Сообщение о том, что Болеслав двинул войско в сторону Киева, я получил на следующий день в полдень.

Передовой дозор Драговира засёк конные отряды немецких наёмников и венгров недалеко от Берестья. Сама крепость, стоявшая в месте слияния рек Западный Буг и Мухавец непосредственно на границе с польскими землями, относилась к Киевскому княжеству. И формально я не должен был соваться туда без согласования с Ярославом. Но направление движения войска польского князя я знал достаточно неплохо в пересказе одной умной барышни под именем Ника, которая дала мне весьма подробный экскурс в эту часть истории из основной реальности. Поэтому несколько групп егерей я отправил туда, находясь ещё во Вручии.

Бежать к Ярославу с известием я не спешил. Ведь я был уже почти на сто процентов уверен, что в этой версии реальности Ярослав не станет выводить войско навстречу Болеславу и принимать бой на берегу Западного Буга. У него теперь был я.

Со слов Драговира, крепость, которая в далёком будущем станет костью в горле наступающих фашистских полчищ, уже в это время имела солидные оборонительные сооружения: детинец треугольной формы, укреплённый рвом, земляным валом и частоколом, окольный город на острове напротив детинца. В крепости жили постоянно около двух тысяч человек. Но не все они были оружными воями.

Словосочетание «Брестская крепость» вызывало у меня жгучее желание встретить Болеслава именно там, чтобы навешать ему люлей в ответку за всех завоевателей, которые шли и ещё не раз будут идти на Русь из Европы через этот древний торговый тракт. Но я понимал, что это только эмоции. Биться с объединённым войском польского князя в открытом бою было слишком рискованно. Не то, чтобы я трусил. Но, как говорила Ника: «Просто быстро сдохнуть я себе позволить не мог».

Поэтому будем действовать по плану.

…

Отец Анатолий позвонил мне на амулет после обеда и с придыханием доложил, что епископ Антиохий в очередной раз ушёл от митрополита ни с чем. Я, в принципе, и так уже об этом знал из утреннего доклада Ники, которая теперь слушала онлайн почти половину города. Кроме тех, на ком была активная ментальная защита в виде волховских амулетов или крестов.

Прослушивание свежих утренних новостей от Ники стало теперь чем-то вроде ритуала. Иногда она и во сне ко мне приходила, чтобы поболтать в антураже Петергофа о разных мелочах. Но вот следующая информация от неё мне прям совсем не понравилась.

— Тут местная оппозиция на несанкционированный митинг в субботу собирается. Вече внеочередное мутят. У княжеского терема. Будут тебя в князья кричать.

— Чего? В какие князья?

— В Великие Киевские.

— А зачем?

— Судя по некоторым высказываниям, чтобы ты стал великим киевским князем.

— А если серьёзно?

— Учитывая вектор внимания и косвенные признаки, кто-то делает так, чтобы всё выглядело максимально спонтанным изъявлением воли народа.

И тут майданутые⁈ Твою ж мать! Вот им на месте не сидится.

— А на самом деле?

— С вероятностью сорок три процента это делается, чтобы стравить тебя с Ярославом.

— Так, сегодня четверг. Есть ещё полтора дня до начала этого спектакля. Мочить по толпе инфразвуком в присутствии кучи княжьих людей мне будет точно не нужно. Что делать будем?

— Могу всех усыпить прям утром в субботу. Ну, тех, кто у меня в базе есть.

— А вторая половина города? Нет. Тем более скажут потом, что Ярослав колдовством людей до вече не допустил.

— Тогда идти к Ярославу и предупредить о готовящейся провокации?

— А если он не поверит, что это всё не моя затея?

— Тогда не знаю.

— Ага, сдаёшься, железяка!

— Я не железная!

— Неважно! Ты вот сдалась. А я придумал.

— Сообщить завтра народу в Киеве, что началась война? И при всех объявить, что ты уходишь на фронт?

— Ты всё-таки в мои мысли подглядываешь?

— Больно надо! Но это как-то банально.

— Зато сработает точно. Перед угрозой внешнего врага внутренние распри прекращаются. Это же классика государственного управления.

…

— Голубь? — Ярослав вполне искренне удивился, когда десятник принёс к нему в покои птицу в руке. — Живой?

— Живой, княже. Сам в горницу влетел и будто в руки дался. И береста вон к лапке примотана.

— И что там в бересте?

— Так вот, — дружинник протянул князю маленький свиток.

— «Болеславъ с вельмимъ воиньствомъ нападе на Берестье. Идутъ на Кыевъ. Мирославъ», — прочитал князь вслух. Потом задумчиво проговорил: — Я слышал про умную ворону, которая всегда была рядом с волхвом моего брата Святослава. Как же там его звали?..

— Мирослав, вроде, — десятник почесал в затылке и повертел птицу в руке. — Но это точно голубь, а не ворона.

— Голубь… — князь медленно повертел кусок коры в пальцах. — Неужто началось?

Когда десятник вышел, Ярослав покрутил в левой руке ещё раз берестяное послание, а второй рукой потянулся к кресту на шее и нажал на камешек на нём.

— Илия! — тихо позвал он. — Слышишь меня?

— Слышу, княже, — донеслось из символа веры.

— Жду тебя у себя в покоях как можно быстрее.

— Уже спешу, княже.

Божий знак? Или волховские шутки, чтобы князя с войском из Киева к западной границе выманить? А Святополк тут и ударит?

Придётся сделать так, чтобы племянничек послужил, ведь войско польское точно через древлянские земли по старому тракту пойдёт. А из Новгорода пока успеют к Киеву вызванные войска подойти. Тут супостата и встретим, если он Илию одолеет по дороге. А если не одолеет?

…

Сделать из пернатого своего аватара у меня получилось только с третьего раза. Голубь сперва отказывался передвигаться, а потом всё-таки взлетел. Это было немного странное ощущение раздвоения сознания, когда я видел одновременно своими глазами и ощущал мир как птица. Будто в игрушке компьютерной надел шлем дополненной реальности. Причём сперва от ощущения полёта меня слегка подташнивало, пока не привык.

Дослушав диалог князя с десятником, которому я сам прям в руки прилетел, я успешно отключился от сознания голубя и встряхнул головой. Тошнота прошла, но головокружение ещё осталось.

И в этот момент у меня завибрировал переговорный амулет.

— Уже спешу, княже, — ответил я Ярославу и усмехнулся. Похоже, сработало всё как надо.

Мысли Ярослава Ника читать пока так и не научилась, но предугадать основное направление их я мог и без неё. Если бы я просто заявился к нему и сообщил о том, что мои люди видели войско поляков и сообщили мне по амулету, это вызвало бы точно какое-то недоверие. А вот явление голубя от третьего лица вполне вписывалось в некую мистическую картину этого мира.

…

В покоях великого князя, кроме нас двоих, никого не осталось. Дверь за дружинником закрылась, и Ярослав ещё раз посмотрел на берестяной клочок, который держал в пальцах, будто надеялся, что буквы на нём за это время как-нибудь изменятся.

— Это ты подстроил? — спросил он без обиняков. — С голубем.

— С каким ещё голубем? — вполне искренне удивился я.

Ярослав поднял на меня взгляд, помедлил и вдруг усмехнулся краем рта:

— Живой голубь. Сам влетел ко мне в горницу. Сам дался в руки. А к лапе береста привязана. «Болеславъ с вельмимъ воиньствомъ нападе на Берестье. Идутъ на Кыевъ. Мирославъ».

Я даже брови поднял.

— Голубь?

— Вот и я о том же, — буркнул князь. — Я про ворону волхва Святослава слышал. Но чтобы голубь… В Писании Господь, обернувшись голубем, снизошёл на Христа после крещения. — Он перекрестился. И я тоже. — И у римлян я слышал когда-то в древности голубями послания отправляли. А тут вот ко мне прилетел. Только я не люблю в таких делах на одну бересту полагаться. Особенно когда она сама в дверь прилетает.

— Это правильно.

Я снял с груди переговорный амулет, сжал в ладони камень и негромко позвал:

— Драговир, слышишь меня?

Несколько мгновений было тихо, потом из амулета донёсся знакомый голос, чуть хриплый, будто на ветру стоял:

— Слышу, княже.

— Что у вас?

— Только что передовой дозор вернулся. Видели на дороге людей из Берестья. Бегут с семьями и скарбом. Говорят, польское войско к границе подошло, венгры и немцы впереди идут.

Я покосился на Ярослава. Тот слушал, нахмурившись, уже без всяких сомнений.

— Понял тебя, — сказал я. — Держи людей в готовности.

— Есть, княже.

Связь оборвалась.

— Ну вот, — проговорил я. — Теперь и без голубя всё сходится.

Ярослав медленно кивнул и убрал бересту за пояс.

— Выходит, началось.

— Началось, — подтвердил я. — И встречать его лучше не под Киевом.

Он посмотрел на меня внимательно, будто прикидывал, насколько я сам понимаю, что предлагаю.

— Хочешь сам идти?

— Не хочу, а должен, — ответил я. — Это моя земля у него на пути. Моё княжество. Мне и встречать. Если князь сам свою землю не оберегает, грош ему цена.

На этих словах Ярослав чуть заметно улыбнулся. Не насмешливо, а скорее с каким-то усталым одобрением. Видимо, для него это и правда звучало слишком уж пафосно, по-молодому и прямо. Но спорить он не стал.

— Что ж, — сказал он. — Иди. Собирай войско и держи старый тракт. А если не сдюжишь один — сразу зови меня по этому твоему амулету. Помощь дам.

— Запрошу, если понадобится.

— Вот и ладно.

Он шагнул к окну, прислушался к гулу города за стенами и добавил:

— Тогда завтра после заутренней объявим народу. И про врага, и про сбор войска.

А следующим утром над Киевом тяжело и гулко ударил вечевой колокол.

…

— А скажут, что ты струсил и за стенами киевскими спрятался, а племянника молодого, самим Господом обласканного, на убой послал, — митрополит Феофилакт принимал исповедь у князя Ярослава и не мог не возмутиться его мыслями, высказанными вслух.

— Илия — князь и воин. С чего бы кто-то сказал, что я его послал, если он своё княжество защищать уйдёт.

— Ловко ты придумал, княже, но Господь всё видит! Ибо если намерения твои чисты и ты лишь о благе народа твоего думаешь, то воздастся тебе не только по делам, но и по помыслам твоим.

— Истинно так, владыко, — Ярослав перекрестился.

— Ступай тогда с Богом, — митрополит перекрестил князя, и тот вышел из Десятинной церкви в сопровождении своих ближних дружинников.

…

Толпа перед церковью собралась большая. Никто не ожидал, что в пятницу утром вдруг ударит колокол и князь будет сам выступать перед народом. Обычно для объявления его воли на площадях глашатаи орали. А тут вдруг сам князь к народу вышел. Не иначе, случилось чего.

Я стоял рядом с ним и внимательно оглядывал толпу на предмет провокаторов. Но Ника и так за ними следила, и уже шестеро лежали в отключке. Я было испугался, что их толпа раздавит, но вроде обошлось. Вытащили их добрые люди и сложили на краю площади. Заниматься их реанимацией никто не спешил. Дышат — и ладно. Тут князь сейчас говорить будет. И всё внимание народа было приковано к нему.

Ярослав шагнул вперёд, поднял руку, и гул на площади начал понемногу стихать. Не сразу, конечно. Кто-то ещё переговаривался, кто-то тянул шею, пытаясь разглядеть князя получше, кто-то продолжал креститься, не понимая, с чего вдруг среди дня всех колоколом созвали. Но вскоре стало тихо, слышно было только, как где-то сбоку заревел ребёнок.

Великий князь обвёл народ тяжёлым взглядом, помедлил немного и заговорил громко, но без надрыва, вроде как не для красоты, а по делу.

— Люди киевские! Слушайте слово моё.

Толпа ещё чуть шевельнулась, но уже внимала.

— Пришла ко мне ныне весть недобрая. Войско польское с князем Болеславом перешло рубеж у Берестья и движется в сторону земли нашей.

По площади прокатился глухой ропот. Кто-то сразу зашептал молитву, кто-то выругался вполголоса, кто-то начал торопливо расспрашивать соседей, будто те могли знать больше.

— Не для страха вам говорю это, — продолжил Ярослав, переждав шум. — А чтобы всякий в Киеве знал правду и не кормился пустыми слухами. Ворог идёт. И коли идёт он с мечом, значит, не на торг и не в гости.

Ну вот, тут хорошо. Просто и понятно. Без всей этой книжной дряни про тучи поганые и землю, стонущую под копытами.

— Князь Илия Древлянский, племянник мой, уже собирает своё войско. Он идёт к западным рубежам, чтобы встретить супостата на своей земле и не пустить его дальше. Так надлежит князю — свою землю держать крепко и людей своих в обиду не давать.

Толпа загудела уже по-другому. Тут моё имя уже работало лучше любых лозунгов. Я это по лицам видел. У кого тревога была, у кого надежда, а у кого и откровенное облегчение. Мол, есть кому встретить беду не у самых киевских ворот.

— Но и Киев в стороне стоять не будет, — сказал Ярослав уже жёстче. — Если князю Илие станет трудно, и он призовёт меня на помощь, я, как великий князь киевский, любимому своему племяннику в подмоге не откажу.

— О, гляди-ка, — хмыкнула Ника у меня в голове. — Даже любимому. Прям семейное единение на фоне внешней угрозы.

Я едва заметно усмехнулся.

— Посему повелеваю: в Киеве тоже объявить сбор войска. Пусть каждый, кто должен служить, будет готов выступить для защиты земли нашей. Пусть воеводы проверят дружины, оружие и запасы.

Вот. Именно это людям и надо было услышать. Не про амбиции, не про власть, не про старшинство за столом, а про то, что делать конкретно.

Я быстро пробежался взглядом по толпе. Паники пока не было. Напротив, люди будто начали выпрямляться. Когда беда безымянная и где-то далеко — страшно. А когда тебе говорят, кто идёт, кто его встречает и что делать тебе самому, страх становится терпимее.

— Слышь, — тихо сказала Ника, — а ведь работает. Уровень тревожности по толпе снижается. Даже у тех, кто ещё утром собирался орать, что ты должен сесть за Киевский стол.

— Потому что теперь стол внезапно стал горящим, — мысленно ответил я.

— Именно.

Ярослав снова поднял руку, и площадь затихла уже быстрее.

— Не время ныне для ссор и пустых криков. Когда ворог идёт на Русь, всякий должен помнить, кто он и за что стоит. За дом свой, за семью, за веру, за землю отцов наших.

Он сделал небольшую паузу и добавил уже тише, но так, что услышали даже на дальнем краю площади:

— С нами Бог. А с Божьей помощью, с твёрдой рукой и с добрым разумом устоим.

И митрополит, стоящий рядом, перекрестил князя и толпу.

Ну, без этого, понятно, было нельзя. Но и тут он, вроде, не переборщил. Не стал небеса на землю стаскивать, просто сказал как положено.

— Ступайте с миром, — завершил князь.

Несколько мгновений стояла тишина, будто народ переваривал услышанное. А потом все начали креститься и по площади покатилось сначала нестройное, а затем всё более дружное:

— С нами Бог!

— За князя!

— За Илию!

— О, понеслось, — опять пробормотала Ника. — Но, между прочим, совсем не в ту сторону, куда организаторы субботнего балагана рассчитывали.

Я внимательно всматривался в лица. Тех, кто ещё мог попытаться качнуть толпу в другую сторону, теперь пришлось бы перекрикивать уже не растерянный сброд, а людей, которым только что ясно объяснили: идёт внешний враг, а значит, не время делить власть. Очень неудобная для провокаторов обстановка.

У края площади как раз зашевелился один из тех, кого Ника уронила раньше. Его усадили возле стены, дали воды, и он теперь смотрел на происходящее мутными глазами, явно пытаясь понять, в какой момент всё пошло не туда.

Я чуть повернул голову и поймал взгляд Ярослава. Тот смотрел на толпу с таким видом, будто это он сам всё заранее тонко рассчитал. Впрочем, почему нет? Князь он был опытный и чужую удачную мысль присваивать умел без малейшего стыда.

А народ уже расходился, гудя совсем иначе, чем собирался. Обсуждали между собой известие и хмурили брови.

И это было именно то, что мне требовалось.

— Ну что, защитник веры Христовой, — ехидно сказала Ника, — теперь тебе и правда придётся побить поляков. А то неудобно выйдет.

— Спасибо. Сам бы не догадался.

— Пожалуйста. Обращайся.

Я смотрел, как площадь пустеет. Первый ход мы сделали удачно. Теперь главное было не облажаться со вторым. Потому что сказать народу правильные слова — это одно. А вот и правда остановить Болеслава на моей земле — уже совсем другое.

— Ты ведь уже вычислила тех, кто готовил завтрашнее представление? — спросил я у Ники, хотя об ответе уже догадывался.

— Да. С вероятностью до девяноста восьми и шести десятых процента.

— Хорошо. Значит, надо их сегодня навестить.

— Там ноги от Корнея Заболотного растут. Остальные, похоже, просто в его банду входят.

— Вот ведь мужику неймётся… Ладно. С него и начнём.

…