Эпилог.

Март 1926

Наум Миронович Панов любил театры, но на этот раз он изменил себе, и посетил цирк, точнее, цирковой буфет. Отзвенел звонок, зрители устремились в зал, на манеже кувыркались акробаты и расхаживал клоун. Адвокат остался в буфете практически один. Молоденькая буфетчица пересчитывала деньги, сидя на табурете.

— Здравствуйте, — Панов подошёл к ней, — мы можем поговорить?

— Простите, не сейчас, я собьюсь, — буфетчица улыбнулась, и снова начала отсчитывать бумажки.

Адвокат терпеливо ждал.

— Вы ведь Екатерина Соломина? — спросил он, — я защитник губсуда по уголовным делам Панов Наум Миронович.

— И что вам нужно?

— Как что, — Панов терпеливо повторил, — я защитник губсуда по уголовным делам. Защищаю подозреваемых в кражах, убийствах и прочем.

— Очень приятно, — буфетчица привстала, сделала подобие книксена, — только не пойму, я тут при чём.

Панов вздохнул, засунул руку в карман, вытащил перстень с красным камнем, положил на прилавок, прикрыл тут же визитной карточкой. Буфетчица смертельно побледнела.

— Гражданин Загоруйко, которого вы зарезали, был так себе человечишко, — сказал он, — жульничал, подличал, воровал, скупал вещи у бедняг за бесценок. Вот этот перстень, что лежит, принадлежал Аркадию Петровичу Кострову, вашему, если не ошибаюсь, деду. Занятная вещица, с внутренней стороны герб изображён, и клеймо ювелира, я, знаете ли, по роду деятельности многих в Москве знал и знаю, Гольцманы, к счастью, из России не уехали, Семён Нахманович и сейчас лавку держит, а папаша его, Нахман Гиршевич, старичок уже, но своё творение признал.

— Как вы узнали? — буфетчица сидела на табурете прямо, однако плечи её поникли.

— Это, барышня, было нетрудно. Юноша, который Загоруйко нашёл, Боря Измайлов, явно кого-то выгораживал. Сперва я подумал, что сестру, но в это время её в цирке не было. Зато были вы, вы ведь его подкармливали, относились хорошо, дети это очень ценят. Они как собачки, не предадут. Ну а остальное совсем пустяки, узнать, кто у Аркадия Петровича в Москве остался во время голода, выяснить про вашу маман, Анну Георгиевну, которую убили бандиты, и про вас. Фамилию изменить, милая моя, это ещё полдела, биографию подчистить куда сложнее.

— Маму не бандиты убили, а он, Кощей, — прошептала Катя.

— Нет, увы, он тут совершенно не при чём. Кольцо наверняка было платежом за продукты, инициалы старику понравились, с его именем совпадали, вот, наверное, и оставил себе. Вы его увидали, подумали, что убийца — он, и решили отомстить. Только зря, убили вашу маман бандиты, на это есть протокол в милиции, со свидетельством.

— И что мне делать теперь? Вы меня арестуете?

— Я? — Панов усмехнулся, — нет. Я — защитник, если вдруг решите с добровольным признанием заявиться, буду вас защищать, тут, на карточке, мой адрес и телефон. Ну а не захотите, дело ваше. Перстень я вернул, дело раскрыл, на этом откланиваюсь. Прощайте.

* * *

Меркулов не любил свой кабинет. Тот выходил окнами на соседнее здание, и Александру Игнатьевичу казалось, что за ним постоянно кто-то подглядывает. Приходилось задёргивать тяжёлые шторы и включать электрическое освещение, от которого лица казались ненатурально-бледными. Настольная лампа под зелёным абажуром светилась мягче, Меркулов посмотрел на часы — он ждал посетителя.

Пока того не было, он достал папку из ящика стола, раскрыл, пододвинул к себе клочок бумаги. Его нашёл Островский, помощник прокурора и бывший следователь, в квартире предателя из МУРа, вот только послание было адресовано не уголовному розыску, а ему, Меркулову.

И теперь, вот уже месяц, Александр Игнатьевич его перечитывал.

'Господину Меркулову.

Уважаемый Александр Игнатьевич, рад сообщить, что материалы, которые вы считаете утерянными, уже на пути в Потсдам. Какие именно, вам ещё предстоит разгадать, но примите мою благодарность — сохранность их безупречна.

Искренне и навсегда ваш, Юрген фон Белов'

Самого фон Белова в Москве в это время быть не могло, значит, с Аспидом поддерживал связи кто-то из германского посольства. Посольскую почту обыскивали, посылки проверяли, однако ничего похожего на утерянные бумаги не нашли.

— Сволочь, — прошипел Меркулов, — играет со мной. Ну ничего, мы ещё сочтёмся.

Потерянные документы были бесценны — личные дела сотрудников разведуправления Генерального штаба, особенно тех, кто ещё колебался, чью сторону принять, белоэмигрантскую или советскую. Все они, эти люди, были отлично подготовленными профессионалами, но Меркулов больше беспокоился о другой части архива, где содержались материалы о контрразведывательных операциях империи, и о первых шагах советской разведки. Если часть из них действительно попала немцам, в будущем, не сейчас, это могло вызвать катастрофу. Может быть, даже, ещё одну мировую войну.

— К вам товарищ Емельянов, — в двери показалась голова помощника.

— Давай. Здравствуйте, Василий Васильевич, спасибо, что нашли время приехать, — Меркулов встал, крепко пожал гостю руку.

Емельянов криво улыбнулся, текст приглашения был недвусмысленным, и время там было поставлено конкретное.

— Чем обязан? — спросил он, усаживаясь на стул.

— Некоторое время назад в уголовный розыск зачислили нового сотрудника, Травина Сергея Олеговича, по которому вы прислали докладную записку. В ней вы пишете, что Травин Сергей Олегович может быть сыном штабс-капитана Травина из того же авиаотряда, в котором вы служили в 1916-м, так?

— Да, — по лицу начальника МУРа было видно, что этот разговор ему неприятен.

— Человек дворянского происхождения не всегда враг, вот к примеру, я, ведь не враг советской власти, даже наоборот, — продолжал Меркулов, — но ведь вы не по этому прислали записку, а потому, что товарищ Травин выдаёт себя за сына крестьянина из Сальмисского уезда Выборгской губернии. Верно?

Емельянов покачал головой.

— Я всего лишь выразил сомнение. Десять лет прошло, мог и ошибаться.

— Похвально, Василий Васильевич, что вы проявляете бдительность. Я вот вас почему вызвал, мы проверили все материалы, опросили свидетелей, и да, действительно, вы ошиблись. Сергей Олегович Травин именно тот, за кого себя выдаёт, из крестьянских детей, поэтому можете не волноваться, всё это есть в его личном деле. Думаю, вопросов больше не осталось?

— Нет, — начальник МУРа поднялся, улыбнулся, — извините, спешу.

— Не задерживаю, — Меркулов выпроводил гостя, вернулся за стол, открыл ещё одну папку.

Здесь лежали протоколы опроса свидетелей из Сальмисского уезда, который теперь был частью другого государства. Переехавшие в СССР крестьяне делились воспоминаниями о мальчике Сергее Травине, закончившем реальное училище, тут же лежали два свидетельства преподавателей.

— Липа, но качественная, — особоуполномоченный усмехнулся.

Горько, радоваться особо было нечему. Всю вину за взрывы свалили на него, так что предстояло поменять место работы. Место, но не характер.

* * *

Несколько дней назад Сергей пришёл к Вере, чтобы похвастаться новой работой — его приняли агентом третьего разряда в уголовный розыск, и сразу зачислили в группу Осипова. Часы показывали четыре, наверняка девушка была занята своими делами. Однако дверь открылась.

На пороге сидел человек. Не на самом пороге, а в инвалидном кресле, молодой парень, которого Сергей уже однажды видел, когда тащил в машину скорой помощи. Через открытую дверь был виден стол, с бутылкой, наполовину пустой, и закуской.

— Вам что нужно? — парень видимо, ждал кого-то другого, — погодите-ка, ваше лицо мне знакомо, Сергей, так ведь? На нашей первой встрече вообще не соображал ничего, в больничке мне вас показали. Веры сейчас нет дома, вы ведь к ней?

Последний вопрос он произнёс с раздражением.

— Ага, — сказал Травин, особого сочувствия к инвалиду он не испытывал.

Румянцев свалился с балкона четвёртого этажа, и не соображал после ничего не только из-за травмы, а потому, что был в стельку пьяным. Сергей отлично помнил запах перегара, заполнивший карету скорой, от него морщились и доктор Кругликова, и фельдшер Людочка, а Румянцев хватал девушку за руки и требовал любви, благо ударился он не головой, а спиной, и снег смягчил падение.

— Здесь теперь живу, — Николай небрежно махнул рукой, — а вы, собственно, товарищ, с чего это к моей невесте подкатываете? Слухами земля полнится, так сказать.

— У нас любовь, — спокойно сказал Травин.

— Любовь, — протянул инвалид, — иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а не то…

— Ногами меня до смерти забьёшь?

Румянцев зарычал от злости, но тут в коридоре появилась Вера, и он тут же усилием воли вернул лицу спокойное выражение.

— Верочка, ты вернулась, как хорошо, а мы с товарищем беседуем о моём здоровье. Имени вашего не помню, гражданин.

Вера беспомощно смотрела на Румянцева, видно было, что внутри девушки идёт борьба, которую она проигрывает. Травин решил ей помочь.

— Что он здесь делает?

— Что я здесь делаю? — возмутился Николай.

— Заткнись.

— Ему некуда было деваться, — спотыкаясь на каждом слове, сказала Вера, — врачи сказали, нужен постоянный уход, и вот я его забрала. Точнее, впустила.

— Не щенок, чтобы забирать. Сюда он как поднялся?

— Извозчик принёс с дворником.

— К тебе переехать, это его идея?

Девушка неуверенно кивнула. Румянцев побагровел.

— Шлюха, — зашипел он, — любовничка привела, стоило мне чуть не помереть, сразу к другому в кровать.

Взгляд Веры стал другим, жёстким.

— Над беспомощным любой может изгаляться, — Румянцев понял, что переборщил, тут же сменил тон, — давайте, выкиньте меня на улицу, пусть поползу и замёрзну в сугробе.

Травин внимательно наблюдал за женихом-инвалидом, когда Коля волновался, его бёдра напрягались, а пальцы ног чуть поджались. Можно было долбануть по колену, стащить за шиворот с коляски и заставить бегать по коридору, но тогда бы в глазах Веры он наверняка выглядел садистом.

— Мне доктор Раппопорт, который тебя лечил, сказал, на поправку идёшь, восстанавливается всё, — с непрошибаемой уверенностью заявил Сергей, — чего тут комедию ломаешь? По палате, значит, носился, а тут безногого корчишь, нехорошо.

По глазам Румянцева молодой человек увидел, что угадал. И Вера это поняла.

— Ничего я не носился, хожу с трудом, ноги отказывают, — Коля решил, что немного правды не повредит, — и вообще, почему вы лезете в нашу личную жизнь, кто вам такое право дал!

— Потому что, — Травин присел перед ним на корточки, и даже так его голова возвышалась над Николаем, — у нас тоже личная жизнь. Ты свои слабости как оправдание не выставляй, на жалость не дави. В войну и руки людям отрывало, и ноги, лечились, кто мог, шли дальше в бой, или другим каким делом занимались, но нюни не распускали, если помощь какая нужна, в стороне не останемся, но и делать за тебя никто ничего не станет, слуги, они в семнадцатом кончились. Ясно?

Он поднялся, похлопал Румянцева по плечу.

— Куда тебя отвезти, туда же, где забирали? Я помню, мама там у тебя живёт и сестра, небось, беспокоятся.

Николай молчал, пока Вера собирала его вещи, пока Травин помогал спуститься вниз, и только когда коляску погрузили на извозчика рядом с лже-инвалидом, прошипел, глядя с ненавистью:

— Сочтёмся мы с тобой, гад, ох сочтёмся.

Нескольких дней хватило, чтобы произошедшее не забылось, но основательно поблекло, Вера почти не вспоминала бывшего жениха, более того, настрого запретила о нём говорить.

Фотограф суетился вокруг пары, усевшейся на скамью. Мужчина был высоким и широкоплечим, девушка — выше среднего роста, с прекрасными глазами, которые фотограф собирался подчеркнуть. Молодые люди были счастливы, и смотрели друг на друга влюблённым взглядом. И этот взгляд, по мнению работника фотокамеры, должен обязательно присутствовать на снимке.

Травин был с ним согласен. Он наконец нашёл себе работу по душе, и девушку по сердцу, сквозь облака светило весеннее солнце, растапливая снег на мостовой. Шёл 1926-й год, жизнь казалась безоблачной и прекрасной, и Сергей был уверен, что так будет всегда.

Конец седьмой книги.