Глава 07.

19 января 1926 года, вторник

— Лежите тут по высшему разряду, — Осипов демонстративно оглядел палату на шесть коек, куда поместили троих раненых сотрудников уголовного розыска, — словно баре какие. Еду вон носят, санитарки ухаживают, как ты так умеешь устраиваться, Гриша?

Из трёх пациентов в палате оставался только Свистунов, одного агента забрали на операцию, у него разошёлся шов, а второй отлучился аккурат перед приходом начальства.

— А что я, всем подфартило, — Свистунов ухмыльнулся, — живем тут как на курорте, с утра, значит, побудка, и сразу кашу несут с маслом, горячую, с горкой, чая сколько хочешь, сахар без счёту, хлеб вон в миске лежит, ешь, не хочу. Потом доктор приходит, осматривает, справляется о здоровье, Клепач, тот ноет, мол, болит бок, то да сё, а я отвечаю, что здоров. Так он Клепача наругает, чтобы не симулировал, а мне только головой покачает и скажет, что рановато вставать, лежи, дорогой товарищ Свистунов, газетки почитывай, в шашки играй. Затем обед, бульон там куриный с рисом, котлета в ладонь с косточкой, или ещё чего похлеще, на прогулку вывозят в коридор на коляске, чтобы еда, будь она неладна, улеглась как нужно, покатают минут десять, вставать не дают, и обратно в койку, для сна, ну а вечером ужин с тёплым молоком, булочка сдобная прилагается. Два дня лежу, здоровье аж прёт, брюхо растёт как на дрожжах, скоро в дверь не пролезу. Николай Филиппыч, забери ты меня отсюда Христа ради, а? Сил моих больше нет вот так валяться, вон, пусть Клепач за меня отдувается.

— А медсестричка не будет против?

Гриша вздохнул. Отношения с Людочкой Незвановой были сложными, если не сказать — катастрофическими. Медсестра вбила себе в голову, что влюблена, и теперь не давала Свистунову прохода, точнее, пользовалась его лежачим положением, и даже смены дополнительные взяла, чтобы постоянно быть на виду. Гриша уже и жену выдумал, которая его дома ждёт, и детишек вагон, но ничего не помогало, видимо, страсти разгорелись не на шутку.

— Это катастрофа, честное слово, — сказал он, — перед ребятами неудобно, на них ноль внимания, у моей койки сидит и глазищами смотрит. Если ещё на неделю останусь, женит на себе и не спросит.

— Так давно пора, — Осипов похлопал товарища по здоровому плечу, приподнялся, собираясь уходить, — остепенишься, Гриня, глядишь, человеком станешь оседлым, вон, комнату тебе дали просторную, живи с молодой женой да пацанов строгай. К тому же, при медицине всегда, если что, подлатает.

— Тут не поспоришь, положительные стороны имеются. Я бы, может, не прочь, но сами знаете, работа у нас какая, круглые сутки крутишься, и не знаешь, вернёшься домой обратно, или нет. Но не будем о грустном, Николай Филиппович, вещь интересную узнал, даже звонить хотел, да ты сам приехал. Помнишь старика, которого в цирке убили на прошлой неделе?

— Ранили, — кивнул Осипов, опускаясь обратно на табурет.

— Да, а тут он уже умер. Говорят, мальчонка подрезал. Так перед самой смертью старикан этот «Аспид» сказал.

— Откуда знаешь?

— От неё, Люси моей ненаглядной, век бы не видать, — Свистунов тяжело вздохнул, — она с бригадой выезжала на тот случай, и старика обратно везла, аккурат перед тем, как окочуриться, он водителю скорой так и сказал, мол, Аспид, а потом уже дуба дал. Доктор, которая с ними была, тоже свидетель, громко слово произнёс. Вот я и скумекал, вдруг он не просто змеюку вспомнил, а личность, нам известную.

— Кому-то ещё рассказал об этом?

— Обижаете, я язык за зубами держать умею.

— Хорошо.

— То есть, — уполномоченный нахмурился, — выходит, что старик этого шофёра Аспидом назвал? Видел его мельком, когда вас забирали, он здоровый, как цирковой борец, по приметам вроде не совпадает, хозяйка квартиры Аспида как мужчину среднего роста описывала и субтильного.

— Женщины, они что угодно сболтнут, — возразил Гриша, — может, тот посторонний, а этот самый что ни на есть. Травин Сергей Олегович, проверить не мешает.

До конца осени прошлого года первую группу МУУРа по борьбе с убийствами, вооруженными ограблениями и крупными кражами на госпредприятиях возглавлял Леонид Бахматов, который уехал в Ростов. Новый начальник, Николай Филиппович Осипов, прежде служил уполномоченным 5-го района Москвы, Баумановского. Фамилию шофёра он совершенно точно слышал, причём связана она была с убийством, раскрытым в соседнем районе, Сокольническом. Как именно отличился Травин, был ли он связан с преступниками, или с умершим, Осипов не помнил.

— Знаешь, что, ты лежи, поправляйся, а я сам разберусь, — сказал он.

— Товарищ Осипов! Николай Филиппович!

— Лежи, это приказ. Доктор Юдин, который хирург, говорит, что почти с того света тебя достали, артерия задета была, ещё немного, неловкое движение, и прорвало бы, истёк кровью. Кстати, этот водитель подозрительный тебя вовремя домчал, говорят, нёсся, словно за ним черти гнались, так что обвинять его огульно не будем, на заметку возьмём. Он ведь здесь, в больнице, работает?

— А как же, заходил ко мне, справлялся о здоровье, вот, стакан подал, — Свистунов потянулся, открыл тумбочку, — там пальцы его во всей красе, мои которые пониже. Да я понимаю, скорее всего дую на воду, мне это Травин симпатичен, смотрит открыто, говорит без запинки, меня вот спас, отличился, да и вообще какой-то слишком положительный, аж завидно. Если окажется, что не при чём, первый рад буду. Вот почему Люся на него глаз не положила? Такая бы отличная пара получилась.

Осипов покачал головой, стакан забрал, пожелал товарищу побыстрее выздороветь, и вышел, не дождавшись другого агента. По дороге он справился, как идёт операция у Клепача, потом заглянул в комнату, где, по словам санитарки, отдыхали шофера, но Сергея там не нашёл. Степенный мужчина, отложив газету, сообщил, что смена Травина начнётся только вечером, а до этого его не сыщешь, потому как не сидится молодёжи на одном месте. Кроме водителя, у уполномоченного дел хватало, о Сергее он вспомнил внезапно уже вечером — бывает такое, крутится мысль в голове, обрастает подробностями, и потом бац! выдаёт готовый результат. Сергей Травин осенью 25-го участвовал в задержании преступников, убивших учителя музыки Льва Пилявского, об этом даже в газетах писали. И вёл это дело субинспектор Панов из 30-го отделения Сокольнического района, которое территорией граничило с 37-м Баумановского.

На месте Панова не оказалось — субинспектор успел уволиться, и устроиться адвокатом, или как их теперь называли, защитником. Собственного телефона бывший сотрудник уголовного розыска не имел, Осипов оставил для него телефонограмму в суде, с наказом позвонить или объявиться как можно скорее. Больничный стакан отправился в дактилоскопическое бюро, однако уполномоченный сомневался, что отпечатки водителя на самом деле принадлежат какому-нибудь закоренелому преступнику. Стоило вызвать водителя, и допросить, вот хотя бы относительно смерти бандита Мони Кривого.

* * *

Травин о том, что его назвали Аспидом, и думать забыл. Весь понедельник он провёл в разъездах, по сравнению с предыдущим днём вызовов только прибавилось, все пять автомобилей скорой помощи курсировали по городу, подбирая едва живых, а иногда и вовсе неживых пациентов. Сергей разве что успел зайти проведать Красницкого, коллега отдыхал после операции бледный, как смерть, и едва говорил. Врач успокоил, сказал, что жить будет, только произнёс он это как-то неуверенно, добавив, что желудочные болезни лечатся долго, и лежать Красницкому предстоит месяц, а работать — не раньше, чем через три.

Свистунова молодой человек увидел случайно, через открытую дверь больничной палаты, Гриша был хоть и слаб, но бодр и весел, шутил, спрашивал Травина, как тот не сдрейфил, когда на него неслись чудища со светящимися рожами, подтрунивал над своими товарищами, лежащими тут же, и вообще, впечатления умирающего не производил. Разве что вставать не мог, Сергею пришлось принести ему стакан с компотом, и передать свежие газеты. Долго у агента угро Травин не задержался, пришла Люся Незванова, и его прогнала, заявив, что сама может за больным поухаживать.

— Прилипла к нему, как банный лист, — сказал Сергею товарищ Гриши, выйдя в коридор покурить, — прямо смотреть завидно, а человек своего счастья не понимает. Такая девушка, вот слово скажет, я бы женился не раздумывая. Так ты тот водитель, что нас домчал? Помню, нёсся как на пожар, я двумя руками держался, вот если бы в Бога верил, перекрестился. Думал, просто лихач, а ты, оказывается, Гришку спасал, уважаю, нам бы такого в группу. Заходи, в шашки сыграем, одуреешь здесь с этими гавриками лежать, один вон милуется, другой стонет, не палата, а светопреставление.

Стоило Сергею заикнуться о событиях ночи с субботы на воскресенье, поинтересоваться, в кого же он там из револьвера попал, любитель шашек тут же папиросу докурил, сослался на занятость, и исчез в палате, смотреть, как развиваются отношения между агентом уголовного розыска и медицинским работником. Травину дали понять, что служебные дела его не касаются, не то, чтобы молодому человеку стало обидно, но осадочек остался.

На следующий день старик о себе напомнил. Рано утром, когда кавалеристы в монастыре после побудки затянули «Марш Будённого», к Сергею заявились Маша Измайлова и её непутёвый брат. Маша выглядела измученной, она ещё больше похудела, скуловые кости выпирали, словно у голодающей, уши заострились, под глазами синели круги, тонкие пальцы нервно дрожали, Борю она волокла за собой, словно буксир.

— Пустишь? — спросила девушка, остановившись на пороге.

Травин кивнул, налил гостям горячего чая из чайника, бросил в стаканы по куску сахара с полпальца, посмотрел на Машу, и добавил ещё по одному.

— Согласные мы, — сказал Боря, не глядя Сергею в глаза.

— На что?

— К приятелю вашему пойти, который защитник. А мне точно ничего не будет?

Молодой человек пожал плечами, было в поведении брата и сестры что-то странное, неестественное, но что именно, он объяснить бы не смог.

— Боязно мне, — Боря слишком шумно хлебал чай, держа горячий стакан через ткань застиранной рубашки, — вдруг в колонию пошлют, Машка, она без меня пропадёт.

— Вот дурак, — Маша аккуратно залепила ему затрещину, чтобы не растормошить прилизанные волосы, — ничего я не пропаду. То есть, ничего с тобой не сделают. Правда, Серёжа?

— Это Панов вам расскажет, но да, он так сказал.

Сергей достал с этажерки хлеб и масло, быстро наделал бутербродов, пацан тут же съел три штуки, Измайлова к еде не притронулась.

Очередь в губсуде по сравнению с прошлым разом меньше не стала, секретарь кивнул Травину, как хорошему знакомому, и сказал, что товарищ Панов относительно него особо распорядился, чтобы провели сразу, как объявится, вне очереди. Наум Миронович при виде троицы быстро закруглил дела с посетительницей, пожилой женщиной в пуховом платке и заплаканными глазами, затащил Борю в кабинет, поцеловал Маше руку, а на Сергея смотрел ласково и восторженно, словно тот ему подарок принёс.

— Я уж и не ожидал увидеть вас, — Панов наконец уселся, взял с жестяного подноса трубку, и начал набивать табаком, — все в сборе, любо дорого посмотреть. Вы, барышня, видимо Мария Аркадьевна? Как же, за братца беспокоитесь, понимаю, ну-с, а вы, молодой человек, и есть тот самый злодей, что бедных старичков на тот свет спроваживает?

— Ничего я не злодей, — огрызнулся парень, ему адвокат с первого взгляда не понравился.

— Конечно, в этом и состоит смысл моей нынешней работы, сделать из злодея, каким его считают, добропорядочного гражданина. Вы, Сергей Олегович, и вы Мария Аркадьевна, в коридоре обождите, пока мы беседуем. Не беспокойтесь, я плохого ничего не сделаю, уж точно не укушу.

Маша уходить не хотела, Травин едва ли не насильно вывел её в коридор, усадил на скамейку, заграбастал худенькую ручку в свои ладони и чуть сжал. А когда увидел, как девушка поморщилась. отвернувшись, давление уменьшил.

Боря, оставшись наедине с Пановым, смотрел на того исподлобья.

— Ну же, молодой человек, — примирительно сказал защитник, — нечего кукситься.

— Ничего я не куксюсь.

— Ну нет, так нет, — Наум Миронович потряс коробок со спичками, раскурил трубку, выпустил клуб дыма в сторону окна, а потом вперил взгляд в посетителя, — давай, пацан, бухти, ты фраера пописал?

Переход от образа доброго дядюшки к злому следователю был настолько неожиданным, что парнишка раскрыл рот.

— Дыхало чего раззявил, воробей залетит, — Панов встал из-за стола, обошёл стул, на котором сидел Боря, положил тому руки на плечи, сжал пальцы, — юлить будешь, сявка, пеняй на себя, я тут один твоя надежда на спокойную мирную жизнь, потому как влопался ты. Без утайки чтобы всё выложил, в натуре, я трезвон за сто вёрст чую. Сидеть!

Пацан, попытавшийся было вскочить, плюхнулся обратно на стул.

— Ты отсюда или под монастырь пойдёшь, если хлапать соберёшься, или всё мне споёшь как на духу. Захочу, припишу тебе год, и всё, в выдел следячий сдам как взрослого. Ясно?

Боря затравленно кивнул, Панов похлопал его по плечам, вернулся за стол, потёр подбородок, пододвинул к себе лист бумаги и чернильницу.

— Ну-с, юноша, рассказывайте, что там у вас в цирке произошло. Со всеми подробностями, но кратко.

Машу и Травина защитник вызвал через двадцать минут, к этому времени посетители, ждавшие своей очереди, почти взбунтовались.

— Мы отлично побеседовали, — сказал Панов, кивая на мальчишку, который сидел на стуле, вцепившись в сиденье, лицо у Бори шло красными пятнами, — думаю, вопрос со следователем быстро уладим. Вы, юноша, можете быть свободны, причём во всех смыслах, но на беседу к следователю явитесь обязательно, и так же обязательно вместе со мной. Вас, Мария Аркадьевна, уверяю, всё будет хорошо, даже если бы ваш брат виноват оказался, по малолетству ему наказание не грозит, а уж коли не виноват, то и цепляться никто не станет. Главное, никуда не исчезайте, бегство — это, считай, признание вины. Договорились? Вот и ладно. Распишитесь мне вот тут, на согласии, что доверяете защиту Измайлова Бориса Аркадьевича, тринадцати лет, находящегося на вашем воспитании, на днях обязательно занесите мне метрику, заверенную в ЗАГСе печатью, можете секретарю оставить, и на этом пока всё. А вы, Сергей Олегович, задержитесь на минутку, обговорим вопрос оплаты.

Дождавшись, когда брат с сестрой скроются за дверью, Панов плотно её затворил, да ещё на ключ закрыл, вернулся к Травину, уселся на край стола.

— Любопытный паренёк, — сказал он, — да, кстати, о расходах разговор не идёт, я за интерес с этим разберусь. Так вот, врёт ваш Боренька, как сивый мерин. Нет, господина Загоруйко он не убивал, в этом я не сомневаюсь, но кто это сделал — точно знает. Пел мне здесь пацан как соловей, и про буфетчицу, и про тётку, которая его к жонглёрам устроила, и на разные лады голос описывал незнакомки, которая с Загоруйко спорила. Что интересно, сбивался, от неопытности, так что женщину, или кто там счетовода зарезал, он выдавать не хочет. Может быть, боится, или кто-то знакомый. Мне его в камере подержать сутки, всё бы выложил, но увы, закон не позволяет.

— А фамилия старика, значит, Загоруйко, — уточнил Сергей. — Первый раз слышу.

— Да и откуда вам, для меня, напротив, личность известная, работал, подлец, участковым приставом при прежней власти, с законом и тогда был не в ладах, а уж если по червонцам судить, то и сейчас своих дел не оставил. Понимаете, к чему клоню?

— Нет, — признался Травин.

— Мы с вами убийство скрипача раскрыли, и ваш вклад, Сергей Олегович, был очень даже кстати. Так вот, предлагаю объединиться, так сказать, на общественных началах, потому как чую, следователь дело на тормозах не спустит, будет носом землю рыть, — Панов торжествующе улыбнулся, — а мы, из благих побуждений, ему подсобим и направим куда надо. Подумайте, и заходите ко мне сегодня часиков в шесть вечера домой, там и обсудим всё предметно, а я до того времени со следователем увижусь, и новости узнаю. И ещё кое с кем с прежней работы, там уже всполошились, след унюхали.

Сергей сомневался, что сможет помочь, однако на уговоры зайти поддался, согласился. Панов проводил его до двери, попросил очередь обождать пять минут, вернулся за стол, взял лист бумаги, задумался. Его пока что мало интересовало, кто же убил Загоруйко, пройдёт время, и мальчишка сознается, расскажет, кого выгораживает, больше занимал мотив убийцы, что такого сделал покойный, из-за чего получил перо в бок. Людей убивали из-за любви и ненависти, из зависти, из-за испорченного примуса, громких шагов этажом выше, даже просто так, по случаю, но чаще всего причиной были деньги. Простой грабитель вытащил бы бумажник, и был таков, но этот убийца к вещам старика не притронулся, портмоне оставил. И денег в нём было куда больше, чем этот ловкач Боря отдал Травину, глазки у пацана забегали предательски, стоило Панову разговор о сумме завести, припрятал, значит, негодник, ну да и ладно, никуда он с этими червонцами не пойдёт, уж больно приметные, враз или в милицию сдадут, или отберут. Однако выходило, что либо деньги интересовали преступника совсем другие, либо они тут были вовсе не при чём. Панов нарисовал на листе ухмыляющуюся рожицу с рожками, перечеркнул, скомкал, бросил в мусорную корзину и крикнул:

— Следующий. Заходите!

Когда Травин вышел из кабинета, Измайловых уже и след простыл. Посетители, сидящие в очереди, негромко возмущались, слышалось «прохвост» и «хам», прямо к нему с обвинениями лезть опасались, но по взглядам было понятно — сейчас он для этих людей враг номер один. Сергей взглянул на левое запястье, вспомнил, что часов у него больше нет, а значит, торопиться некуда, и отправился завтракать.