Поговорить с Ярославом перед заутреней воскресной службой я так и не смог. Договорились просто вместе потом к нему пойти и там дела обсудить.

Стоя под сводами Десятинной церкви, я даже как-то проникся голосами певчих, поражаясь качественной акустике в храме. Как всё-таки строить умели предки, выбирая и материал, и геометрию архитектуры так, что стоящие в определённой точке певцы вышибали из верующих слёзы одними верхними нотами. Они как-то виртуозно работали частотами так, что организм просто насыщался звуком. И без всякого рунного кода и звуковых алгоритмов.

Наверное, именно это состояние верующие и называют снисхождением на них божественного духа. Этот катарсис действительно чем-то походил на эффект гипноза. А может, и правда на кого-то в этот момент дух снисходит? Но я пока ничего такого вроде не замечал. Отдельные куски кода я наблюдал на церковной утвари и крестах служителей, но массового ментального воздействия с их помощью точно не наблюдалось. А эффект всё равно был.

В какой-то момент я вдруг услышал у себя за спиной тихий, вкрадчивый шёпот:

— Важный разговор есть, княже.

Обернувшись, я увидел перед собой Еремея Шишковитого. Старейшина рода был явно сильно взволнован, но пытался делать невозмутимое выражение лица и смотреть не на меня, а на иконостас впереди.

И этот туда же? Ну, после вчерашнего обеда у меня двух его подельников я что-то похожее и ожидал. Остальные-то участники кружка юных заговорщиков у Корнея были помельче да победнее этих троих. Ну, послушаем, что этот скажет.

— У меня в полдень, — шепнул я ему одними губами.

Потом краем глаза увидел недовольный взгляд тётушки и поспешил опять смиренно замолчать и уставиться вперёд, периодически осеняя себя крёстным знамением вслед за читающим проповедь Корсунянином.

…

Половину убитого вчера князем вепря дружина съела прямо там же, в лесу. Пикник на природе тут был обычным делом. С собой ведь брали сразу всё необходимое для организации охотничьего застолья. А оставшееся мясо было разделано и расфасовано для хранения в морозильнике. Один из моих камешков Ярослав лично пристроил в своём леднике и был крайне доволен тем, что теперь дичь у него не портится.

— Во каков! — Ярослав ткнул пальцем в голову здоровенного кабана, которая лежала на телеге во дворе. Мы специально сделали крюк по детинцу, чтобы он смог похвастаться трофеем.

— Большой, — покачал я головой.

— Большой? Да он как слон! Слыхал про такого зверя?

— Слыхал, — подтвердил я. Но дальше уточнять не стал. С рассказами про свои детские посещения столичного зоопарка, а потом и цирка на Цветном бульваре я, пожалуй, повременю.

— Во! — он утвердительно кивнул. — А я его сам, вот этими руками! Да с одного удара! Эх, племяш, жалко тебя там не было!

— Жалко, — я вздохнул в страшном огорчении. — Так я чего пришёл-то…

— Погоди!

Ярослав вскинулся и подбежал к устенному сундуку. Вытащил из него синий кафтан с нашитыми на него золотом крестом и соколом в щите.

— Как? Хорош?

— Хорош! — я почти без паузы кивнул и быстро добавил, прежде чем он меня опять не перебил: — Это дело надо отметить! Я как раз на этой неделе отходной пир буду делать.

— Точно! Ты же в поход идёшь!

Ой, прямо только вспомнил? И так натурально!

В Киеве уже третий день народ бурлил. На торге и площадях только и разговоров было про скорую войну. Воеводы княжеские дружину собирали. Продукты и оружие в обоз закупали и гонцов посылали во все городки с уведомлением о сборе войск. Но делалось это как-то без огонька. Князь вон спокойно в субботу на охоту отправился. Вроде как и не его забота это — на войну собираться.

Я улыбнулся и кивнул.

— Тогда в среду жду с супругой у себя к обеду! Удобно будет? Тётушкам отдельное приглашение пошлю.

…

Вышел от князя и вздохнул. Такое ощущение, что соседа на пятничное пиво к себе позвал, а не князя Киевского на пир. Привык уже? Как-то быстро у меня психика адаптировалась к общению с власть имущими. Будто всю жизнь с ними общался. Как говорила Ника, эффект больших денег? Сундуки у меня в хранилище вроде как приближают моё восприятие собеседника, выводя нас на один уровень. Или я просто успокоился, когда договорились с Ярославом?

Я похлопал ладонями себя по бокам. Внешне вроде я не поменялся.

Воевод Ярослава приглашать к себе в гости я не стал специально. Не из жадности. Посидим в узком «семейном» кругу. Ну, может, митрополита ещё позвать надо. Всё-таки поддержка духовной власти мне не повредит.

— Шишковитый уже у ворот, — проговорила у меня в голове Ника.

Я всё ещё забываю, что теперь она у меня в двух ипостасях. Одна в голове сидит, а Алёша во дворе дома моих дружинников по-прежнему гоняет до седьмого пота. А что видит Алёша, то и Ника сразу же отслеживает.

— И он там не один, — Ника продолжала сыпать подробностями. — Там целый табор пришёл.

— Цыгане?

— Нет, но пара фургонов и шесть повозок крытых. Судя по сигнатурам, там кроме продуктов ещё и железо, и ткани какие-то.

— Богато! Рощин с Тихим только продуктами отдарились, а этот их переплюнуть решил?

Я взялся за переговорный амулет.

— Ульрих! Впустите гостей во двор. Я уже на подходе.

— Княже? — сотник был явно удивлён. — А откуда ты… я только с тобой связываться хотел.

— Слухи и сплетни — наше всё, — я усмехнулся. — Примите их там честь по чести, чтобы довольны были.

А уже через пять минут я и сам входил в ворота своего дома. А во дворе было прямо не протолкнуться.

При моём появлении стоящий возле крыльца старейшина подскочил и рванул мне навстречу.

— Еремей, ты ко мне переселиться решил? — я усмехнулся, давая понять гостю, что князь так шутить изволит. Но мужик шутку не оценил.

— Как можно, княже, — склонился он в поклоне, не доходя пары шагов до меня. — Это подарки я привёз. От чистого сердца! Не побрезгуй!

— Подарки — это хорошо. Только чем отдариваться буду? Или тебе одного хлад-камня мало, который ты на аукционе купил?

— Мало, княже. Я слышал, Ивор уже и остальные продавать начал, да аж по десять гривен серебра за штуку? Так ведь неподъёмная то цена совсем. Так я и подумал: может, по-родственному как-то и договориться нам легче будет.

— В смысле — по-родственному? — я слегка напрягся и заозирался по сторонам.

— Любава, краса моя ненаглядная, — прокричал Еремей, — выйди, покажись князю-то. Здравия ему пожелай, да подарок свой неси.

— Ника? — я чуть не подпрыгнул на месте, когда из-за одного из фургонов показалась румяная девка с караваем в руках. — Чё за подстава?

Но внешне я оставался абсолютно спокойным и даже умудрился улыбку на лице сохранить.

— Здрав будь, князь Илия Святославович! — а голосок у девки был ничего. Как ручеёк прожурчала и поклонилась в пояс.

— И тебе не хворать, свет Любава Еремеевна, — поклонился я в ответ.

Ну не стоять же мне как дураку, когда тут такое представление разыгрывают. Караваем тут иногда очень дорогих званых гостей хозяева встречают, а тут вон как наоборот всё вышло. Это она мне сперва всё глазки в церкви строила, а тут вот хлебушком угостить решила? Так явно же не сама она: папаша ейный тут и продюсер, и режиссёр.

— Сердечно рад видеть вас с батюшкой у себя в гостях! — я отломил кусок каравая и откусил.

Вот только после этого следовало по обычаю трижды девку облобызать в щёчки. И она явно ждала. Вон как раскраснелась-то! Ну, с меня не убудет.

Я нагнулся и трижды коснулся её щёк своими губами. Без фанатизма, чисто символически. Но девку тряхануло не по-детски. Еле каравай в руках удержала. Я его едва успел подхватить у неё из рук.

— Ника, что происходит, ты мне объяснишь наконец?

— Похоже, Еремей тоже решил сыграть ва-банк. Когда ещё ему молодой холостой Рюрикович попадётся.

Передав каравай подбежавшему Колывану, я обернулся к старейшине и сделал приглашающий жест рукой.

— Проходите в дом, гости дорогие!

Еремей подставил руку дочери и будто к алтарю прошествовал с ней за мной по ступеням крыльца.

А все, кто видел это с улицы через открытые ворота, скажут — СКАЖУТ, — что мы с ней уже наречённые жених с невестой! А к кому ещё в дом отец дочь свою под руку вводить сам будет?

Вот ведь подстава! Наедине меня с ней не получилось скомпрометировать, так он решил тут спектакль с выходом устроить.

Но руками махать после драки уже поздно. Не выгонять же их прилюдно взашей? Старейший род в Киеве всё-таки! Блин.

…

Обед прошёл как-то скованно. Я был явно сильно напряжён, и расслабиться у меня так и не получилось. После рассказов Елены про частые подставы местных владельцев дочерей на выданье я и так постоянно ждал чего-то плохого. А тут опять меня прижали.

Любава сидела рядом с отцом, томно потупив взгляд. Жену Еремей на эти смотрины с собой не взял — не бабье это дело, когда мужики промеж себя важные родственные дела решают. А как ему теперь отказать? Тётку Мстиславу опять звать?

Поговорили сперва про погоду. Про виды на урожай яблок в этом году. Про светильники мои, которые в зале были по стенам развешаны и ярко горели. Потом перешли на тему новинок среди купцов иностранных. Еремей упомянул про ткани новомодные, два отреза которых он мне ныне в подарок привёз.

Разговор не клеился. Я уже начал было намекать, что пора бы гостям и честь знать, но Шишковитый оказался мужиком упёртым.

В какой-то момент, когда и блюда уже все по третьему разу на столе поменяли, и сладости медовые принесли, Еремей вдруг на что-то решился и шёпотом попросил меня выделить провожатого дочке до уборной.

Если бы сам старейшина в уборную попросился отойти, я бы сам его и провожать встал. Оставаться вдвоём в одной комнате с молодой девушкой я точно не собирался. Ну его нафиг.

Я кивнул на гостью одной из дворовых девок, приставленных ко мне в услужение Матрёной. А потом обратился к дочке Еремея:

— Любава Еремеевна, не хочешь ли посмотреть на убранство комнат у меня в тереме? Дарья тебя проводит.

Гостья покраснела, кинула взгляд на отца. Тот кивнул, и только после этого она встала со скамьи и пошла вслед за девкой.

Едва за ними закрылась дверь, Еремей отставил в сторону кубок с вином, посмотрел на меня серьёзным взглядом и тихо сказал:

— Княже, а я ведь знаю, где дед твой, князь Володимир, ключ власти схоронил.

…

Я чуть не поперхнулся, но вовремя совладал с собой и сделал удивлённое лицо.

— Только не говори, княже, что ты про него не слышал, — Еремей усмехнулся. — Все Рюриковичи его ныне ищут.

— Все ищут? А ты знаешь, где он, и никому не говоришь? — я тоже усмехнулся. Вроде как недоверчиво.

— Потому как выгоды мне в том нету никакой. Не было. Пока ты не появился.

— И что ты предлагаешь? — прямо спросил я, хотя его предложение было у него на лбу написано.

— Дочку в жёны возьми. Я за неё и приданое дам хорошее, и денег, и землицы. И скажу, где ключ лежит.

Я посмотрел на него и пожал плечами.

— Ну, если начистоту, то слушай, — я повернулся к нему полубоком, чтобы удобнее было на него смотреть. — Как мне доверять тебе, если ты вхож к Заболотному, который против меня и Ярослава козни плетёт?

— В ваши дела княжеские мы решили не лезть. Не наше это дело. Так что и говорить тут не о чем.

— Лукавишь, Еремей! — я погрозил ему пальцем. — Ты тут породниться со мной хочешь, а говоришь: «Не ваше дело». А коли замыслил что плохое, так и дочку не пожалеешь?

— Ты, княже, не наговаривай! Любавушка у меня одна-единственная. Я за неё кому хошь глотку перегрызу, будь он князь или сам вазилевс византийский. Я к тебе ныне со всей душой, а ты обо мне плохо думаешь? Нехорошо это!

— А как же не думать, коли ты давеча в компании известной у Корнея решал, как меня с Ярославом получше так стравить, дабы Святополку место в Киеве расчистить поскорее?

— Навет это всё и лжа голимая! — взвился он. — Я против был!

— Это ты против был после моего визита к вам. А до того очень даже за выступал.

— Всё ты знаешь, — он опустил плечи и упёрся взглядом в столешницу. — А что я один мог против их всех? Род у меня, может, и богатый, да против Корнея с Горемыслом идти — что против ветра мочиться. Сам ведь знаешь!

— Знаю. Потому и не казню. Но ныне ты ко мне сам с дочкой явился и предлагаешь сделку, на которую я пока даже не знаю, как реагировать.

— И что мне сделать, чтобы ты мне поверил?

— Амулет у тебя знатный, Еремей Матвеевич. Заболотный дал?

Старейшина напрягся.

— А что тебе до амулета моего? Амулет как амулет.

— На дочке твоей, я видел, такой же висит. Хорошая работа.

— Ты к чему клонишь, княже? Говори уж как есть!

— Амулет сними, — сказал я, пристально глядя в его глаза.

— Зачем? — сжался он.

— В душу тебе загляну. Коли не врёшь и зла не таишь — договоримся. А коли нет — не обессудь.

Мужик побледнел так, что аж чуть ли не зелёным отсвечивать начал.

— Значит, правду Корней говорил — видящий ты!

— Не соврал, — кивнул я. — Ну так как?

Секунд пятнадцать на его лице как цветомузыка играла. Мучился мужик в раздумьях. Но слишком многое тут на кону для него стояло.

— Ааааа! Была не была! — он снял с шеи амулет и бросил его на стол. — На, смотри!

Ника тут же считала все параметры с его диаграммы, подсветила мне наиболее проблемные зоны и метку на него снова повесила.

— Как защитить метки от зачистки, я пока не придумала, — сочувствующе произнесла Ника. — Корней ведь полностью обнуляет все энергоканалы, сбрасывая любое ментальное воздействие.

— Позже поработаем над этим. Ты не отвлекайся!

Еремей смотрел на меня с вызовом. «Вот он я весь перед тобой! Ломай меня, если хочешь!»

— Ты задумал что-то нехорошее для меня или моей родни?

— Нет, — он перекрестился.

— Ты ранее делал что-то нехорошее для меня или моей родни?

— Что было — быльём поросло! Ныне всё иначе!

— Вижу, что не душегуб ты, но есть ли кровь на тебе родни моей?

— Нет, — он опять перекрестился.

— Не врёт, — проговорила Ника. — Но скрывает что-то.

— Знаешь, где ключ власти спрятан?

— Знаю, — и опять крёстное знамение.

И что теперь? Жениться?

— А ты уверен, что там именно ключ спрятан?

А тут его слегка повело в сторону. Не уверен он.

— Должен быть он там. Иного не мыслю я.

— А коли не он? Если не поможет он мне? Дочку за князя-сироту отдашь, у которого и дружины большой нет? А на меня ведь поляки идут войском немалым! Вдовой дочь решил оставить?

— Что предлагаешь? — он нахмурился.

— Покажешь, где, как ты считаешь, ключ лежит. Если он там и есть, и мне подчинится, и если Болеслава со Святополком побью, то по осени свадьбу с дочкой твоей сыграю.

— Как-то слишком много «если», — он задумался. — Но в ином случае, может, ты мне, княже, в зятья и не надобен будешь. По рукам!

Мы крепко пожали друг другу руки, и он опять нацепил на себя амулет.

— Завтра как стемнеет приходи ко мне на двор, — проговорил он, — оттуда и пойдём за ключом.

— Договорились, — кивнул я.

А через минуту в зал вошла раскрасневшаяся Любава.

После посещения уборной, где у меня было светло, играла приятная расслабляющая музыка и не воняло, она явно пребывала в культурном шоке. Будет о чём дома маменьке да подружкам рассказать.

А Еремей, едва завидев улыбающуюся дочку, поднялся со скамьи и начал откланиваться. Дело сделали, так чего засиживаться-то теперь попусту. Деловой мужик!

Любава, глядя на суровый вид отца, тоже было напряглась, но он ей кивнул, и она вновь покраснела и опустила глаза в пол. Хорошая девушка! Но потом без амулета на неё посмотреть надо будет. Даже если ряд с её отцом заключили, это не значит, что, если возникнут какие-то позорящие её обстоятельства, я не смогу отыграть договорённости назад.

Жалко её. Симпатичная, но ни о какой любви тут даже и речи не шло. Политика, будь она неладна. Стерпится — слюбится?

…