Глава 25.

22-е отделение милиции находилось в селе Всесвятском напротив Братского кладбища. Свистунов первым выпрыгнул из автомобиля, крикнул Травину, чтобы тот подождал, и побежал звонить Осипову. Появился Гриша через пятнадцать минут.

— Велено ждать, — сказал он, — группа выехала, скоро будет здесь, вместе поедем.

— Так там Маша может быть.

— Верно. Чёрт, ты представляешь, этот Брин даже в справочнике есть, Николай Леопольдович, по адресу прописан, сволочь, телефон собственный имеет. Ты прав, ждать нельзя, поедем, поглядим обстановку, а остальные подтянутся. Вот кто нам нужен. Полянский!

Из двери отделения показался человек в кожаной куртке на меху, повернул голову.

— Что?

— Мы на место, передай нашим, что наблюдать будем, сами не сунемся. Уяснил?

— Ага.

— Ну всё, едем, я адресок выдрал, — Свистунов помахал бумажкой, залез в машину, подождал, пока тронутся, — оружие есть?

Травин похлопал по куртке.

— Какое?

— Браунинг.

— Ох, Серёга, ты сегодня, считай, столько всего нарушил, что хоть сейчас бери и сажай в камеру. Не бойся, не выдам, только при наших не пали, а то отберут. У кладбища сворачивай налево, на Песочную, на развилке снова налево, — Свистунов водил пальцем по карте, — там указатель увидишь, пансионат «Ромашка», аккурат перед ним будет нужная улица. Оставляем на углу машину, и своим ходом, чтобы не заметили.

Травин кивнул, он внутренне Свистуновым восхищался. У Гриши везде были знакомые, взять хоть это отделение, на самой окраине, ну кто из центра будет знать, как здесь зовут агентов, а Свистунов знал, и они его знали. Или тот же Рохлин, в местном отделении милиции бандит известен, но по Москве таких полно, так нет же, Гриша и его знает хорошо.

Санитарный фургон проехал Песочную улицу, и углубился в Песчаные. Возле указателя «Пансионат 'Ромашка» Сергей затормозил, заглушил двигатель, и они со Свистуновым двинулись по переулку.

— Где-то здесь, семнадцатый участок, — Гриша вертел головой, — табличек нет, как они сами тут разбираются, сволочи. И спросить не у кого.

Людей и вправду не было видно, Травин хотел было зайти в первый попавшийся дом, но тут увидел очертания знакомого автомобиля. Штейр — именно такие Автопромторг купил в 1924-м для проката, и на Штейре разъезжал Кнопп.

— Это их машина.

— Откуда знаешь?

— Знаю, — твёрдо ответил Травин, — Кнопп её в гараже напрокат взял.

— Ты молодец, — Свистунов присвистнул, — прям как сыщик. Не тем ты делом, Серёга, занимаешься, к нам тебе надо, в сыск. Давай машину осмотрим, а дальше решим, что делать.

Двигатель у Штейра был холодный, но снегом машину не занесло, значит, сегодня ей уже пользовались. Сергей изложил свои соображения Грише, тот кивнул.

— Небось, в доме сидят, сволочи. Смотри, кто-то есть.

На крыльцо вышел мужчина в растянутом свитере, закурил, за поясом у него был заткнут пистолет. Свистунов достал свой, прицелился, убрал обратно.

— Рохля про троих говорил, похоже, это Харя, смотри, какой мордатый. Зуб даю, он тут не один, сторожит, значит, есть чего. Повезло нам, Серёга, и девушку твою освободим, и бандитов поймаем. Смотри, я звонил Осипову пятнадцать минут назад, до сюда от Гнездниковского меньше получаса будет, пока соберут группу, пока по машинам рассядутся, человек десять приедет. Нам двоим не управиться, даже если бандитов всего двое, начнём стрелять, порешат девку. Что скажешь?

— Надо ждать, — согласился Сергей.

Они сели за Штейр, Гриша достал папиросы, плюнул, засунул обратно в карман.

— Привычка, курить хочется, но нельзя, дым выдаст. Ага, вон, кажется, наши едут, гляди.

Травин приподнялся, в переулок заворачивал коричневый Форд. Он тоже остановился, оттуда вылезли четверо, побежали в их сторону. Сергей перевёл взгляд на дом, увидел, как из окна вылетает какой-то предмет, потянулся к карману, где лежал браунинг. И тут дом, казалось, разорвало на части, крыша приподнялась, окна брызнули стёклами в разные стороны, стены затряслись, пошли трещинами, а из окна, откуда что-то вылетело, взрывной волной выбросило две человеческие фигуры. На зрение Сергей не жаловался, и готов был поспорить — женские.

* * *

Одноэтажный кирпичный особняк с мезонином превратился в груду битого кирпича, обгоревших балок и рваного железа. На месте подвала образовалась воронка глубиной метра три и диаметром семь, дно которой представляло собой месиво из грунта, щебня и остатков фундамента.

Фасадная стена, выходившая на улицу, уцелела чудом, но лишь частично, правая половина обрушилась внутрь, левая стояла, покосившись, с огромной трещиной от цоколя до самой крыши, окна выбило вместе с рамами, вместо них зияли чёрные провалы, из которых тянуло едким дымом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, от чего к горлу подкатывал комок.

Боковые стены и задняя часть дома были уничтожены почти полностью. Кирпичная крошка, щепки, обломки штукатурки и фрагменты мебели разлетелись радиусом метров двадцать, усеяв снег серо-чёрным ковром. Крыша провалилась внутрь воронки, образовав хаотичный навес из стропил и кровельного железа, под которым что-то тлело.

Снег вокруг был покрыт слоем сажи, пыли и мелких осколков стекла, на снегу, на толстом одеяле сидела Капа, вцепившись в кружку с горячим чаем. Вокруг сновали люди с оружием, фотоаппаратами, собаками и просто так, голова гудела и раскалывалась, к ней подходили, задавали вопросы, записывали, сверкали вспышки, женщина не понимала, что происходит, ей хотелось забраться под одеяло с головой, закрыть глаза, и открыть на неделю раньше, когда всё казалось безоблачным и понятным. Капу не трогали, при любой попытке сдвинуть женщину с места, у неё начиналась истерика. Но сознание постепенно прояснялось, и наконец Маслова поняла, где находится.

— Маша, — вспомнила она, — товарищ, со мной была девушка, где она?

— Измайлова? — мужчина сидел рядом на корточках, перед этим он её спрашивал о чём-то, что именно, Капа не запомнила, — увезли её в больницу, всё будет в порядке. Можете ещё на несколько вопросов ответить?

— Нет, я хочу домой.

— Может быть, лучше в госпиталь?

— Домой, — она оглянулась, увидела знакомое лицо, — Серёжа, забери меня отсюда!

Травин поднял её на руки, поискал глазами Осипова, который тут командовал.

— Доставлю домой, и вернусь.

— Вези, — уполномоченный махнул рукой, — сам можешь не торопиться, после того, что она пережила, ей лучше с тобой побыть, но завтра, учти, придётся к нам приехать, обоим. Надо всё оформить как полагается.

От дома отделилась фигура, побежала к ним.

— Тела нашли, Николай Филиппович, кажись они, обгорели чуток, но вроде те самые.

— Ну всё, — Осипов бросил окурок на снег, — завтра как штык.

Сергей усадил Маслову в машину, забрался на водительское сиденье. Капа снова впала в прострацию, её и вправду нужно было отвезти домой, если не поможет — к доктору Зайцеву в психиатрическую. Автомобиль крутанул ведущими колёсами, выпустил клуб дыма, тронулся. Травин старался вести осторожнее.

Когда выехали на Петроградское шоссе, женщина внезапно вцепилась Сергею в запястье, и начала что-то говорить невнятно, приходилось рулить одной рукой. Капа бормотала, Травин успевал выхватить из её монолога отдельные слова, но постепенно начал понимать их все. Маслова рассказывала, как она нашла дом Кноппа, как её били и связали, как ей удалось освободиться.

— Погоди, — прервал её Травин, — что он сказал?

— Кто? — споткнулась Капа.

— Кнопп. Он сказал, что поделили на троих?

— Он сказал, поделили на три части.

Молодой человек задумался, взрыв дома в Соколе сам по себе выглядел бессмысленным. Сотрудников уголовного розыска он не зацепил, если нужно было убить пленниц, то проще сделать это ножом или ещё как-нибудь, а не взрывать примерно сорок кило тротила. Травин прибавил ходу, распугивая извозчиков гудками, пролетел Тверскую-Ямскую насквозь. На Тверской стояли трамваи, люди выходили из них, что-то оживлённо обсуждая, и всё пытались лезть под колёса, преграждая дорогу. Сергей кое-как доехал до Театральной, свернул налево, к Лубянской площади. Он не помнил, чтобы Осипов упоминал тротил, но брикет забрал Райнис, значит, можно было попытаться.

Возле здания ОГПУ Травин бросил автомобиль, вытащил Капу, и вместе с ней на руках побежал в подъезд. Вначале дежурный никак не мог понять, что от него хотят, когда Сергей упомянул взрыв и тротил, вызвал конвой, но всё-таки справился о Райнисе. Двое мужчин с револьверами встали возле Травина, и были готовы открыть огонь, когда появился человек в пенсне и пальто с меховым воротником.

— Ну что ещё, товарищ Травин? — Райнис был недоволен.

— Это срочно.

Уполномоченный заколебался, его перехватили в последнюю минуту, латыш уже собирался выезжать.

— Идёмте в машину, — распорядился он, — без неё нельзя?

— Нет. Я на автомобиле.

— Оставите здесь. Идём.

Они сели в чёрный Паккард, Капу усадили на задний диван, рядом с Травиным, Райнис сел впереди.

— Только быстро. Что у вас.

— Это Маслова, подружка Кноппа, которого сегодня взорвали в посёлке Сокол, она успела с ним поговорить перед его смертью, Кнопп сказал, что они поделили на три части. Я там был, в момент взрыва, подорвали примерно два-три пуда…

— Погоди, — Райнис повернулся к водителю, — Сёма, выйди погуляй.

Шофёр послушно вылез, захлопнув за собой дверь.

— Только что взорвали ГЭС-1, — уполномоченный стукнул кулаком по дивану, — там завалы, электричество отключено в центре, телефонная станция обесточена, у нас сейчас бардак случается. Значит, это был второй взрыв. Где будет третий, он не сказал? Вспоминай каждую деталь, это очень важно, вспоминай!

Капа покачала головой.

— Я так понимаю, — произнёс Травин, — первым они отвлекли уголовный розыск, вторым — вас. Значит, им нужно что-то очень ценное, и желательно, без помех.

* * *

Нащёкинский переулок — короткая улочка, соединяющая ещё два переулка, Сивцев Вражек и Гагаринский. До революции здесь располагались доходные дома, а теперь обитали многочисленные представители московской интеллигенции и различные конторы. Трёхэтажный дом под номером пять с революции стоял никем не занятый, там вёлся ремонт. Очень вяло и неторопливо. Парадный вход преграждала массивная дверь, которая никогда не открывалась, редкие гости заходили со двора, там дверь была поменьше, оббитая металлом.

Если бы посетитель всё же проник за неё, то обнаружил бы двух вооружённых людей, сидящих за столами друг напротив друга. Если один из них выходил, второй всегда оставался на месте. Охрана сменялась каждые двенадцать часов, постовые приезжали на трамвае, или приходили пешком, расписывались в журнале, и проводили обход.

Верхние этажи представляли собой печальное зрелище — полы местами были разобраны, со стен свисали клочки обоев, за десять лет советской власти отремонтировали только первый этаж, оборудовав там кабинеты. Очень редко здесь появлялся автомобиль, какой именно, местные жители не знали, потому как в машинах не разбирались. Оттуда вылезал человек, видимо, проверяющий, скрывался в здании, выходил иногда через несколько минут, а иногда через несколько часов.

На самом деле здание никто не собирался ремонтировать, основная ценность находилась в подвале. Здесь хранилась часть архива Особого делопроизводства Отдела генерал-квартирмейстера, проще говоря, военной разведки Российской империи.

Бандиты подъехали к зданию на повозке, Брин поглядывал на часы, гимнаст вертел в пальцах монету. Повозка встала на углу, круглоголовый вылез, попинал колесо, демонстративно выругался. Веня достал газету, развернул, будто в мороз вдруг решил почитать. Редкие прохожие на пролётку внимания не обращали, мало ли по каким делам тут стоят.

— Пора, — сказал Брин, — у нас двадцать минут.

Зеленин соскочил с повозки, бросился во двор, прилепил к двери брусок тротила, поджёг детонатор, и кинулся за угол. Внутри, постовой услышал шум, подошёл ко входу, приложил ухо к створке, прислушался. По инструкции он должен был тут же сообщить по телефонному аппарату, но линия не работала. Охранник погиб сразу, дверь разлетелась на куски, второго постового контузило, он тряс головой, стоя на коленях, револьвер валялся рядом. Веня выпустил ему в голову две пули, и побежал в подвал, Брин следовал за ним с тяжёлым рюкзаком.

Подвальную дверь тоже пришлось взрывать, она была ещё мощнее входной, от грохота закладывало уши, недовольные жильцы соседних домов выглядывали из окон — наверняка за заброшенное здание взялись серьёзно, и рушили перекрытия.

За подвальной дверью скрывались несколько рядов книжных шкафов, которые были заполнены серыми картонными папками. Часть шкафов была пронумерована цифрами, обозначавшими годы, часть — буквами алфавита, от первой до последней.

— Берём с двенадцатого по восемнадцатый, — распорядился Брин.

— Велено было с десятого.

— Если успеем.

Папок было много, два террориста бегали от подвала к повозке не меньше пятнадцати минут, прежде чем очистили три нужных шкафа, за это время погибших охранников никто не хватился. Десятый год остался в шкафу, одиннадцатый был опустошён наполовину, Брин решил не рисковать, и не ждать, когда к постовым подтянется подкрепление. Он заложил в подвале взрывчатку, Зеленин обильно полил из канистры керосином вокруг, швырнул жестяную ёмкость в угол, поджёг детонатор.

Меньше чем через минуту повозка тронулась, свернула на Гагаринский, и растворилась в московских улочках. А ещё через несколько минут раздался сильный взрыв, которого дом номер пять уже не пережил.

* * *

Емельянов держал в руках отчёт судмедэксперта. Во взорванном доме нашли пять тел — три в самом доме, и два в сенях, все они обгорели, и определить, кто из них Зеленин, кто Кнопп, а кто Брин, не было возможности. На первый взгляд, бандиты были мертвы, но уж как-то слишком просто, да и зачем им было себя взрывать. Разве что тротил сам бабахнул, только, как утверждали криминалисты и личный опыт Емельянова, такое случалось очень редко. Скорее всего, имела место инсценировка, а лихая троица скрылась в неизвестном направлении. В кабинет заглянул Островский.

— Можно, Василий Васильевич?

— Проходите, Аркадий Борисович.

— Я не один, вот, знакомьтесь, товарищ Травин, который нам помощь оказал.

Начальник МУРа внимательно посмотрел на гостя. Некоторое время назад он посчитал, что фамилия, имя и даже отчество — всего лишь совпадение, и очень на это надеялся, но одного взгляда хватило, чтобы надежды испарились. Перед ним стоял Серёжа Травин, сын штабс-капитана Травина, с которым унтер-офицер Емельянов служил в одном авиаотряде.

Травин тоже Емельянова узнал, подтверждением этому был сильнейший приступ мигрени, который вырывал из забытья обрывки прошлых событий и воспоминаний.

— Что с вами, Сергей Олегович? — Островский обеспокоенно посмотрел на молодого человека.

— Контузия, бывает такое, в голове стреляет. Прошло всё уже.

— Ну и славно. Так вот, Василий Васильевич, Сергей Олегович считает, что у нас, то есть у вас, крыса завелась, и я этому верю.

Начальник МУРа покачал головой.

— Излагайте.

— Пусть лучше товарищ Травин расскажет, его умозаключения.

По мере того, как Травин говорил, Емельянов мрачнел всё сильнее. Он закурил, взял ещё раз отчёт медэксперта, перевернул сначала отпечатанной стороной, потом пустой.

— Предположим, — наконец сказал он, — факты есть, и соответствующие, но чернить товарища попусту я не позволю. Если есть сомнения, перепроверить нужно всё тщательно.

Сергей кашлянул.

— Соображения у него есть, — подсказал Островский, — предлагает сделать вид, будто Кнопп выжил, и сейчас в больничке. Только пока без сознания, слишком много крови потерял.

— И что?

— Если я прав, — Травин положил кулаки на колени, — то он пошлёт кого-нибудь разобраться. Не явится никто, значит, ошибся, зря честного человека порочу.

— А как он узнает?

— Это я обеспечу, — Сергей улыбнулся.

— А если не сработает, — добавил Островский, — придётся вам, Василий Васильевич, или мне, слух пустить, мол, взяли чекисты гражданина Кноппа под особую охрану, потому как он исключительно важный свидетель. Хуже не будет, в крайнем случае помрёт снова Кнопп, и всё, спишем на излишнюю мнительность товарища Травина. Ну а если получится, тут уж, считай, два дела сделано.

— Хорошо, — начальник МУРа хлопнул ладонью по столу, — доказательства шаткие, однако проверить нужно. Так и поступим, я понимаю, что товарищи из ОГПУ в курсе?

Островский кивнул.

— Только что оттуда, — сказал он.

* * *

Больного перевели из Боткинской больницы, и положили в отдельную палату в глухом конце коридора, с забранным решёткой окном. Пускали к нему исключительно доктора Раппопорта и дежурную медицинскую сестру. Первого пациента Евгений Семёнович забраковал, сказал, что выглядит ненатурально для умирающего, и рана слишком свежая, из Ленинграда поездом привезли другого сотрудника, после колотого ранения, тот по жизни был тощим и бледным, потеря крови усиливала эффект. Телосложением он походил на Кноппа, лицом совершенно не был похож, чекисту нацепили на нос массивные очки, в которых тот ничего не видел, и приказали лежать и стонать.

Рядом с палатой дежурил круглосуточный пост из двух бойцов, ещё один боец постоянно находился в палате, даже во время осмотров.

— Эта та сволочь, что электростанцию подорвала, — поделился Раппопорт с Кругликовой, — на ладан дышит, ему бы помереть, но не дают, приказали, чтобы вытащил его, хотят допросить. Только вы уж, Варвара Алексеевна, никому ни слова.

К вечеру о том, что умирающий бандит лежит в Шереметьевской больнице, знал весь персонал. Однако ни в эту ночь, ни в следующую, никто за лже-Кноппом не заявился. Емельянов упомянул о преступнике на совещании вскользь, подчеркнув, что допросить его не выйдет, потому что этим займутся сотрудники ОГПУ. С каждым днём Василий Васильевич всё меньше верил в успех операции, и Островскому об этом прямо говорил.

Однако Травин был уверен, что за Кноппом обязательно придут, особенно после того, как боец доложил по телефонному аппарату, что тот приходит в сознание. И что придут днём. Он сам именно так бы и сделал — постовые сменялись регулярно, раз в шесть часов, были свежими и бодрыми, ночное время никаких преимуществ не давало. Зато днём легко можно смешаться с персоналом, нападения обычно в это время не ждут, почему-то считают, что тёмные личности орудуют исключительно в темноте.

Как только лже-Кнопп пошёл на поправку, медсестру к нему больше не пускали, постовой сам забирал еду и лекарства, Раппопорт, и тот мог видеть пациента только два раза в сутки, в определённое время.

В час дня старшему поста поступил вызов из ОГПУ, его предупредили, что уполномоченный Бронштейн Семён Евсеевич появится в течение часа.

— Проследите, чтобы находился у подследственного не больше двадцати минут, постовой в палате должен находиться там же всё это время, — сказал строгий голос.

Инструкции не расходились с тем, что говорили постовым. Следователь, лысый мужчина с усами щёточкой, в очках и в цивильной одежде, появился без пяти минут два, предъявил удостоверение сперва на посту при входе, затем — возле палаты.

— Уполномоченный Бронштейн, — по слогам прочитал постовой.

— Внутри дежурит сотрудник?

— Да.

— Проследите, чтобы нас никто не беспокоил.

Бронштейн закрыл за собой дверь, махнул рукой дежурному внутри палаты, молодому красноармейцу высокого роста с подвязанной щекой, и уселся на стул перед раненым, положил папку перед собой.

— Гражданин Кнопп, вы меня слышите?

— Не слышит, помер он давно, — раздался голос сзади.

Следователь соскользнул со стула, выдёргивая из-под полы револьвер, папка упала на пол, раскрылась, из неё выкатился шприц. Лже-раненый вытащил руку из-под простыни, нацелился на гостя, красноармеец возле двери делал то же самое.

— Сдавайтесь, гражданин Брин.

Брин тяжело дышал, переводя взгляд с одного вооружённого человека на другого. То, что ему крышка, он понял сразу, лже-Кнопп держал пистолет в руке умело и слишком крепко для умирающего, второй тоже целился вполне профессионально, если он, Брин, сдастся, то его всё равно расстреляют, скорее рано, чем поздно, а если сейчас начнёт перестрелку, то в лучшем случае заберёт с собой только одного. И он был готов это сделать, но вдруг кто-то схватил его за ноги, дёрнул под кровать, и поймал шею в захват. Брин дёрнулся, выстрелил в никуда, и через несколько секунд затих.

— В руку попал, сволочь, — удивлённо сказал постовой, разглядывая пробитый рукав, — чёрт, больно. Вы, товарищ, не перестарались, живой он?

— Живой, — Травин вылез из-под кровати вместе с Брином, — очухается через пять минут, давайте-ка его в одеяло запеленаем. Как младенца.

На допросе Брин не молчал, рассказывал о своих преступлениях с удовольствием, смакуя каждую подробность. Однако кто такой Аспид, говорить решительно отказывался. И только когда перед ним положили фотографию, кивнул.

К главарю шайки выехала группа захвата, но комната, где тот жил, была пуста, вещи все висели на своих местах, а на тумбочке лежал портсигар, точно такой же, как Травин описывал. Островский взял его, раскрыл, прочитал дарственную надпись.

«Иосифу Демьяновичу Аспелину от сослуживцев в день ангела.»

— Аспелин Иосиф Демьянович. Аспид, — прочитал помощник прокурора, достал из портсигара записку, спрятал в карман.

Сообщницу Свистунова-Аспелина на телефонной станции арестовали в тот же день, женщина тут же созналась. Она соединяла Свистунова с нужными людьми, в том числе с Брином, следила, чтобы в журнале звонков не появилось лишних записей, выходила на работу в нужную смену. С неё Свистунов взял заявление о сотрудничестве с уголовным розыском, у мужчины было удостоверение, он оформил её как секретного сотрудника и платил семьдесят рублей в месяц. Этого было достаточно, чтобы телефонистка не задавала лишних вопросов и исполняла всё, что от неё требовали.

Зеленина-Краузе схватили в Тифлисе. Он отстреливался, получил пулю в грудь, и умер через час от потери крови.

Тело настоящего Григория Михайловича Свистунова, комроты 10-го полка Туркестанского фронта, так и не нашли.