Троих воров охрана Ивора перехватила ещё перед домом. Перелезали злыдни через забор с помощью верёвок с железными крючьями. Забор-то у Северянина был в два человеческих роста. Так просто и не перепрыгнешь. А лестницы тащить с собой по городу никто из татей не решился. Заметили бы сразу.

Лезли тихо, но в итоге перебудили всех вокруг. Особенно орал самый крупный из них, который при падении с забора умудрился себе руку сломать.

Вышедший во двор Ивор мельком глянул на корчащихся в пыли связанных бедолаг и покачал головой.

— Вы чьи, болезные? — он ткнул носком сапога ближайшего к нему вора.

— Стеньки Косого, — не стал отпираться тот. — Просто мимо шли. Мы ж и не взяли ничего. Отпустил бы ты нас, купец, от греха подальше.

— Ты мне ещё угрожать будешь, варнак? — Северянин только усмехнулся. — Ты хоть знаешь, на чьё добро вы позарились?

— Знамо дело, ты Северянин. Но и Стенька Косой ныне не абы кто.

— Вот ты дурак! — сплюнул на землю Ивор. Потом обернулся к начальнику своей охраны: — Повесить их.

— Стой, купец! — заорал второй из мужичков. — Не бери грех на душу. Веди на суд, коли есть в чём наша вина, ответим и виру заплатим. Но вешать без вины — не по-божески!

— Христианин? А как же «не укради»? Или тебе заповеди Господни не указ? А с татями во все времена в Новгороде разговор короткий.

— Так ведь только на подворье залезли из любопытства! Не украли же ничего. Посмотреть на камни волшебные хотели поближе. А ты сразу вешать⁈

— Посмотреть? — Северянин задумчиво покачал головой.

То, что «древлянские камни», как тут прозвали эти артефакты Илии, работают только в руках одного хозяина, тут, похоже, народ ещё не понял. Вот и полезли сдуру. Выходит, это и его, Ивора, вина. Надо было как-то донести до народа сразу про особенность его товара, чтобы и мыслей не было пытаться его украсть. А так народ видел только бешеный ажиотаж, слухи про волшебные камни и информацию об их баснословной цене. Вот и соблазн у некоторых возник.

— Ну, пошли, покажу, — вдруг заявил он ворам.

Те заметно напряглись. Даже тот, что баюкал сломанную руку и постоянно скулил, притих и начал переглядываться с подельниками.

— Шутишь, купец? Или всё-таки вешать поведёшь?

— Покажу вам, дуракам, что воровать эти камни бессмысленно. Что у меня, что у тех, кто их покупает. Не будут они в чужих руках работать.

— Как так?

— А вот так! Такие вот камни особенные.

Мужики опять переглянулись.

Ивор снова усмехнулся, словно мысли их читая.

— А вот если задумаете серебро у меня умыкнуть, вырученное за эти камни, то тут совсем другой расклад будет. Ибо серебро это не моё, а князя Илии Древлянского. Слыхали про такого?

— Слыхали, — все трое кивнули.

— Ну, если слыхали, то вот вам урок, чтобы запомнили. Кто до княжьего серебра без его воли дотронется — тот умрёт в страшных муках.

— Сказки для детей⁈ — усмехнулся самый смелый из троицы.

— Сказки? — Северянин снова усмехнулся. И как-то от этой его усмешки у всех троих злодеев враз руки похолодели. — А пошли, проверите? Дам унести столько серебра, сколько сможете, если сундук откроете.

Самый смелый вновь поглядел на подельников, облизал губы и спросил:

— А не обманешь?

— А зачем? Я ж ведь точно знаю, что ты едва до замка дотронешься — враз и околеешь. А потому обманывать мне тебя смысла нету. Всё как на духу тебе говорю.

Баюкающий сломанную руку здоровяк отрицательно помотал головой.

— Рябой, не надо. Волшба, видать, там сильная. Про этого князя чего только в народе не бают. Ну его… а?

Ивор не торопил. И охрана его посматривала на воров с улыбочками, предвкушая развлечение. По дороге до Новгорода уже двоих татей в караване без чувств рядом с сундуками княжьими нашли. В реку потом выкинули. А тут вот добровольцы нашлись опять, которые прямо Фомы неверующие.

Смельчак Рябой встряхнул головой и решительно встал на ноги.

— Веди на княжий суд, купец. Нас там быстро оправдают. А охочих до серебра княжьего ищи дураков других. Нам ещё пожить охота.

Северянин кивнул ему и махнул рукой своим охранникам.

— Развяжите и выкиньте за ворота.

Потом опять повернулся к троице.

— Вы только что по самому краю прошли. Второй раз Господь вас уже не убережёт. И другим передайте.

…

…

Добрыня прибежал в дом и с порога ухватился за ковш со студёной водой. Девка дворовая только из колодца свежую натаскала. Аж зубы скрипели у ведьмака от холода, но весь ковш он в себя вылил, не останавливаясь.

— Я ему метку прикрепить успел, — наконец-то он поставил ковш на скамью и вытер усы.

— Знаю, — Никита сидел за столом и точил бруском нож. — Князь уже похвалил нас за расторопность.

— А нас-то чего? Это ж Панкрат с его парнями углядели.

— Они углядели, а ты распознал. То, что Панас из Новгорода уплыть собирается, никто из нас не знал ведь. И то, что люди Брячислава его в пути перехватят почти на глазах у наших парней, это тоже только провидением Божьим объяснить можно.

— Ну да, — согласился Добрыня. — И хорошо, что они его обратно в Новгород потащили, а не в реке утопить решили.

— Князь Илия сказал, что скоро Брячислава опять в городе ждать надо. Вот они Панаса поэтому в город и повезли.

— Где ж он прятался-то всё это время? Или его полоцкие и правда в плену держали, а он как-то убёг?

— Князь говорил, что это сам Любомир его прятал. От гнева Ярослава и Илии, за то, что он покушение на нашего князя в Киеве организовал и тех двух убийц подослал.

— А полоцкие тут при чём?

— Панас вёз кому-то шкатулку с волхвовскими свитками из Киева в Новгород. Оказалось, что тот купец, которому он её вёз, Брячиславу служит. Он шкатулку и забрал. Но, видать, что-то там у полоцкого князя с теми свитками не срослось, и он решил, что Панас ему не всё из шкатулки той передал.

— Пытать будет, — кивнул Добрыня.

— Не иначе, — кивнул в ответ Никита.

— А нам-то чего делать?

— Ждать. И за домом тем наблюдать. Князь сказал, что там тишина такая может быть потому, что в доме какой-то звуковой амулет все звуки глушит. Значит, им точно есть что скрывать. А как Панаса туда затащат, так князь по его метке всё и узнает. Так что давай сейчас быстро поснедаем и пойдём парней поменяем, кто тот дом стережёт.

Ведьмак отложил в сторону остро наточенный нож и взялся за ложку. Глиняный горшок с топлёной кашей, хорошо сдобренной маслом, только и ждал, когда его откроют, начав распространять по горнице волнующий аромат. И Добрыня, несмотря на полный желудок воды, облизнулся и тоже полез за своей ложкой за пояс.

…

Когда мой караван с Панкратом Глыбой был уже в одном переходе от Новгорода, мои парни стали свидетелями того, как десяток явно княжих гридней грузили с ночной стоянки какого-то пленного на небольшую лодью и отплывали в сторону города.

Добрыня, который встречал их на пристани вместе с Ивором Северянином, узнав про странных воинов, которые прибыли в Новгород буквально перед моим караваном, решил проследить за ними и с удивлением узнал в их числе троих полоцких, которые уходили с обозом Брячислава за пару недель до этого. А в пленном сумел опознать давно разыскиваемого в Новгороде Панаса Митина, сына старейшины Любомира. Звуковая метка с моего амулета встала только на Панаса, но Добрыня и этому был сильно рад. На полоцких метки не прикреплялись, хотя они с отцом перепробовали все варианты. Даже вполне бесполезный амулет у одного из них выкрали, думая, что без него метка на полоцкого гридня встанет. Но мой амулет каждый раз попискивал им отказом в прикреплении метки. Видать, на них ещё какие-то амулеты были, которые люди Брячислава под рубахами прятали.

Но дальше началось самое интересное.

Как только Ника мне доложила про найденного наконец-то новгородского мажора, я сразу же подключился к его метке и услышал массу интересного.

Сидя в погребе какого-то дома взаперти, Панас молился. Нехорошо подслушивать чьи-то молитвы, но выбора у меня особого не было.

Этот мажор был, конечно, слабым и обиженным, но не совсем безмозглым. Он уже начинал понимать, что отец не спасает его, а использует как расходный материал. Если Ярослав ему поверит — хорошо. Если не поверит — Панас примет на себя удар, а Любомир скажет, что сам ничего не знал. Но на отца он зла не держал и просил у Господа милости к нему, ибо старик делал всё во имя сохранения рода. И даже то, что его единственный наследник мог попасть под такой неприятный замес, Любомир должен был использовать для укрепления позиций рода Митиных. Ведь в роду было больше сотни только прямых родичей. А ещё сколько прочей родни — и не сосчитать.

Панас молился истово и при этом явно рыдал. Ника поставила небольшую задержку в передаче аудиосигнала с его метки, чтобы фильтровать слова, вырезая из речи бедолаги повторы и всхлипы, не относящиеся к сути темы.

Из сумбурного набора слов сквозь слёзы я с помощью Ники смог всё-таки уловить основное. Выходило так, что Панас влез в большую политическую интригу в Киеве с подачи своего отца. А потом, когда не получилось у них от меня избавиться и Панаска собрался уезжать в Новгород, некий волхв Борей, нехороший такой, от которого он те амулеты боевые взял, передал ему какую-то шкатулку для передачи полоцкому купцу в Новгороде. Пообещав за это ему целых две гривны серебра. Не иначе, то лукавый его дёрнул эту посылку взять. Теперь вот Брячислав его поймал, думая, что в той шкатулке было что-то такое, что Панас себе присвоил? А ведь он, вот те крест, Господи, ни сном ни духом о содержимом той шкатулки и не ведает! Позарился на серебро волхвовское. Думал, раз поручение не выполнил, то хоть не с пустыми руками к отцу приедет.

Прям какой-то сюжет для телесериала про лихие девяностые.

Но Ника уловила в этом и иной расклад. Ведь если сопоставлять по времени, то выходило так, что активация внешнего контура терминала в Новгороде приходилась аккурат сразу после получения Брячиславом той шкатулочки.

…

На приём к стратигу Давиду они попали только через две седмицы после прибытия в Трапезунд.

Снаружи дворец стратига Халдии выглядел сурово: камень, узкие окна, тяжёлые арки, зубчатая линия стен, сливавшаяся с крепостной кладкой Трапезунда. Но внутри была истинная восточная роскошь. Полы в приёмном зале были выложены мраморными плитами, местами уже потёртыми ногами чиновников, послов и просителей. Между плитами тянулся тонкий узор из красного и чёрного камня, складываясь в кресты, виноградные лозы и старые имперские орлы, ещё не утратившие величия, хотя края у некоторых мозаик давно осыпались.

Стены покрывали фрески, выдержанные в тёмно-синих, охряных и золотистых тонах. На одной стене Христос благословлял воинов, на другой архангел Михаил попирал копьём змея, а ниже, уже почти по-светски, были изображены корабли у берега, горные крепости и всадники в чешуйчатых панцирях.

Свет проникал через узкие окна высоко под потолком. Мебели в приёмном зале было немного, но вся она говорила о положении хозяина. Высокое кресло стратига с резными львами на подлокотниках и несколько низких скамей для писцов. В дальнем углу, за шёлковой завесой, виднелась маленькая домовая молельня. Там горела лампада перед образом Богородицы.

А ещё Шастун сумел насчитать аж шесть павлинов по дороге к приёмному залу. Эти курицы с длинными страшными перьями вышагивали тут везде, не обращая никакого внимания на людей. Казалось, будто это их дворец, а люди тут были только в качестве слуг.

Михаил с волхвом вошли в зал и с низким поклоном поприветствовали главу фемы. Пожилой мужчина с седой бородой был одет в богатый халат, усыпанный камнями и жемчугом. Так что, когда волхв поднял голову, ему в глаза резанули отражённые от них лучи солнца. Настолько богатых одежд Шастун пока ещё не встречал.

«Интересно, — подумал он, — сколько серебра такой стоит?»

Но подумал не с восхищением, а просто примериваясь к словам Михаила о том, сколько камней они смогут ему продать и не придётся ли с этого павлина его дорогой халат сдирать для оплаты.

…

…

Встреча была хоть и тёплой, но в жестах и выражении лица стратига угадывалась какая-то сильная напряжённость.

Михаил переводил, хотя и знал, что на Шастуне висит амулет-толмач, и тот всё и так прекрасно понимает. Но они заранее договорились о роли каждого на этой встрече. И Шастун усиленно изображал из себя знатного представителя Древлянского князя, не понимающего ни слова на ромейском. Для византийской знати все славяне были варварами. Поэтому то, что Шастун не владеет «нормальным» языком, было вполне привычным.

— Что за подарки ты привёз мне на этот раз, Михаил? — Давид кивнул в сторону двух сундуков, которые рабы купца несли вслед за ними в зал и поставили недалеко от кресла хозяина дворца.

— Из Киева я привёз мёд и несколько собольих шкурок в надежде порадовать тебя, о великий стратиг.

Старик поморщился, явно ожидая чего-то иного.

— Мне донесли, что ты продаёшь на торге какие-то чудесные камни, привезённые тобой из Киева. Так почему же я не вижу их среди твоих подарков?

— Те камни принадлежат не мне, а уважаемому Шастуну, послу от Древлянского князя Илии Святославича, — Михаил сделал полупоклон в сторону волхва. — И именно он, в знак бесконечного уважения к великому стратигу фемы Халдия и с твоего изволения, готов поднести тебе в дар эти камни.

— Позволяю, — глазки у Давида загорелись. — Пусть дарит!

Михаил кивнул Шастуну, и волхв открыл второй сундучок.

В этот момент двери зала распахнулись, и в них вошёл толстый мужик с чёрной, явно крашеной и специально завитой бородой. Халат у него был победнее, чем у стратига, но вот взгляд… Таким взглядом можно было деревья в лесу рубить.

На лице у Давида мелькнула гримаса раздражения, которая, впрочем, тут же сменилась подобострастной улыбкой.

— Уважаемый дука Андроний, — Давид слегка склонил голову. — Что привело тебя в зал приёмов? Мы вроде всё уже обсудили!

— Не всё, — покачал головой бородатый мужик. — Я получил известие из Константинополя. Василевс предупреждает, что в случае появления на торгах неких «древлянских камней» следует тут же выкупать их все и не давать им распространяться дальше в Азию.

Шастун быстро переглянулся с Михаилом, но тот лишь пожал плечами. Князь недавно предупредил волхва через переговорный амулет о том, что василевс собрал большой караван и решил подмять торговлю его камнями под себя. Но, чтобы так быстро вести дошли до Трапезунда, они с Илиёй не ожидали.

Выходит, не успели.

На шёлковый путь их с камнями уже не пустят. Можно было бы попробовать ночью уйти из города, но, скорее всего, все заставы на перевалах уже предупреждены. В Византии связь была налажена хорошо.

Уходить морем тоже не вариант. В порту их перехватить даже быстрее.

Если попробуют захватить камни силой, нихрена у них не получится. Работать камни не будут. Всё это промелькнуло у Шастуна в голове буквально за считаные секунды. А потом он почувствовал тихую вибрацию переговорного амулета на груди. Он поправил шапку на голове и быстро засунул в неё амулет, нажав предварительно на центральный камень.

— Шастун, — послышался ему тихий голос Илии. — Не ссы и резких движений не делай. Просто отобрать у тебя камни они не смогут. Значит, будут покупать. Торгуйся за сто сорок солидов. Соберём немного больше, чем за них Адемаро в Константинополе взял. А за шёлком в другой раз сходим. И этому дуке тоже комплект подари. Чтобы не жадничал тратить казну василевса, раз ему такой указ поступил.

— Не верю я им, княже, — прошептал волхв. — Купят камни, а как мы их им передадим, они деньги у нас и отберут.

— Не отберут. Я все свои камни могу в любой момент удалённо выключить и в простые булыжники превратить. Если что, ты им пригрози гневом василевса. И будь понаглее, как ты умеешь!

— Слушаюсь, княже, — тихо проговорил Шастун и ухмыльнулся.

После чего он слегка наклонился в сторону Михаила и прошептал тому:

— Показываем волшебные камни и говорим про то, что они будут работать только у тех, кто честно у нас их купил. И торговлю начинаем с двухсот солидов за штуку. Им в указе от василевса, похоже, цену крайнюю написать забыли. И этому чернобородому дуке давай второй комплект дарить. Чтобы сговорчивее был.

Михаил вылупил глаза и застыл, подсчитывая в уме, сколько он сможет при такой безумной цене заработать. Потом улыбнулся и перевёл взгляд на смотрящих на него византийских вельмож.

— Ну, уважаемые, этот день вы запомните надолго! — тихо проговорил Михаил.

А из шапки волхва раздался негромкий смех князя Илии.

…