Глава 24.

Капа очнулась от звука падающих капель воды. Подтекал рукомойник, но она буквально чувствовала, как крохотный шарик отделяется от одной поверхности, и с силой ударяет о другую, где-то в районе виска. Голова болела, левый глаз заплыл и не открывался, перед правым плавали чёрные хлопья. Женщина лежала на полу на боку, подогнув ногу, правая рука затекла, и не чувствовалась. Она попыталась поднять левую, но не смогла — руки крепко связали за спиной. Капа кое-как села, помогая себе ногами, подползла к стене и оперлась на неё.

Маслову оставили на кухне одну, Кноппа, наверное, или прикончили, или увели. Значит, адвокат был прав, Машку похитили, может, она мёртвая где валяется, и с ней, Капой, сделают то же самое. Женщине стало очень страшно, богатым воображением она не обладала, но холод лезвия на шее почувствовала, как наяву.

Хлопнула дверь, видимо, кто-то ещё пришёл прямо в ловушку. Она прислушалась. Нет, ушёл — не было слышно звука шагов. Капа постаралась привести мысли в порядок. Огляделась.

Кухня была большой, где-то пять или шесть шагов по каждой стороне, в углу стоял рукомойник, рядом — шкаф с кастрюлями и сковородами, целую стену занимала печь, с металлической плитой. Внутри потрескивали дрова, от кирпичей несло жаром и запахом дёгтя, на небольшой низкой поленнице лежал топорик. Надо было встать, сделать несколько шагов, повернуться, постараться поднять руки, взять топор и положить его на пол, потом сесть, и постараться распилить верёвки. В фильме «Знак Зорро» с Дугласом Фербенксом и Ритой де ла Мотт, главная героиня примерно так и поступила, только вместо топора у неё был огромный нож. Капа поджала под себя ноги, попыталась встать, и тут же упала — пол ходил ходуном.

Тогда она легла на спину, и начала толкаться ногами, пятки скользили, она извивалась, помогая себе. Несколько метров до поленницы женщина преодолела за 10 минут, часто останавливаясь и отдыхая. Наконец голова упёрлась в дрова. Оставалось совсем немного, извернуться, и забрать топор. Руки не слушались, голова кружилась, Капу вырвало, но она упорно пыталась добраться до верха поленницы. Безуспешно. В голову пришла новая идея, теперь Маслова прислонялась к дровнице, цепляла пальцами кусок дерева, и а потом падала. Пальцы соскальзывали, обдирались в кровь, но поленья лежали плотно, цепляясь друг за друга, и не желали друг с другом расставаться.

В отчаянии женщина переползла поближе к печи, упёрлась спиной в торец дровницы, и поднялась вместе с одним краем. Пол качался чуть меньше, её всё равно бросило вниз, прямо на рассыпанные дрова. И на топор, который теперь лежал внизу. Капа ногами пододвинула одно полено к другому, взяла топорик в зубы, и аккуратно положила между ними. Потом повернулась спиной, и из последних сил начала водить верёвкой по лезвию.

Снова хлопнула дверь, послышались шаги, они почти добрались до кухни, но стихли, послышался скрип, щёлкнула собачка в замке. Капа ожесточённо двигала руками, топорик болтало, лезвие задевало кожу, гладило верёвку, а не резало, но постепенно дело продвигалась. Она почувствовала, как узел чуть ослаб.

Танцовщице казалось, что прошла неделя, а то и месяц, прежде чем верёвка наконец упала с кистей. Женщина начала тщательно растирать ладони, поднимаясь от них вверх, к предплечьям и плечам, чтобы вернуть чувствительность. Придерживаясь за стену, поднялась, налила из рукомойника стакан воды, жадно выпила, осторожно наклонилась, подняла топорик. И обнаружила, что на соседнем столе лежат ножи, их с пола видно не было. Капа сжала зубы, с топором она провозилась, наверное, час, а то и больше, ножом бы разрезала верёвки враз, только теперь об этом думать было поздно. Она бросила тяжёлый топорик, взяла нож, подумала, забрала ещё один. Если бы Маслова себя сейчас увидела в зеркале, то не узнала, на кухне стояла окровавленная, в синяках, взлохмаченная женщина с лезвиями в руках, очень решительная и очень злая. А ещё очень слабая. Каждый шаг давался с колоссальным трудом, она шла босиком, как была, тяжело переставляя ноги, и старалась не выронить оружие.

За дверью спальни, где скрылся незнакомец, раздавался храп. Можно было пойти, и прикончить его, но Маслова не была уверена, что у неё получится даже ткнуть ножом, не то, что насмерть зарезать. И она пошла дальше. Широкий коридор, как она помнила, вёл в сени, Капа почти дошла до двери, когда услышала приглушённые голоса. Разговаривали снаружи.

— И тогда я взял, и повалил её на кровать, — говорил один, голос Капе был незнаком, — визжит, гадина, сопротивляется, только куда ей против меня, задрал платье, ноги тощие, не на что смотреть, а меня как бес обуял, и этим прельстился.

— Сказки сочиняешь, — отозвался другой, тоже незнакомый, — повалил, скажешь тоже. Помню я тот случай, взяли хорошую добычу, только девки у хозяина не было, не бреши.

— Вот те крест.

Что ответил второй, Капа не расслышала. Этот путь был перекрыт, навряд ли она сможет что-то сделать против двух мужчин. Маслова повернулась, пошла обратно. Коридор уходил дальше кухни, там виднелась ещё одна дверь.

Женщина надеялась, что за ней скрывается ещё один выход, но когда толкнула створку, оказалась в небольшой кладовой. Здесь лежали какие-то вещи, на полу высилась куча тряпья.

А на ней лежал Кнопп.

Капа выставила нож, от волнения голова снова закружилась, она упала на колени, на четвереньках подползла к Стасику. Тот повернул голову на шум, растянул отбитые губы в улыбке.

— Капочка, — невнятно сказал он, — ты жива. Какое счастье. Беги отсюда.

— Это ты меня заманил, сволочь, — тоже едва ворочая языком, произнесла Капа.

— Да, прости меня, — Кнопп приподнял голову, — я не хотел, я не знал, что так обернётся, это всё Брин, ты должна бежать, он убьёт тебя.

Слова давались Кноппу с невероятным трудом, после каждой фразы он замолкал, пытался отдышаться.

— Мне конец, — думая о чём-то своём, прошепелявил газетчик, — они ждут, что скажет Аспид, а я знаю, он скажет меня прикончить. Дай руку.

Капа неуверенно протянула ладонь, Кнопп вцепился в неё, словно клещами. Теперь он говорил быстро, проглатывая окончания.

— Если выберешься, запомни, они разделили на три части. Не послушали меня, они в меня не верили, а я всё делал для них. Хотели дружка твоего заставить, он же сильный, здоровый, а он взял и не пришёл. Не пришёл, сволочь, из-за него меня убьют. Ненавижу. И тебя ненавижу. Я выживу, посмотрю, как ты сдохнешь, тварь, всё из-за вас, на куски порежут. Эй, она здесь.

Крик вышел слабым, чуть сильнее шёпота, Стасик закашлялся, Капа вытянула руку вперёд и ткнула его в шею. Стасик дёрнулся и затих, нож остался в ране, оттуда потекла кровь, Капа машинально сунула второй нож в рукав, словно платок. Она стала убийцей, лишила человека жизни, и что самое страшное, не чувствовала ни вины, ни сожаления. Только холодную пустоту внутри.

* * *

Старушка принесла большую жестяную миску с пшённой кашей, политой постным маслом, плетёнку с кусками хлеба, поставила на стол три тарелки. Каша чуть подгорела и пахла дымом.

— Ешьте, гости дорогие, — Рохля уселся на скамью, упёр руки в бока.

Свистунов повертел ложку, отложил в сторону.

— Благодарствую, гражданин Рохлин, но мы по делу.

— Ну как знаешь.

Травин пододвинул к себе тарелку, навалил каши с горкой, со всей этой беготнёй жрать хотелось до боли в желудке. Каша была горячей, масла не пожалели, подгоревшие куски он тоже проглатывал, доводилось есть и похуже, вытер хлебом тарелку начисто. Рохлин внимательно на него смотрел, не торопил, Свистунов только плечами пожал.

— Чего хотел? — Рохля повернулся к Грише.

Тот достал фотографию Кноппа и компании, пододвинул бандиту.

— Вот их ищем.

— Ну и ищите, я тут при чём, — Рохля отодвинул от себя карточку.

— Дурака не валяй, — Гриша придвинул её обратно, — дело серьёзное, не станешь помогать, я тебя арестую. И мамашу твою за соучастие, а за какое именно, найду, вон хоть револьвер у тебя лежит на печке.

— Нет там ничего, — мрачно сказал Рохля.

— Будет. Ты пойми, Степан Герасимович, всё и взаправду серьёзно. Эта троица милиционера убила, девушку похитила, и ты этих мразей знаешь. Вот этот, — Свистунов ткнул пальцем в Кноппа, — с Моней Кривым яшкался, а Моня без тебя бы и шагу не сделал. Или ты уже в районе этом не авторитетная личность.

— Девку, говоришь, украли? — бандит помрачнел, — знать ничего не знаю. У меня её нет.

Травин достал фотокарточку с Машей, показал Рохлину.

— На привязи держат, как собаку.

— И что ты с ними сделаешь? — усмехнулся Рохля.

— То же, что и с Лукой. Боишься, что мстить тебе станут? Если я их первым найду, уже некому будет.

Бандит посмотрел на Свистунова, тот снова пожал плечами, мол, да, такой тут товарищ сурьёзный.

— Ладно, — Рохля положил ладони на стол, каждая была размером как тарелка, — хочешь узнать, на руках меня побори. Сдюжишь, я тебе выложу всё, как на духу, нет, проваливайте отсель.

— А давай, — Сергей усмехнулся, — только по правилам будем бороться, правую руку цепляем ладонями, пальцы не перекрывать, локоть от стола не отрывать, за кисть не хватать, ладонь и локоть левой руки должны лежать на столе, задница — на своём месте, подниматься нельзя, работаем только рукой. Пойдёт?

— Мудрёно больно, но как скажешь, — Рохлин положил левую руку на стол, а правую согнул и поставил на локоть.

Сергей внимательно посмотрел на соперника. Трицепс у Рохли был, пожалуй, побольше, видно, что старик таскал тяжести, а вот кисть выглядела слабовато. Армрестлинг основывался на трёх техниках, можно было сделать перехват пальцами, выводя руку соперника в неудобное положение и действуя потом как рычагом, можно резко и мощно толкнуть вниз, тут трицепс играет ключевую роль. Третья техника называлась «крюк», со старта кисть противника сворачивалась, или, по правильному, супинировалась. Вариантов крюка было несколько, но все они сводились к работе бицепса и боковой связки, и отлично действовали против соперника, который с «крюком» знаком не был. Судя по тому, как бандит поставил руку, он именно на трицепс и надеялся, при таком объёме мышцы Рохля, наверное, клал других в первую же секунду.

Противники встретились в захвате, мозолистые пальцы сомкнулись вокруг ладони Травина, как стальные тиски, Сергей, наоборот, пальцы расслабил немного, излишнее напряжение только мешало, плечо он вывел вперёд, прижав к корпусу, и ногу вытянул под столом, уперев в ножку.

— Готов?

Травин кивнул.

— Начали!

Как он и ожидал, Рохля собирался давить трицепсом и корпусом, чуть приподнялся, сочетание веса тела и силы трицепса давали мощный импульс. С ним собирались покончить сразу, в одно касание. Как только Травин почувствовал давление, сразу начал вкручивать кисть Рохли вовнутрь, поднимая плечи ещё выше. Травин знал свои сильные стороны, он, в отличие от Рохли, был развит гармонично, все его мышцы действовали скоординировано, заставляя противника впустую напрягаться. Тот сопротивлялся, грубая сила тоже кое-что значила, но техника победила.

— Вот как-то так, — Сергею потребовалось несколько секунд, чтобы уложить Рохлю.

Тот смотрел ошарашенно на свою руку, на противника, потом хлопнул ладонью по столу.

— А ну ещё раз.

Сергей уложил его снова, на этот раз ещё быстрее, соперник думал, что разгадал приём, но этим только помог, давил совсем не туда, куда нужно. Рохля озадаченно помотал головой, потом решительно кивнул.

— Мать, водки неси.

— Я не пью, — предупредил Травин.

— Зато я пью.

Старуха принесла бутылку с мутной жидкостью, гранёный стакан, Рохля налил его до краёв, выпил одним махом, вытер рот рукавом.

— Давай свою карточку, легавый, покажу, — он ткнул в Кноппа, — этот хмырь с Моней водился, как ты и сказал, ребятки его один раз пощипали, чистый фраер. Моня, дуралей, уши развесил, погнался за маскарадами, на том и погорел. Где хмырь обитает, не знаю, видел его всего раз, несурьёзный человек. А вот этот, в центре, внушительнее будет, Жоха пытался его подначить, потом в больничке валялся, слыхал я, раньше барыг щипал, да что-то там не сладилось у него, перекинулся на гоп-стоп.

— А этот? — Свистунов ткнул в круглоголового.

— Знать не знаю.

— Что, так его боишься, что даже слово не держишь? — усмехнулся Травин.

Бандит тяжело вздохнул.

— Он из пришлых, клички нет, как и у этих, откуда появился, не ведаю, разве что Моня знал, он его очень боялся. Я своими глазами не видел, но был тут хоровод с Ванькой Лешим, и схлестнулись они, так нет больше Лешего. А троих из хоровода он себе забрал, Харю, Панаса и Гуся, мокрушники как один, отца родного зарежут за целковый. Так Гусь болтал, что фамилие ейное Брин, живёт как буржуй, хаза есть густая, кругом, понимаешь, интеллигенция жирует, на Песчаных улицах. А ещё болтал, что Брин этот жизнь человеческую ни в грош не ставит, порешит не задумываясь. Непорядок это, мы же среди людей живём, одни воруют, другие зарабатывают, совесть надо иметь, иначе на том свете аукнется. Всё, не знаю больше ничего, и девки тут нет, иначе мне бы мякнули.

— Про совесть заговорил, — Свистунов поднялся, — мразь бандитская. Это сейчас я с тобой балакаю по-приятельски, в следующий раз другой разговор будет, а если обманул, пристрелю, как собаку. Пошли, Серёга, Песчаная, это в посёлке Сокол, знаю я этот район.

АМО никак не хотел заводиться, Рохля вышел на крыльцо и смотрел, как агент и здоровяк бегают вокруг машины. Раньше всё было чинно и спокойно, каждый знал своё место, воры каждый своим делом занимались, к нему, Рохле, с уважением, надзиратель мог пожурить, а мог и в кутузку посадить, но с поводом, лавочники торговали, фабриканты сами по себе где-то там капиталы зарабатывали. А теперь жизнь стала суетной и непонятной, новая власть силёнок не имела, чтобы блатных прижать, но старалась своими методами, иногда похлеще бандитских. И новые деловые появились, им под стать, образованные да подлые, нет у них Христа за пазухой, одни лозунги.

— Давай в Сокол, — распорядился Свистунов, когда машина тронулась, — бензина хватит?

— Должно хватить.

— Хорошо, — Гриша изменился, из балагура он превратился в собранного и серьёзного оперативника, — там 22-е отделение милиции в Изоляторском переулке, про Брина узнаем, у них на учёте должен стоять, раз дом в кооперативном посёлке, возьмём подкрепление, и Осипову я сообщу. Думаю, девушку там держат, вдвоём соваться, убегут. Не торопишься?

— Тороплюсь, — признался Травин, — но тебе виднее.

Санитарная машина выбралась с Шереметьевской улицы на Сущёвский вал, и через Савёловский вокзал по Масловкам поехала к Петроградскому шоссе.

* * *

Капа вытерла слёзы, поднялась. Кнопп лежал тихо, вроде как умер, проверять женщина не хотела, потому как в глубине души была уверена — откинулся от её, Капы, руки. Она задом попятилась из кладовой, вздрогнула. Сзади послышались голоса. Она обернулась, увидела двоих, крепыша по имени Вениамин, который её бил, и другого, с круглой головой и бородкой.

— Смотри, прыткая какая, — сказал крепыш, в руке у него был пистолет, — оклемалась. К милому другу заходила.

— Проверь, — распорядился бородач, он тоже достал пистолет.

Крепыш прошёл в кладовую, выглянул через несколько секунд.

— Пришила, ножом в шею. Ох, Капочка, не ожидали мы от тебя такого, но, может быть, это к лучшему, Стасик твой жил дураком, дураком и помер. Что с ней делать будем?

— Давай в подвал, ко второй, — ответил бородатый, — Аспид распорядился, чтобы здесь заперли, легавые едут, скоро будут здесь, так что пора уходить.

— А как же план?

— Ты знаешь, какой у него план? — усмехнулся бородатый, — давай, расскажи. Эй, красавица, Веня отведёт тебя к твоей подруге, а то ей скучно одной. Только не дури, а то выстрелит невзначай, если будешь слушаться, то может и выживешь.

Маслова кивнула. Ей уже было всё равно, умрёт она или нет. Крепыш ткнул женщину пистолетом в живот, кивнул на дверь, соседнюю с кладовой, за ней скрывалась лестница, ведущая вниз. Капа шагала по ступеням, так и норовя упасть, крепышу приходилось её придерживать. Маслова на автомате считала ступени, ровно двадцать, подвал скрывался за низкой дверью с откидным засовом, он был просторным, с высоким каменным сводом, на потолке неярко горела электрическая лампочка.

Капу толкнули в спину, скрипнула дверь, затем заскрипели ступени. Крепыш ушёл. Женщина окинула взглядом свою камеру, мебели тут никакой не было, возле входа один на другом лежали три деревянных ящичка, на них стояла миска с водой, в углу была накидана солома, возле кучи сидела Измайлова, прикованная цепью к скобе на стене. Маслова подошла к ней, дотронулась до щеки, Маша задрожала и вскрикнула.

— Тихо, это я, — Капа погладила Машу по щеке, — всё будет хорошо.

Девушка кивала, но, похоже, мало что понимала. Странно, но в присутствии беспомощной подруги Маслова почувствовала, как к ней возвращается уверенность, видимо, ответственность за другого человека придавала ей сил.

От шеи Маши к стене шла ржавая цепь, она была толстой и тяжёлой. Зато она цеплялась к кожаному ошейнику. Его не застегнули, а заклепали, кожа была грубой и жёсткой, Капа вытащила из рукава нож и принялась пилить. Бородатый сказал, что легавые, то есть милиционеры, уже едут, и их всё равно здесь заперли, но не убили. Почему, женщина не могла понять, но инстинкт самосохранения подсказывал, нужно торопиться. Она два раза полоснула Маше по шее, нечаянно, чуть задев кожу, Измайлова даже не вздрогнула, она вцепилась в кофту подруги, и сидела молча. Капа пилила, пилила и пилила, кожа расходилась слоями, с каждым отставшим слоем резать становилось легче, Маслова считала удары сердца, оно колотилось, как сумасшедшее, примерно через три сотни ударов ошейник поддался.

— Теперь дверь, — сама себе скомандовала Капа.

Мозг работал на пределе, подсовывая детали, которые она обычно не замечала. Дверь в подвал запиралась на засов, висевший на гвозде. Толстая пластина входила в скобу, снаружи её можно было откинуть, изнутри виднелась только полоса металла. Маслова попыталась просунуть нож, но тот оказался слишком толстым.

— Давай же, — она пропихивала лезвие изо всех сил, не хватало буквально сантиметра, чтобы достать засов, накатили одновременно злость и чувство бессилия.

— Соберись, тряпка, — Капа попыталась успокоиться.

Если щель была слишком узкой, нужно было её расширить. Твёрдое дерево плохо поддавалось лезвию, за раз удавалось оторвать тонкую щепочку, но и тут, как с ошейником, дело постепенно продвигалось. Ещё через миллион ударов сердца Капе удалось добраться до засова, она завела лезвие под пластину, попыталась поднять, но выше щель сужалась, и нож снова застрял.

— Пили, пили, — подбадривала она себя, нажимая на рукоять то в одну сторону, то в другую.

Внезапно кто-то дотронулся до её шеи, Капа взвизгнула от неожиданности, оглянулась. Маша стояла позади неё, пустые глаза ничего не выражали. Стало жутко, словно она осталась в одной камере с мертвецом, в отчаянии Капа забила нож как можно глубже, дёрнула вверх обеими руками, толкнула дверь вперёд что есть сил.

Створка поддалась, гвоздь, на котором висела пластина, вылез из стены на несколько миллиметров, Капа этого не видела, но замерла. Одно неосторожное движение, и засов опустится обратно. Она глубоко вдохнула, двумя руками повела лезвие вверх, и пластина наконец откинулась,

— Бежим!

На лестнице что-то трещало и чадило, Маслова потащила Машу за собой, та не сопротивлялась, но и не помогала, двигалась, словно сомнамбула, девушки преодолели двадцать ступеней, Капа втолкнула Машу на кухню, бросила в стекло табуретку, приподняла подругу, чтобы та залезла на подоконник, и сама поднялась на доску. И тут что-то швырнуло их вперёд, в глубокий снег, прямо через осколки.