянными тротуарами, когда на продольные брёвна-лаги плотно укладывали настил из расколотых пополам сосновых плах. А остальная часть города ходила и ездила по утоптанному долгими годами грунту вперемешку с навозом и соломой. А тут ещё в город понаехало много народу, узнав о появлении чудотворной иконы в церкви Иоакима и Анны. Намесили они лаптями да сапогами грязи на дорогах столько, что пройти, не изгваздавшись по колени, было просто нереально.

Нормальной ливневой канализации в городе пока не построили. Как, впрочем, и у меня во Вручии. У меня просто руки не дошли, а тут этим и заниматься было особо некому. Поэтому путь до дома, где остановился Брячислав, мы с Ленкой и десятком моих парней проделали только минут за двадцать, перепрыгивая лужи и пытаясь не поскользнуться на размытых водой коровьих лепёшках.

Вымокли все до нитки. Дождь был холодным, осенним, и ветер ещё пронизывал мокрые кафтаны насквозь. Поэтому, когда дошли до места, я сперва попросил братца чего-нибудь горячего попить себе и своим людям, чтобы немного отогреться.

В просторном двухэтажном доме стены изнутри были закопчёнными, как в большинстве домов в городе. Топили его всегда по-чёрному, когда дым от очага выходил прямо в помещение, а затем через специальные волоковые окна и дверь. Это был практичный выбор для сурового климата, хотя стены внутри быстро покрывались копотью, и в горнице было трудно дышать от угарного газа.

Братец тут же распорядился растопить очаг, но я его остановил и поставил на стол сундучок с подарком. Он сперва удивлённо посмотрел на меня, а уже потом с ещё большим удивлением уставился на камни внутри.

— Это те самые?

— Ты вчера так быстро ушёл, что я не успел тебе их отдать. Подарок от меня. В честь начала нашей взаимовыгодной дружбы.

Я ткнул пальцем на горюч-камне три точки, и по комнате мгновенно распространилось тепло.

— А это такой же светильник, как у тебя на стенах вчера висели? — князь указал на кубик, который был чуть больше остальных. — Я, конечно, был удивлён, но наш вчерашний разговор как-то удивил ещё больше. Я сегодня полночи не спал, всё думал.

Я положил светильник на стол и включил. Комната ярко осветилась мягким тёплым светом.

— Ты представишь мне свою воительницу?

Брячислав усмехнулся, глядя в новом свете на Елену, стоящую рядом со мной.

— Это Елена. Мой сотник. Она сегодня пойдёт с нами.

— Вот даже как? — князь удивлённо изогнул бровь. — Ты ей так доверяешь?

— Доверяю, — кивнул я. — Так чего ты там надумал? Можешь говорить при Елене.

Ленка спокойно смотрела в глаза Брячислава, и не думала даже смущаться от такого внимания или от того, что её тут оценивают, как кобылу на торге.

— Ну ладно, — братец, похоже, сам смутился от такого дерзкого взгляда незнакомой девки. Он сел на скамью за стол и предложил нам тоже садиться, пока нам горячего сбитня делают внизу в кухне. — Значит, вот что я надумал.

…

Шастун уже успел прикупить специй, бумаги, тканей и даже книг, как велел князь Илия. Матвей снарядил три большие лодьи и начал набирать команды для обратной дороги в Киев. На этот раз волхв уходил в дорогу один. Но буквально за пару дней до намеченного отплытия в дом к Михаилу пришёл самаркандец Рустам-бей.

Рассыпавшись в комплиментах по поводу красоты дома и великолепных рыбках в фонтане, гость несколько раз упомянул про то, как ему жаль, что их деловые разговоры были внезапно прерваны решением стратига Давида скупить все волшебные камни, привезённые из Киева, и запретить их продавать на торге.

После обязательной церемонии гостеприимства купцы улеглись на подушки на дастархане и взяли в руки пиалы с холодным разбавленным вином.

— Я всё понимаю, уважаемый Михаил, — слегка поклонился самаркандец. — Воле василевса стратиг Давид противиться не мог. И его запрет на торговлю этими волшебными камнями все купцы в Трапезунде приняли с большим пониманием. Но ведь это не значит, что ты не можешь продать нам эти камни где-нибудь за пределами империи!

Он сказал ровно то, о чём Михаил уже не раз говорил с Шастуном. Контрабанда всегда дороже, если официальный импорт ограничен, и на этом тоже можно заработать очень хорошо. Ведь если где-то что-то запрещают к продаже, то такой товар всегда растёт в цене на чёрном рынке. А обходить имперские запреты и пускать товар мимо таможен тут умели очень хорошо.

— Уважаемый Рустам-бей, — Михаил казался скучающим и не сильно заинтересованным. — Наверняка вы уже слышали и то, что василевс платит по двести золотых солидов за каждый камень. Вы уверены, что сможете заинтересовать князя Древлянского при таких условиях?

— Мы с подельниками готовы будем предложить по двести двадцать солидов. И можем купить сразу по сто штук каждого.

— Вот как? — Михаил заинтересованно поднял бровь.

Он хлопнул в ладоши, и раб, стоявший за дверью, заглянул в комнату.

— Попроси досточтимого Шастуна прийти сюда. Передай, что у нас гость, который очень хочет его видеть.

Едва за рабом закрылась дверь, как Рустам-бей опять заговорил.

— У тебя рабы разве говорят по-славянски?

— Нет. Но уважаемый Шастун поймёт его и так. Мы с ним недавно достигли определённых соглашений с дукой о торговле в империи и другими амулетами древлянского князя. Думаю, ты удивишься. И сможешь обсудить продажу тебе и таких амулетов. Если мы договоримся в цене, и ты предложишь больше, чем будет платить дука.

…

Матвей шагнул на пристань Новгорода под плотными струями дождя. Путь из Киева был для него не то, чтобы труден, но доставил определённые неудобства. В дороге у него опять сильно разболелось колено. Примочки и отвары, которые он готовил сам, слегка снижали боль, но она возвращалась и настойчиво напоминала о себе. Раньше колено у него болело к ненастной погоде, а теперь вот никакая погода не могла успокоить проклятую коленку.

Зря он не послушал митрополита Феофилакта и епископа Анастаса, когда в Десятинной церкви только наблюдал за молитвами верующих у чудотворной иконы, а сам так и не сподобился там преклонить колени. Он просто испугался, что икона не ответит на его молитву, и тем самым покажет недостаток в нём веры в Господа.

Одной частью своей души он понимал, что, скорее всего, в факте чудотворности иконы виноваты какие-то руны, которые меняли структуру костей в молящемся человеке, обеспечивая его выздоровление. Он даже видел, как от светящейся иконы в момент молитвы прихожан тянулся тонкий рунный след к больным конечностям.

Но вот пересилить свой страх так и не смог. А вдруг икона лечит всех не волшбой и рунами, а только истово верующих и истинным светом божьим?

А Матвей был грешен.

Пытки, убийства, подлог, нарушение клятв именем Бога. На его жизненном пути он успел достаточно нагрешить, чтобы Господь отвернулся от него. И в тот самый момент Матвей просто не был готов узреть волю Господа, который не откликнется на его молитву на глазах у сотен прихожан и иерархов церкви.

Лечебных амулетов он никогда не видел. Читал только когда-то в Константинополе в архиве братства свитки о том, что, якобы, у местной богини Мокоши была сила лечить спину женщинам после родов. Это преподносилось как легенда, которой никто никогда никакого подтверждения не получил. Поэтому и веры в то, что в лечении людей можно применять какие-то руны, у него никогда не было. Обычно этот эффект в империи наблюдали у истово верующих, которые выздоравливали сами, но причиной своего выздоровления называли именно молитву какому-то святому. Это на какое-то время подогревало интерес прихожан к тому приходу, где хранилась такая икона, мощи святого, реликвия или некий атрибут. Но если эффект не повторялся, то со временем ажиотаж, как правило, спадал.

Но тут оздоровительный эффект был не избирательным, а массовым. Это внушало ещё большее недоверие и страх одновременно.

Ступив на деревянный настил пристани в Новгороде, он уже был полон решимости преклонить колени перед второй чудотворной иконой, о которой он уже слышал по дороге сюда от местных жителей. Илия Древлянский и тут успел отметиться с даром церкви Иоакима и Анны. Этот факт качнул весы раздумий посланника василевса в сторону слов епископа Леонида о том, что в чудотворности этих икон виноват сам Илия. Не бывает такого, чтобы у одного человека вдруг ни с того ни с сего появились одновременно два таких сильных религиозных артефакта, наделённых истинной божественной сущностью.

Значит — волшба. А при этом варианте вопросов к Илие у него стало ещё больше.

…

…

Сигурд Рыжий с Драговиром Влковичем сидели в горнице княжьего терема и раскладывали пасьянс из берестяных записей. Заведённый Илиёй порядок учёта и контроля в княжестве их жутко раздражал. Они были воинами, а не посадниками. Но Илия почему-то настаивал, чтобы за всеми доходами и тратами на дружину они следили лично. Да ещё этого здоровяка Алёшу им в помощь оставил.

Огороды, которые князь лично обустроил в нескольких деревнях и городищах, исправно приносили обильные урожаи овощей каждые два месяца, невзирая на погоду. С этим проблем не было.

Нанятые плотники построили во Вручии уже вдвое больше количество домов, чем в нём было ещё полгода назад. Город рос, как тесто на закваске, стремительно расширяясь в стороны. Проблем с водой и канализацией князь Илия пока не видел. Рядом была река для слива нечистот, а колодцы делали в каждом подворье. Но на следующий год князь пообещал заняться, как он сказал, «генеральным планом» развития города. Поэтому многие дома сейчас ставили как времянки, ожидая решения князя об их дальнейшей судьбе. Благо досок было много. Три лесопилки поставляли их и в город, и за его пределы, принося в княжью казну может и не столько, сколько волшебные камни из Сосновки, но зато стабильно. Да и торговые связи с ближайшими городищами налаживались таким образом быстро и эффективно.

— На прошлой седмице лодья из Сосновки репу привезла. Ты это с Тимофеем уже распределил? — Сигурд всмотрелся в кусок бересты и бронзовым стилом поставил крестик напротив нужной записи.

— Да, половину для строителей, четверть в амбар. Остальное дружине, — Драговир хлопнул рыжего воеводу по плечу. — А ты чего смурной-то такой? Опять с женой поругался?

— Да нет, — махнул рукой варяг. — Просто как-то на душе не спокойно. Уж больно всё гладко идёт.

— Мало тебе битв?

— В том-то и дело — нету их вовсе. Лихих людишек в княжестве мы всех извели. А кого не успели — те сами землю князя Илии стороной обходят. Поляков беглых, кои от дискотеки тогда ушли, всех изловили давно. Берестье вернули князю Ярославу. На трактах всё спокойно. А ныне что? Закопал нас князь под писаниной этой! Арабские цифири эти ещё учить заставил. Дебит-кредит⁉ Тьфу!

— Ну, так вон у тебя на шее амулет переговорный висит. Нажми на камушек да скажи князю, что мол службой недоволен. Что уйдёшь от него, коли он тебе не даст людей убивать.

Сигурд аж подскочил на скамье.

— Ты такое вслух не говори! — замахал он на хорвата руками и глазами завращал бешено. Потом тихо зашептал: — Знаешь ведь, что князь узнает всё!

И уже громче добавил:

— А я службу князю ни на что не променяю!

А сам кулаком себе по лбу постучал. Мол, «ты чё несёшь-то, дурак что ли?».

— Меня всё устраивает! — ещё раз громко повторил он и уселся обратно на скамью. — Только вот цифири эти… Может, нанять кого с этой премудростью воевать?

— Ага, пробовали ведь уже, — Драговир усмехнулся. — А потом Алёша их порол и взашей выгнал. Ибо не поверили дураки, что кто-то в их записях разобраться сможет.

— Ну да, этому бугаю что брёвна пополам руками ломать, что цифири эти считать — всё на один зуб. Где только князь такого раздобыл?

— Может, тебе пару деньков с воями побегать по полосе? Алёша вон как их лихо натаскал уже. Раньше бывало и трупами лежали, выдыхаясь уже на третьем круге. А как я приехал, так смотрю, уже все и не жалуются вовсе. Бегают, любо посмотреть.

— Это те бегают, кто не надорвался вконец, — покачал головой Сигурд. — Алёша ведь их гонял до седьмого пота, а потом испытание устроил после месяца тренировок. Кто не прошёл — тех в шею из дружины гнали, несмотря на прежние заслуги. Олаф попытался было права качать, так Алёша на спор одновременно десяток его лучших бойцов помял, а потом они сами проголосовали за то, чтобы самых неумелых выгнать. Ибо как Алёша сказал: «Самое слабое звено всю дружину к смерти приведёт». А потом добавил это своё «Слово и дело княжье». И всё. Хрен ты против него попрёшь. Так что мы тут с тобой хоть и воеводы, а боятся гридни больше всего не нас, а этого бугая.

— Ну так вроде всё правильно он сделал-то. Разве нет?

— В том-то и дело, что правильно. И все это понимают. Но ведь на месте этих изгоев мог быть любой из них. Оттого и боятся.

— Пусть боятся. Старательнее будут. А кто не хочет — того, сам знаешь, князь не держит. Только где они ещё столько заслужат? В самом Царьграде и то василевс столько не платит своим воям. И тут ведь не только в серебре дело.

— Это да, — Сигурд кивнул. — С нашим князем голодать точно не будем. Потому и обидно. Он для дружины столько уже сделал всего, а нам за него даже убивать никого не приходится. Не справедливо как-то это!

Хорват опять похлопал варяга по плечу.

— Не кручинься, рыжий. Успеешь ещё топориком своим помахать за князя нашего. Коли на него в Киеве опять покушались, значит, не всех его ворогов ещё мы убили. Значит, надо стараться в нужный час лицом в грязь не ударить. А для этого надо приказы князя честно исполнять.

Сигурд опять кивнул, вздохнул и потянулся за следующим берестяным свитком.

— Хоть бы Шастун нормальной бумаги уже привёз быстрее что ли! Старосты деревенские все на бересте пишут, как куры лапой. Опять Алёшу звать надо. Ничего ведь не поймём.

— Оставь до вечера. Он сейчас погнал очередной десяток в болота опять играть в леших.

— Эх, бедолаги, — Сигурд отложил свиток в сторону и взялся за другой.

…

…

Ярл Юрген Амундсон прибыл в Уппсалу в начале сентября. Город ещё сохранял значение главного культового центра скандинавских богов, даже несмотря на распространение христианства. Именно там собирали тинг, на котором свободные вооружённые люди могли в режиме референдума высказать свою волю королю.

И буквально пару дней назад на тинге было принято важное политическое решение о браке дочери Олафа Шётконунга, Ингигерды, с норвежским конунгом Олафом Вторым.

Рёгнвальд Ульфссон, ярл провинции Вестергётланд на юго-западе Швеции, выступил главным миротворцем на тинге в Уппсале. Его мотивация была предельно проста: его родной Вестергётланд больше всех страдал от постоянных набегов норвежцев, и ему был жизненно необходим мир. Поэтому он вместе со своим приёмным отцом законоговорителем Торгниром фактически принудил короля Олафа Шётконунга к миру и согласию на династический брак Ингигерды с его норвежским тёзкой, королём Олафом Вторым.

Ярл Амундсон был сильно расстроен тем, что опоздал. Хотя нет, не так. Он был в бешенстве! Но махать руками после драки было уже поздно. Ну, не вызывать же Рёгнвальда на хольмганг за то, что он использовал своё положение в личных интересах.

Ярл Рёгнвальд был очень хорошо «вписан» в высшую знать скандинавского полуострова. Он приходился родственником (кузеном) шведскому королю Олафу, а также был женат на родственнице норвежского короля Олафа. И он был приёмным сыном и ближайшим соратником того самого законоговорителя Торгнира, который обладал огромной властью на тинге. Как тут не сыграть в миротворца? Любой на его месте поступил бы точно так же.

Но Юрген всё-таки не терял надежду решить ситуацию в свою пользу. Уж больно лакомый кусок ему пообещал князь Ярослав за улаживание этой помолвки. А когда в Киеве Илия подарил ему самому такую же шкатулку с камнями, какие передал для короля и его дочери, то похмелье у ярла тогда вдруг внезапно пропало и он схватился за сердце.

И вот теперь ему надо было активно отрабатывать полученный аванс.

…