Глава 06.

К вечеру наваждение немного спало, Сергей даже над собой подсмеивался, чего это он так на появление чужой невесты отреагировал, не иначе как гормоны взбунтовались. Из гаража Травин вышел с мыслью, что неплохо бы после ужина наведаться к Панову, и что Измайлов-младший, наверное, до сих пор сидит на чердаке. С Бори Измайлова мысли сперва перетекли к его сестре, а затем к её подруге из варьете, и вторую половину пути от Миусской площади до Вадковского переулка Сергей переходил с шага на бег и обратно, хотя и понимал, что торопиться уже поздно. О том, что они с танцовщицей собирались в семь часов вечера встретиться у него дома, чтобы сходить куда-нибудь вместе поужинать, а потом отправиться в цирк на Садовую, где Капа выступала, он в суете забыл. Комната, как и ожидалось, была пуста, женщина оставила ему на кровати гневную записку, в которой просила больше не звонить и не появляться.

— Не везёт мне в личной жизни, — Травин два раза прочитал послание, где его три раза называли подлецом, — сам виноват, голова дырявая.

Представление в варьете на Садовой начиналось в десять, стоило шикануть, купить большой букет цветов, или какую-нибудь дорогую безделушку, навроде колечка с камушком, и попробовать появиться в гримёрной. А можно было оставить всё как есть, образ хрупкой черноволосой девушки с родинкой над верхней губой, появившейся сегодня в больнице, у Травина из головы никак не исчезал.

— Извинюсь, и на этом всё, — решил молодой человек, пересчитывая деньги и прикидывая, сколько оставить до получки. — Цветы куплю, оставлю в гримёрной с запиской. Ну или колечко.

Ювелирные магазины на Кузнецком Мосту или в Столешниковом переулке закрывались в восемь вечера, возле театров можно было купить букет, но не всегда. Летом товар везли из окрестных деревень с избытком, зимой цветок шёл дорогой и редкий, оранжерейный. Сергей заранее смирился с потерей одного, а то двух червонцев, Капа, хоть и порвала с ним первая, заслуживала последний знак внимания.

Но сперва Травин зашёл к Измайловым. На двери висел замок, ключ от него на этот раз забрали, на стук никто не подошёл. Чердак тоже оказался пустым, Боря аккуратно прибрал за собой и куда-то исчез. Возможно, он уже побывал у Панова, и всё рассказал, или сбежал и где-то скрывался. Если что-то случилось, то Маша наверняка бы сообщила привычным способом — на клочке бумаги. Молодой человек забрал из своей комнаты адрес адвоката, чтобы зайти к нему ближе к полуночи, и узнать последние новости наверняка, переоделся, и почти уже вышел на Вадковский переулок через арку, но по привычке вскинул запястье, поглядел на замершие часы, и понял, что сами по себе они не починятся.

В каретном сарае горел свет, ремонт пишущих машинок и хронометров шёл полным ходом, несмотря на выходной день и наступающую ночь. Кустарь-одиночка Усольцев сидел за столом и ковырялся во внутренностях Ундервуда, при виде позднего гостя он икнул, тут же широко улыбнулся.

— Привет, Серёга, — сказал он, — ты чего такой смурной? Может, выпил чего не того? Покупай госспирттрестовский продукт, он хоть и слабый, но чистый.

Рядом с разложенными в хаотичном порядке частями пишущей машинки стояли тарелка с окурками и запечатанная бутылка водки, на стене, между портретом Карла Маркса и плакатом, на котором женщина с рубленным лицом призывала искоренить неграмотность, грозя кривым указательным пальцем, висела вырезанная из журнала фотография Мэри Пикфорд.

— Я не пью, — напомнил молодой человек.

— Ну конечно, как я мог забыть, ты же у нас трезвенник. Так чего пришёл-то?

— Вот, — Сергей протянул свои часы, — стоят, хоть тресни. Так я их оставлю, а завтра зайду.

— Говорил же тебе, намаешься с ними. Механизм новый нужен, я их подкручу, но долго не протянут, так и будешь бегать ко мне. Завтра не получится, приходи во вторник, — часовщик кивнул на бутылку, взял у него рубль тридцать, выписал квитанцию, и небрежно бросил хронометр в ящик. — Прикупить новые не желаешь? У меня есть отличнейший экземпляр, вещица дорогая, но очень качественная, продаю по ненадобности.

— Сколько стоят?

— Ты сначала взгляни, а потом о цене спрашивай.

Усольцев пошарил в другом ящике, и достал квадратные золотые часы, которые Травин не так давно видел на тумбочке у Измайловой. Молодой человек повертел их в руках, полюбовался на вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Лучше поздно, чем никогда». Корпус кое-как отполировали, хотя глубокие царапины всё равно никуда не делись. Ремешок едва сходился, золотой квадрат с белым циферблатом терялся на мощном запястье.

— Занятная вещица, и фирма известная в ювелирных кругах. Я в них поковырялся, корпус золотой, фирма французская, известная, а механизм швейцарский, в этом они молодцы, надёжность исключительная, хотя если швырять куда ни попадя, конечно, никакой экземпляр не выдержит. Заводить можно раз в день, и даже реже, если забудешь, сохранил бы себе, но… — Усольцев сделал широкий жест рукой, настенные ходики, башенные часы и настольные хронометры, которых в его мастерской было в избытке, все показывали разное время.

— Где взял?

— Родственник оставил, — отведя глаза, сказал мастер, — безвременно почивший.

— Родственник, говоришь?

— Ага.

— Давно помер? — как бы невзначай поинтересовался Травин.

— Позавчера, — моментально ответил Усольцев, — сам видишь, скорблю. Поминаю, хоть это и пережиток.

— Что-то тут не сходится, — Сергей покачал часами, держа их за ремешок, а когда часовщик протянул руку, чтобы забрать, приподнял их повыше. — Родственника случаем зовут не Мария Аркадьевна Измайлова, из этого дома жилица?

— Откуда знаешь?

— Видел у неё.

— Вот Машка, женское существо, сама же просила, чтобы никому не говорил. Ладно, твоя взяла, нет никакого родственника, она принесла и просила продать. Часы и вправду хороши, им цена пятнадцать червонцев, если новые, ну а так за шестьдесят, даже семьдесят рубликов, дешевле не купишь. Я к Семёну Гольцману ходил, в лавку ювелирную на Новослободской, он два червонца за них предложил, жмот. И ни в какую, мол, царапины в наличии, пятое-десятое. Ну а что делать, штука не новая, пришлось их почистить и поправить, никак не ходили, сволочи, шестерёнка вылетела, да ещё стекло треснуто, где я такое отыщу. Возьми хотя бы ты, за сколько сможешь, я ей всё передам.

— Сорок восемь рублей могу дать, нет больше, — Сергей достал кошелёк, пересчитал бумажные деньги, добавил два серебряных рубля из отделения с мелочью, — остальное после получки занесу.

— Я Измайловой скажу, сколько есть, если будет ныть, что мало, добавишь, ну а если сойдёт, то и ладно.

— Как думаешь, если даме подарю, не великоваты будут?

— В самый раз, — часовщик, получив наличность, повеселел, — нынешние дамочки мужские брюки носят, курят папиросы и волосы коротко стригут, а ещё водку хлещут как извозчики, куда там нам, мужскому полу. Эмансипация. Так что зазноба твоя рада будет до безумия.

— Ты тогда тоже не говори, что мне продал, сам скажу.

— Само собой, могила. А теперь иди, мне ещё вон, с заказом асфальтобетонщиков ковыряться, они же, черти, долбят по клавишам изо всех сил, не понимают, что механизм нежный, он ласку любит и бережное обращение.

Второй госцирк располагался в доме номер 18 по Садовой улице. До революции заведение принадлежало братьям Никитиным, в 1919-м году его, как и остальные развлекательные учреждения, национализировали и передали Наркомпросу. Первые годы здесь выступали знаменитые цирковые артисты, но постепенно программу начали разбавлять куплетисты и чечёточники, на манеж выходили поэты, публике показывали кинофильмы, а к 26-му году здесь прописался мюзик-холл. Сеансы шли по полтора-два часа без антракта, первый начинался в шесть вечера, а последний, третий — в десять, кино крутили в восемь. Стоили билеты от тридцати пяти копеек до рубля с четвертью, за ложу требовали червонец, зал вмещал полторы тысячи зрителей, свободных мест почти не оставалось. Особенным успехом пользовались выступления фокусников и номер с усыплением крокодила, которому в пасть клали живую курицу и человеческую голову из папье-маше.

Руководил цирком Альберт Брокш, бывший владелец кино-театра «Художественный» и нескольких доходных домов. Сам Брокш в своей каморке с табличкой «Администратор» появлялся по вторникам и пятницам, в остальные дни недели его место занимала дочь Нина Альбертовна, которая лично следила за тем, чтобы по служебным помещениям во время представлений не шлялись посторонние.

— К Масловой? Вы здесь у колонны обождите, если каждый начнёт к дамам в гримёрные врываться, беспорядок начнётся, — сказала она высоким, чуть писклявым голосом. — И зарубите себе на носу, являться к артисту, особенно к женщине, без цветов дурной тон, что бы там большевики не говорили. Прохор, проследи.

Швейцар угодливо кивнул, и заслонил тучной фигурой проход к гримёрным комнатам. Против Травина он бы и секунды не продержался, но молодой человек скандалы устраивать не стал, подумал, что так даже лучше, отдать прощальный подарок при свидетелях и уйти. Собственные часы лежали в ящике у Усольцева, он достал купленный хронометр — до окончания сеанса оставался ещё целый час.

— Маслова в каком номере выступает? — спросил он у швейцара, предложив папиросу.

— Курить не положено, Нина Альбертовна не разрешают, — Прохор папиросу взял, засунул в карман, туда же положил протянутый полтинник, — Капка с фокусником индейским, он обезьянок мучает, паразиты такие, через обруч прыгают в ящик, и пропадают, а она, значит, рожи публике корчит да ноги показывает. Публика, доложу, измельчала, особливо в шесть вечера, шваль всякая сидит и глазеет. Вот вы, товарищ по какой части доход имеете?

— Автомобиль вожу медицинский.

— Вижу, что на нэпмана не похожи, а ведь нашим девицам всё буржуев подавай, чтобы шипучка брызгами, браслетики там всякие и прочие финтифлюшки. Сколько на ваших? Ага. Куплетисты отпелись, сейчас, поди, чечеточники выступают, под музыку ботинками бьют, как они закончат, фокусник начнёт, вот и считайте, на каждого по двадцать минут. Через половину часа появится сердешная. Вы, товарищ, чем тут маячить, в буфет спуститесь, а как Капка нарисуется, я её предупрежу, чтобы, значит, свиделись.

Капа нарисовалась в начале одиннадцатого, опустилась на стул возле Травина, потребовала папиросу, выпустила дым через ярко накрашенные губы. Женщина была в коротком, открывающем ноги чёрном платье в блёстках, и малиновом берете со стекляшками, из-под которого спадали длинные чёрные волосы, завитые кудряшками на концах. Лицо у Капы было самым заурядным, внимание притягивали к себе глаза — большие, влажные, чуть навыкате, миндалевидной формы. Тёмно-коричневая радужка почти сливалась со зрачком, отчего казалось, будто взгляд пронизывает насквозь.

— Чего припёрся? — грубо спросила женщина.

— Извиниться пришёл. Знаю, что договаривались, но такая ситуация вышла, на работе, незапланированная.

— Извинился? Молодец. Мог бы записку оставить, — Капа нервно стряхивала пепел на тарелку, — чего на меня время тратить, иди вон, ещё поработай. Я как дура через весь город спешила, сделала укладку у парикмахера, надушилась, пальто новое надела, а он, видите ли, на работе застрял, план трудовой выполнял. Между нами всё кончено, заруби себе на носу, я… у меня поклонники… да они всё готовы бросить, чтобы я на них только посмотрела, а ты такое себе позволяешь. Хам.

— Хорошо, — Сергей пожал плечами, достал часы, положил перед женщиной, — вот, это тебе.

Танцовщица небрежно взяла хронометр, посмотрела, прищурив глаза, потом приблизила их, прочитала название.

— Картьер. Настоящие?

— Мастер сказал, самые что ни на есть. Французские, механизм швейцарский.

— Золотые? — женщина отмахнулась от незначительных, на её взгляд, подробностей.

— Ну да.

— Царапина тут, и стекло треснутое, — Капа старалась говорить небрежно, но глаза разгорелись, щёки раскраснелись, она примерила часы на запястье, застегнула кожаный ремешок, повертела рукой, — и камушек какой-то мелкий. Небось, стекло.

— А хоть и стекло, если не нравятся, — Сергей протянул руку, — могу обратно забрать. Или лучше выброси.

— Дурак, конечно, нравятся, это я так, вредничаю, — женщина внезапно обняла его за шею, поцеловала в щёку, — ты правда на работе был?

— Да, товарищ заболел, пришлось подменить.

— Сказал бы, что ли, сюда позвонил, а то я пришла, никого нет, думала, ты меня бросил. Рыдала сидела, записку в сердцах написала, чего только не передумала.

Капа лукавила, на днях на горизонте появился богатый поклонник, и она, как женщина порядочная, с Сергеем заранее решила порвать, так что его сегодняшний промах был танцовщице на руку. Но дорогой подарок от обычного шофёра, который, наверное, последние деньги на золотые часы истратил и остался до конца месяца без еды и дров, её растрогал. Капа моментально решила, что незачем бросать одного, чтобы проводить время с другим — надо лишь сделать так, чтобы двое мужчин не пересеклись. И вообще, молодой человек ей нравился, так зачем от него отказываться, душевные страдания причинять.

Травин хотел было сказать, что наоборот, бросили как раз его, и часы — это подарок на прощание, но ему и слова вымолвить не дали. Подруга тут же распорядилась принести шампанского, а когда узнала, что у Сергея на дорогое вино не осталось денег, прослезилась, и сказала, что они и в чайной могут отлично поужинать. О расставании уже речи больше не шло, к Панову молодой человек в этот вечер не попал.

* * *

18 января 1926 года, понедельник

Панов ложился поздно, и просыпался рано, зимой так ещё затемно, хотя по понедельникам вполне бы мог валяться под тёплым ватным одеялом. Консультаций в этот день не было, судебные процессы, в которых он принимал участие в качестве защитника, начинались после обеда, и готовился к ним он на ходу. Мужчина сунул ноги в обрезанные валенки, помахал руками, сделал несколько наклонов и попыток присесть, достал из холодильного шкафа под окном варенец, оставшийся со вчерашнего дня, и два крутых яйца, из буфета — половину белой булки, поставил на примус чайник и раскрыл толстую книгу, куда записывал все дела, и пробежался по прошедшей неделе, планируя нынешнюю. Убедился, что до обеда он совершенно свободен, и может распоряжаться своим временем как ему захочется. Чайник плюнул паром, Панов запил завтрак горячей водой, чувствуя, как суставам возвращается подвижность, а в животе приятно потеплело. За окном свирепствовал мороз, батареи топили кое-как, бывший субинспектор мужественно умылся холодной водой из рукомойника, провёл рукой по подбородку, решил, что зайдёт к брадобрею позже, оделся, и вышел в коридор. Общей кухни в квартире, разросшейся до десяти комнат, не было, из дверей несло запахами приготовленной на завтрак еды, и Панова это раздражало. Но пока что не до такой степени, чтобы отсюда переехать.

При самодержавии Наум Миронович снимал небольшую квартирку в доходном доме Толмачёвой в Камергерском переулке, который недавно переименовали в проезд Художественного театра. Каким-то чудом ему удалось отстоять две смежные комнаты и при новой власти, в одной он устроил спальню, а в другой — кабинет. В доме и до революции, и после обитали известные личности, квартиру на одной с Пановым площадке занимал заслуженный артист Республики Вольфензон, выступавший под псевдонимом Леонидов, в соседнем подъезде жили оперная певица Дейша и знаменитая артистка Малого театра Вера Пашенная. На первом этаже, в помещении бывшего ресторана «Рояль», находилось артистическое кафе «Десятая муза», где после революции выступали Вера Холодная и Игорь Ильинский, в соседнем подъезде, на небольшой театральной сцене, устраивали театральные капустники артисты МХАТа. От квартиры до театров, где Панов любил проводить свободные вечера, было рукой подать.

Так же близко находилось Московское губернское управление уголовного розыска, занявшее дом номер 3 по Большому Гнездниковскому переулку. Тёплое драповое пальто и обмотанный вокруг лица шарф кое-как спасали от усилившегося мороза, идти пришлось недолго, и всё равно, нос Панов умудрился отморозить. Он отметился у дежурного, прошёл по коридору первого этажа в правое крыло, и спустился на пролёт в регистрационно-дактилоскопическое бюро.

Начальник бюро, Владимир Матвеевич Саушкин, знал в лицо многих представителей как прошлого, так и настоящего криминального мира, а ещё был старым знакомым Панова. Панов считал Саушкина выскочкой, держащемся на месте исключительно благодаря феноменальной зрительной памяти, а Саушкин Панова — дилетантом, который сыщиком при советской власти стал не иначе как по нелепой случайности. Эти чувства тянулись ещё с дореволюционных времён, когда Панова ненавидели в сыскной полиции за въедливость и придирчивость, и с годами не угасли.

Пришлось подождать с полчаса, к Саушкину привезли утреннюю партию задержанных на регистрацию и опознание. Наконец, конвой вывел последнего преступника, и Панов смог добраться до старого неприятеля.

— Не ожидал вас тут увидеть, Наум Миронович, — Саушкин небрежно махнул рукой, приглашая гостя сесть, — говорят, из уголовного розыска вас выгнали взашей.

— Вашими молитвами, — Панов сел, опираясь руками на трость, вытащил носовой платок и шумно высморкался. — Теперь вот защищаю всякое отребье.

— Достойная карьера, — начальник бюро повертел в руках карандаш, — так чем обязан?

Адвокат и сам сомневался, что обратился по адресу, но этот путь казался наиболее коротким.

— Буду краток, — сказал он, — позавчера в цирке Саламонского убили старика. Так я думаю, покойник этот личность непростая, и вам наверняка известная.

Саушкин пожал плечами, сделав невозмутимое лицо, но потом не выдержал, хлопнул ладонью по столу.

— Чёрт с вами. Уж не знаю, откуда прознали, но этот покойник действительно был при жизни неординарной персоной. Загоруйко, помните такого?

Память у Панова была похуже, чем у Саушкина, но фамилию эту он знал. Загоруйко служил в московской полиции почти сорок лет, начав с городового, и поднявшись до участкового пристава. Покойный прославился поборами с торговцев, на него жаловались, но какой-то высокопоставленный знакомый в полицейском управлении каждый раз Загоруйко выгораживал. Пристав так обнаглел, что в шестнадцатом году запер коммерсанта Нахима Рубинштейна у себя в подвале, два дня не кормил и не поил, пока тот не заплатил ему триста рублей. После этого из полиции Загоруйко выперли.

— Постарел, чертяка, но я его сразу узнал, — не удержавшись, похвастался Саушкин, — в цирке конторщиком служил, да ещё как жертва царского режима проходил по документам. Вам-то он зачем?

— Наняли меня защищать мальчишку, которого при нём поймали, да он сбежал, — Панов, нарочито кряхтя, поднялся, — так выясняю, кого же он умудрился порезать. Благодарствую, Владимир Матвеевич, не буду задерживать.

— Обождите, Наум Миронович, что вам известно? — начбюро даже с кресла привстал, словно пытаясь старого знакомого удержать. — Просто так ведь не пришли бы сюда, значит, имеется что-то.

— Это вы высоко летаете, — бывший субинспектор остановился в дверях, — а мы, защитники, низко ползаем. Шучу, основание имеется. Присмотритесь к Загоруйко пристальнее, похоже, дел своих тёмных он не оставил. Засим откланиваюсь, прощайте.

На улицу Панов вышел, насвистывая чардаш из новой оперетты Кальмана «Графиня Марица», облачка пара вырывались у него изо рта, на лице сияла улыбка. Убитый оказался не простым стариком, а бывшим полицейским, держимордой, значит, даже если его подзащитный и виновен, то суд происхождение убитого обязательно учтёт. Не похвалят, конечно, но и строго не накажут. Но не это привело адвоката в такое прекрасное расположение духа. Он был уверен, что Саушкин принял слова о Загоруйко всерьёз, и обязательно поделится с сослуживцами, а те — со следователем, который не отправит дело в суд, пока всё не выяснит. А поскольку Панов в этом деле защитником подозреваемого идёт, то все подробности узнает. Наум Миронович был уверен, что ушёл из уголовного розыска вовремя, но по прошлой работе скучал.