Глава 08.

Первый государственный цирк находился на территории 23-го отделения милиции, и обслуживался 13 участком Красно-Пресненского райсуда. Территория отделения ограничивалась с севера и юга Садовым и Бульварным кольцами, а с запада и востока — Малой Дмитровкой и Трубной улицей, и считалась спокойной, преступления тут происходили редко, и всё больше случайные — подерутся посетители театра Эрмитаж, карманник на рынке обнесёт зевак, или завбуфетом в адмотделе Моссовета проворуется. Жители Каретных и Колобовских переулков тоже не особо докучали, разве что в декабре радиолюбитель из ревности вытолкнул жену из окна, а потом пытался это обставить несчастным случаем при обустройстве антенны. Пока женщина лежала без сознания, ему верили, но, когда пришла в себя, тут же обвинила супруга, и тому дали шесть месяцев в исправительном учреждении. Народным следователем сюда назначили Тимофея Панкратова, который сам жил на Большом Каретном, после девятилетки прослужил два года в 23-м отделении милиции, в мае прошлого года закончил годичные вечерние курсы при университете, и большую часть своих подопечных знал с детских лет.

Убийство счетовода Загоруйко казалось несложным — предполагаемый виновник был задержан на месте преступления, работниками цирка опознан, сбежал, однако вина его в смерти старика оказалась небольшой. Судмедэксперт, проводивший вскрытие, отметил, что Загоруйко умер не от раны в живот, а от естественных причин, именно — от кровоизлияния в мозг. С учётом малолетнего возраста подозреваемого, дело в суде шансов практически не имело, и судья Мурашов был в этом со следователем согласен. Однако к своим обязанностям Панкратов относился добросовестно, поэтому опросил свидетелей, прежде всего военного, который поймал малолетнего Измайлова. Помощник командира батальона, расквартированного где-то в Закавказских республиках, находился в Москве по служебным делам, и должен был уехать со дня на день. Он показал, что в столице познакомился с буфетчицей 1-го госцирка Мошкиной, часто заходил к ней на работу, в один из таких визитов, проходя мимо полуоткрытой двери, услышал подозрительный шум, крик, и уже внутри, в комнате, обнаружил гражданина юных лет, который рылся в карманах у истекающего кровью субъекта. Военный мальчишку схватил, и не выпускал, пока не приехала милиция, убитого он лично не знал, но в буфете цирка видел один или два раза. Буфетчица Мошкина его показания подтвердила. Измайлова она охарактеризовала с самой положительной стороны, и не верила, что тот мог причинить вред счетоводу. Остальные свидетели, которых нашлось с два десятка, рассказывали небылицы, но они и не видели ничего стоящего, Панкратов за время службы в милиции таких сказочников насмотрелся.

Оставалось только этого самого Измайлова найти, получить признание, сдать все материалы в прокуратуру, пацана — в Московскую комиссию по делам несовершеннолетних, и тогда он, нарследователь Панкратов, займётся действительно важными делами, а маленький негодяй отправится в колонию где-нибудь вблизи Нижнего Новгорода или Череповца, где из него сделают образцового советского человека. Однако по домашнему адресу Измайлов не появлялся уже третий день, работу в цирке тоже прогуливал, папка с фамилией убитого лежала на столе и нервировала. Домой следователь возвращался с опаской — новость о зарезанном старике облетела округу, обросла подробностями, и теперь каждый знакомый, а их у Панкратова было предостаточно, считал своим долгом помочь расследованию.

Во вторник народный следователь понял, что папке этой лежать ещё здесь долго. Во-первых, с утра позвонил помпрокурора при уголовном розыске Островский, и сказал, что убитый — на самом деле царский прихвостень и держиморда, и к его личности следователю нужно присмотреться пристальнее. Обещался прислать бумаги из архива, а Тимофею предстояло проверить, не замешан ли этот Загоруйко в каких-либо делах. Формально следователь подчинялся суду, а фактически — прокуратуре, так что к словам Островского пришлось отнестись внимательно.

Сразу после обеда, который у нарследователя состоял из бутылки молока, ломтя хлеба и трёх варёных яиц, пришёл пожилой мужчина в хорошо скроенном костюме, явно пошитом до Октября, и назвался Пановым Наумом Мироновичем, защитником малолетнего Измайлова. Панов утверждал, что беседовал с подозреваемым, и тот в убийстве признаваться не станет, потому как ничего такого не совершал. Панкратов слушал, уныло кивал, а в его воображении тонкая картонная папка постепенно раздувалась до размеров слона. К тому же в ней нашлась бумажка, которую следователь поначалу проигнорировал — с заключением эксперта по следам на ноже. Робкие возражения, что пацан мог ножик вытереть, Панов решительно отмёл, и заявил, что будет добиваться оправдательного приговора. К этому моменту Панкратов был готов взять канцелярский нож и поступить так же, как Измайлов — пырнуть защитника хорошенько, гость следователю не понравился с самого начала, было в нём что-то старорежимное, отталкивающее, и говорил он округлыми фразами, словно из старинного романа про буржуев и дворян.

— Зачем вам всё это? — грустно сказал Панкратов, чувствуя биение жилок возле висков, предвестник головной боли, — ваш подзащитный, чёрт его дери, и так бы отвертелся по причине возраста, да ещё вон, старикана ранили, а дуба он сам дал.

Панов с интересом прочитал заключение, но мнения не изменил.

— Хочу добиться, чтобы Борис верил в наше советское правосудие, — с пафосом произнёс он.

Тогда следователь решился, рассказал бывшему субинспектору про звонок Островского, но и это не помогло, защитник гнул свою линию, а предоставить Измайлова для допроса отказывался, требуя согласования с Москомонесом. По небольшому опыту Панкратова, это заняло бы ещё неделю, а то и две.

— Давайте начистоту, — головная боль от затылка почти добралась до макушки, огибая череп мимо ушей к глазным впадинам, — товарищ Панов, что не так с этим Загоруйко? Понятно, бывший жандарм и сатрап, но старенький уже, да и работал счетоводом.

— Далеко пойдёте, — гость в первый раз за визит улыбнулся, взъерошенный парнишка-следователь напомнил Панову его самого в далёкие годы юности, когда он, вчерашний гимназист, сидя на лавке в аудитории Московского университета, так же подвергал сомнению слова пожилого нудного профессора, — не поддались, суть уловили, это, молодой человек, вас высоко ставит. Начистоту, так начистоту. Есть подозрения, что наша жертва занималась делишками, которые изложены в разных статьях Уголовного кодекса. Как минимум — спекуляция, а то и хищения. Один он такого провернуть не мог, значит, подельники есть. Доказать я сам это не могу, положение не позволяет, а вот вы — сможете. Но если другое дело открыть, преступники всполошиться могут, улизнуть, а тут следствие очевидное, повод безобидный, зато можно опрашивать людей, а те, глядишь, и скажут что нужное. Вижу, вопрос у вас вертится, зачем мне это всё, так на Загоруйко зуб имею, ещё с самодержавных времён, и невинной жертвой его отпустить не хочу. Да и вам не помешает, участок здесь маленький, спокойный, разве что рынок подбрасывает забот, а раскроете крупное дело, считай, козырного туза из краплёной колоды вытащили. Ну да не стану больше докучать.

Панов буржуазно раскланялся, и исчез, оставив следователя в самом мрачном расположении духа. Наум Миронович собирался основательно подготовиться к завтрашнему делу, а именно — пообедать, поспать часок-другой, а после отправиться в театр, но в губсуде его ждала телефонограмма от уполномоченного Осипова, так что вместо Камергерского переулка Панов отправился в Большой Гнездниковский.

Дежурный проверил записи в амбарной книге, вызвал агента, который проводил адвоката на второй этаж, и усадил в небольшой комнате. Ждать пришлось недолго, не больше пяти минут, наконец, дверь открылась, запуская внутрь двух человек, оба Панову были хорошо знакомы. Помощник прокурора Московской губернии по надзору за уголовным розыском Островский приветливо кивнул, усаживаясь за стол. Второй мужчина, уполномоченный Осипов, чуть постарше, среднего роста, с русыми волосами, серыми глазами и ямочкой на подбородке, протянул ладонь.

— Что, соскучились по прежней работе? — спросил Осипов, — вы извините, что пришлось вас от дел оторвать, но ситуация образовалась сложная и срочная. Но сперва вопрос задам, как охарактеризуете Травина Сергея Олеговича, который у вас по делу Пилявского проходил, не возникали ли подозрения, что он с бандитами якшается?

— Было такое, — протянул Панов, усаживаясь и кладя ногу на ногу, — человек он себе на уме, однако показал с хорошей стороны, и я посчитал, что подозрения безосновательны. Ручаться, конечно, не могу, знаю его с лета прошлого года, с поимкой банды Радкевича он нам сильно помог, даже к ним проник, хоть и не по моему поручению.

— А по чьему? — с интересом спросил Островский.

— Самодеятельность и самонадеянность. Впрочем, в допросных листах Лукашина всё есть, он Травина считал подельником, который своих в доску загнал по шкурным интересам. Но на самом деле у Сергея Олеговича интерес личный был, взаимная симпатия, так сказать, с племянницей Пилявского, вот он и постарался. Поэтому на вопрос ваш, Николай Филиппович отвечу — скорее нет, чем да. Однако, товарищи сыщики, думаю, спросили вы меня о нём не просто так, а в связи с убийством некоего Загоруйко, Сергей Олегович лично покойного транспортировал в учреждение лечебное, и скончался тот на его могучих руках. Помимо этого, с возможным убийцей знаком, живёт с ним в одном доме. Не знали? Видите, я хоть из уголовного розыска уволился, но остаюсь работником советской юридической системы, ещё кое-чего стою.

— Да уж, — Осипов усмехнулся, — что скажете, Аркадий Борисович, воспользуемся опытом товарища Панова?

Островский нерешительно кивнул.

— Хорошо, дело и вправду касается убийства Загоруйко, который перед смертью Травина то ли назвал, то ли принял за кого, но указал как Аспида.

— Не может быть, — тут Панова до печёнок проняло, он даже вскочил, — тот самый? Неуловимый Мориарти?

Помощник прокурора даже покраснел от удовольствия, встретив единомышленника.

— Возможно, это оговорка, — сказал он, — но да, видимо он. Про «прыгунцов» слышали? Их поймали на прошлой неделе, один из бандитов уверяет, что за этими проделками Аспид стоит.

— Помню, как он страховую кассу на Преображенском валу обнёс, — бывший субинспектор аж причмокнул губами, — два трупа, двое арестованных, одного вора застрелили при задержании, и только один свидетель показал, что грабителей было четверо. Этот шельмец в фининспектора переоделся, глаз подвязал, рукав пустой на грудь повесил, и так в страхкассу проник, а в здоровой руке, что под пиджаком, револьвер. Девять тысяч восемьсот три рубля уволок, паршивец, а приятелей своих бросил. И ведь убеждали, что эти двое вымышленного Аспида оговаривают, чтобы от себя обвинение в убийстве отвести, а я ещё тогда возражал, какой им резон, если мёртвый кореш имеется, чего бы не на него всё валить.

— Прямых улик не было, — примирительно сказал Осипов, — свидетель, если помните, пьянчужка местный, тем двоим высшую меру дали, и за дело. Но вернёмся к Травину, появилась у нас с Аркадием Борисовичем идея, что если мы его к этому расследованию привлечём? Человек он посторонний, подозрений не вызовет, опять же, опыт имеет, а у нас секретные сотрудники наперечёт, дело пустяшное, походить и понаблюдать. Одно только смущает, что, если именно он — Аспид?

— Так это же здорово, — Панов расцвёл, ему и уговаривать Осипова не пришлось, сам предложил, — древние римляне, известные своей житейской мудростью, говорили — Amici prope sint, sed adversarii sint propiores, что, собственно, в переводе с латыни значит «держи друзей близко, а врагов ещё ближе». Предположим, Травин этот и есть искомый Аспид, хотя подельники шельмеца другим описывали, или как-то с ним связан, так мы по его поведению поймём, сами наблюдать станем. А если нет, тоже превосходно, с Лукашиными и Радкевичем путался, это на руку, сойдёт у бандитов за своего при случае. Сегодня вечером он мне визит нанесёт, так я вот что предлагаю…

* * *

— Бред какой-то, — Сергей осторожно поставил на стол тоненькую фарфоровую чашку с клеймом в виде красного колеса с шестью спицами, — как вы себе это представляете? С девяти утра до девяти вечера я вожу автомобиль, а затем иду в цирк и поднимаю гирю? Я категорически не согласен. Да и с чего вы взяли, что настоящий убийца до сих пор там сидит и ждёт, когда его схватят, он уже отвалил давно и на хазе отлёживается.

— Интуиция, — бывший субинспектор улыбнулся ласково, словно несмышлёнышу, — человек преклонных лет, почти, считай, одной ногой в могиле, с такими деньжищами в карманах, ходит шесть дней в неделю на службу в контору, которая от его домашнего адреса аж в пяти километрах. Причём работал Загоруйко в цирке с осени, а до этого жил на иждивении у дочери. Я вот помоложе его буду, однако, когда работал на Сокольнической площади, отсюда добирался с трудом, и, если не интерес к сыскному делу, поверьте, никакая сила не заставила бы меня отправиться в мороз или дождь за тридевять земель на трамвае с двумя пересадками. Не верю, чтобы Загоруйко так же любил цирк, как я — розыск. Что-то там требовало его присутствия, причём постоянного.

— Возможно, — вынужден был согласиться Травин.

— И гирю вас никто тягать не заставит, мне сказали, что у Панкратова, следователя тамошнего, знакомые есть в цирковых кругах, так готовы устроить грузчиком через день. В таких заведениях реквизит объёмный и тяжёлый, а вы человек сильный и выносливый. К тому же, во-первых, на вас никто внимания не обратит, чай, не знаменитый фокусник или силач, а во-вторых, по характеру работы сможете в потайные уголки проникнуть. Всего на две-три недели. Не хотите грузчиком, придумаем вам другую синекуру. Соглашайтесь, Сергей Олегович, уважьте старика, я ведь за вас поручился, хотя, простите, без вашего дозволения.

— Правильно ли я понял, — прищурился молодой человек, — значит, в те дни, когда у меня смена заканчивается утром, вот как завтра, я вынюхиваю для вас цирковые секреты, попутно надрывая пупок, за два рубля с полтиной. И после этой каторги пишу отчёт, который вам передаю, со своими наблюдениями.

— Готов приплачивать свои, — тут же отозвался Панов. — Лучше, чтобы вы лично мне свои соображения излагали, обещаю поить чаем и кормить.

— Я подумаю, — второй раз за день сказал Травин.

Он склонялся к мысли, что затея провальная, и зря только время отнимет.

— Дорогой вы мой человек, — расцвёл адвокат, — с ответом не тороплю, но сами понимаете, чем раньше, тем лучше. Вот, не побрезгуйте, вещица недорогая, и вижу, что свой хронометр вы где-то оставили, потому и припозднились сегодня. Считайте это ничего не значащим знаком внимания.

Он достал из ящика стола наручные часы на потёртом кожаном ремешке.

— Безделица, стоили недорого, но ходят отменно. Фирма «Павел Буре», выпущены в 1905-м году по наставлению Главного артиллерийского управления для офицеров, достались мне по случаю. Я такие не ношу, предпочитаю карманные, а вы пользуйтесь. И отказа не приму!

Панову эти часы и вправду ничего не стоили, он отобрал их у карманника несколько лет назад, пытался найти хозяина, но за ними так никто и не пришёл. Адвокат подумал, что хронометр заставит Сергея согласиться — человек, получив подарок, внутренне чувствует себя обязанным дарителю.

Травин тоже так считал, и именно поэтому решил, что соглашаться не станет — сама идея того, что его подкупают, молодому человеку не нравилась. Но кустарь-инвалид Усольцев заявил сегодня, что ремонт часов будет Сергею стоить дороже двух червонцев, потому как механизм под корпус достать трудно, и предложил их за три рубля выкупить. Под внимательным взглядом Панова молодой человек нацепил часы на запястье, подумал, что они смотрятся на нём гораздо лучше и привычнее, чем золотые Картье, поблагодарил, и через несколько минут откланялся.

Когда Сергей шёл по коридору к лестничной клетке, то из-за приоткрытой двери услышал знакомый голос. Травин остановился, и заглянул в щёлку. В крохотной, три на четыре метра, каморке без окна, за круглым столом под зелёным тканевым абажуром сидела девушка с чудесными фиолетовыми глазами и родинкой над верхней губой, и что-то выговаривала пацану лет десяти, который склонился над тетрадкой. От неловкого движения створка двери поехала вправо, девушка подняла глаза и ойкнула.

— Это вы, — сказала Вера Новлянская, и покраснела.

Вера приехала в Москву три года назад. Здесь у неё жила двоюродная тётка, которая работала в Художественном театре администратором, обитать под одной крышей с провинциальной родственницей она не захотела, но и выгонять не стала, устроила племянницу на работу в театр костюмершей, и выхлопотала ей комнату, точнее, бывшую кладовую в соседнем, с театром, доме по Камергерскому переулку. Девушка днём училась в химико-технологическом институте имени Менделеева, между учёбой и работой давала частные уроки, и в половине восьмого уходила в театр — артисты костюмов на выступлении не жалели, и Вера их после спектакля чистила, штопала и гладила. Ей повезло, что и до работы, и до института можно было дойти пешком, не приходилось тратиться на трамвай. Помощи ждать было неоткуда, а у тётки Вера деньги брать стеснялась. Так же, как и требовать плату за уроки, родители учеников этим пользовались и часто отделывались обещаниями.

Травин успел сходить в кондитерский магазин на углу, купить две заварные трубочки с кремом, вернуться, и ещё несколько минут подождать, пока парнишка закончит заниматься, отдаст серебряный рубль и убежит. Вера сидела, опустив глаза, словно чего-то ждала.

— Вот, — Сергей осторожно положил коробочку с пирожными на стол, — это вам.

— Зачем?

— В качестве извинения. Позавчера, когда вы пришли, думал, жаловаться будете, поэтому так встретил.

— Жаловаться? За что? — на девушку, казалось, напало оцепенение, она говорила тихо, в сторону Травина старалась не смотреть. То, что Сергей возник на пороге, пугало и одновременно радовало, и с этими чувствами она ещё не разобралась.

— На меня часто жалуются, что езжу слишком быстро.

— Вы за мной следили? — неожиданно спросила Вера.

— Следил? Нет, что вы. У меня здесь знакомый живёт, да вы его наверняка знаете, Панов Наум Миронович. Пожилой, трубки курит.

На лице длинноволосой брюнетки скользнуло разочарование, родинка чуть дёрнулась.

— Да, я хорошо его знаю, он всегда раскланивается церемонно, словно граф какой, — она наконец пододвинула к себе коробку с эклерами, — ой, это мои любимые, только у меня горячей воды нет, примус сломался, а я всё никак не отнесу в мастерскую. Я сейчас у соседки попрошу.

Примус заработал через несколько минут. Уплотнительное кольцо насоса соскочило с поршня и замялось, Сергей нацепил его обратно, прочистил горелку, разжёг, аккуратно подкачал, и пока маленький медный чайник грелся, молодые люди разговорились. Травин аккуратно обходил тему больного жениха, Вера — личной жизни Сергея, зато они вместе любили кино, лыжные прогулки, волейбол, приключенческую литературу, и, как оказалось, вполне могли встретиться раньше. Девушка училась в институте имени Менделеева, который находился на Миусской площади, рядом с гаражом.

— В театре я до часу ночи, пока все костюмы починю и перевешаю, а в институт к восьми, но я иногда так устаю, что к десяти прихожу, — Вера наконец заварила чай, и откусывала от пирожного крохотные кусочки, — раньше ругали, если на первой лекции не появлялась, но у нас многие по вечерам работают, преподаватели входят в положение, стипендия маленькая, десять рублей всего, на них не проживёшь. Я ещё хорошо устроилась, за комнату немного плачу, уроки помогают, я вообще детей люблю. Юра, ты его видел, его папа служит в Художественном, у нас на площадке живёт, хороший мальчик, способный, к наукам тянется, а иногда так смешно кого изобразит, прям как настоящий артист.

Сергею пришлось сказать, что он тоже любит детей, и привести в пример Борю, которого защищал Панов. С детей перешли на умершего старика, Вера охала, Травин еле сдержался, чтобы не рассказать подробности, хотя очень хотелось произвести впечатление. Они просидели почти час, прежде чем девушка вспомнила, что ей нужно бежать на работу.

От Камергерского до Миусской площади молодой человек шёл с улыбкой, которая никак не желала исчезать с лица. Он решил, что примет предложение Панова, а ещё не будет торопиться по утрам — вдруг в этот день Вера задержится дома, и решит первую лекцию пропустить.