Вот такой вот я жестокий и беспощадный. Сам людей за душегубство казню, а тут вот натравливаю увешанных амулетами боевиков на мирные беззащитные кочевья. А там ведь и женщины, и дети есть. И что, всех под нож? Дети вырастут — будут мстить? Как Матрёна пыталась Твердиславу за смерть родных и всей деревни воздать по заслугам?

— Ой, Ника, вот только не надо мне тут про «это другое»!

— Да я вообще молчу, — пробубнила она. — Геноцид печенегов — вполне нормальный метод решения вопроса с регулярными нападениями, ограблениями и убийствами на пути из варяг в греки.

— Да тебе лишь бы поубивать всех!

— Сам такой!

— Так, Остромир, — обратился я к хорвату, — баб и детишек в стойбище не убивать.

— А куда их? Рабы из степняков — дрянь: работать не приучены и мрут быстро. А без мужиков они и сами там, в степи, сдохнут скоро.

— Они нужны будут, чтобы донести мои слова до своих мужчин, которые собрались этим летом на Киев. Поэтому сожжёте их юрты, запасы еды и вообще всё, что найдёте не особо ценного. А потом с их старейшинами поговоришь душевно.

— Поговорить?

— Я дам тебе амулеты-толмачи. На шею себе один оденешь, а второй — их старейшине. И скажешь следующее:

«За нападение на струги и караваны под моим флагом — так будет с каждым кочевьем, воины которого будут в этом замешаны. Кто пойдёт к ляхам против Киева, того найду и в этот раз вырежу в стойбище вообще всех: и женщин, и детей».

Я видел скепсис на лице десятника. Не верил он, что печенегов это вразумит.

— А если увидишь, что они сомневаются в твоих словах, я с ними сам говорить буду через твой переговорный амулет. Только перед этим метки на всех поставишь, чтобы они меня лучше слышали.

…

Для ведения скрытой партизанской войны надо было ещё успеть моим новым егерям лохматки пошить. Держать постоянно активными защитные амулеты с модулями скрыта для отвода глаз было не сильно рационально. Заряд в них так быстро садился. А ещё надо будет оснастить лесные схроны на случай длительного там нахождения бойцов в период ожидания поляков. Горюч-камней для схоронов я оставил во Вручии достаточно, а вот с лохматками всё оказалось непросто. Нашить на сети зелёные и коричневые лоскуты могли и во Вручии. Только с лоскутами как раз и была проблема. Найти столько обрезков ткани в небольшом городище было трудно, а тратить на «непонятно что» целые отрезы дорогого цветного полотна никто не хотел.

Когда я Ивору дал задание найти в Киеве ткачей и портных, у которых скупить все обрезки нужного цвета, это его сперва вогнало в ступор. Но на следующий день мне уже принесли целый мешок таких обрезков, которые я передал швеям, делавшим мне парадные кафтаны для бойцов. Задачу поставил. Заплатил. И ушёл, под удивлённые взгляды баб, которые наверняка думали, что, не иначе, князь ума лишился, раз такое непотребство себе заказал, да ещё и в два десятка экземпляров. Но я лишь усмехнулся. Главное, чтобы нашить успели.

На выходе из швейной избы меня уже поджидал посыльный от Ивора. Пришлось идти к нему в лавку.

— Вот, княже, купец из Тмутаракани. Михаил.

Я оглядел скромно одетого мужика, стриженного под горшок, с большой окладистой бородой и хитринкой в глазах. В отличие от Ивора Северянина, который выглядел как натуральный викинг, этот смотрелся как канонический русский купец, каким я его представлял себе когда-то по сказке «Садко».

Мужик при моём появлении встал со скамьи и низко поклонился.

— Здрав будь, княже Илия Святославович! Дозволь слово молвить?

— Дело какое, али так? Если что, жену я себе пока не ищу.

Мужик от такого поворота впал в лёгкий транс.

— Я к тому, что, ежели будешь дочь или родственницу мне в жёны предлагать, то сразу предупреждаю — не нуждаюсь пока.

Уффф… Купец прям выдохнул. А то Ника у меня в голове уже поехидничать успела, что зря я так сходу такого колоритного мужчину отвергаю.

— Дело у меня к тебе, княже! Хочу купить горюч- и хлад-камней у тебя. Много.

— Оптовый покупатель? — я улыбнулся. — Так зачем дело стало? С Ивором бы и обговорил всё.

— Тут такое дело, княже, — вступил Северянин, — он эти камни сперва хотел купить в подарок султанам и каганам в землях до городов Западного Ся, дабы путь был безопасным и лёгким.

— И в чём проблема? Пусть покупает. Там, чай, не дураки у власти, разберутся, как с камешками управляться.

— Это я так думал, когда на торге услышал про сии диковинки, — опять вступил купец. — А как Ивор мне их тут показал, так я передумал. На одних таких камнях волшебных можно получить в городах Западного Ся столько шёлка, сколько ни один караван не увезёт. Даже если камешки всего год могут работать. Сделаю оборот в сам-десять, а то и сам-двадцать, если потом в Царьграде продать этот шёлк.

— И чего же ты теперь хочешь?

— Ивор говорит, что меньше, чем по десять гривен серебра за камень не уступит. А у меня с собой сейчас денег столько нет. Я ведь, когда из Тмутаракани выходил, и не чаял, что тут в Киеве такой товар будет.

— Сними амулет, — потребовал я, глядя купцу в глаза.

Тот немного помялся, но потянул с шеи защитный амулет, скрывавший его матрицу сознания.

Едва он выпустил его из рук, кладя на стол перед собой, как Ника тут же начала сканировать его по всем частотам и диапазонам. Диаграмма у купца над головой вспыхнула ровным зелёным светом и лишь мелко подрагивала, свидетельствуя о крайнем нервном напряжении.

— А теперь отвечай прямо и без утайки: ты решил меня обмануть и украсть камни?

— Нет, княже. Я честный купец. Да и как можно князя обманывать?

— Тебя кто-то подослал ко мне, чтобы выведать что-то или нанести вред мне или моему делу?

— Нет, княже.

— Сам ты умышляешь что-то дурное против меня?

Мужик замотал головой, а сам всё больше вдавливал голову в плечи, не зная, чего ожидать от моего такого пристального взгляда и не менее странного допроса.

— Не врёт, — констатировала Ника.

— Ладно, — сказал наконец я после пары минут такого интенсивного диалога. — Сколько денег можешь вложить в дело?

— Всё, что у меня есть. Триста двадцать четыре золотых солида и сорок три гривны серебра.

— Богатый ты купец, Михаил Тмутараканский.

— Трапезундский. В Тмутаракани у меня только караван-сарай свой.

— Не врёт, — опять шепнула Ника.

— Да вижу, — мысленно кивнул я ей.

— Давай тогда так поступим. Через две седмицы я отправлю своего купца Шастуна в Трапезунд с грузом камней. Думал с ним там расторговаться ими. Но если ты возьмёшься проводить его дальше по шёлковому пути — пятьдесят камней получишь за полцены. За один камень возьму с тебя двадцать солидов. За половину ты рассчитаешься сразу, а половину оставшейся суммы вернёшь после успешного возвращения из похода.

Оба купца открыли рты от удивления такому поистине царскому подарку.

С доли выручки от этого Михаила Ивор свои пять процентов тоже получит. А вот с шёлка, который Шастун привезёт из Китая, — уже нет. И в глазах у варяга чётко обозначился интерес заняться торговлей самому или, на худой конец, вложиться деньгами в такое выгодное предприятие.

— Раз такое дело, я своих деньжат добавлю столько же, княже, — подал голос Северянин, не обманув мои ожидания.

— Тебе, Ивор, камни уже сразу оплатить придётся. Ты ведь караван не поведёшь?

— Как скажешь, княже, — купец вздохнул. Получить товарный кредит на пятьсот золотых он был бы тоже не против. Но не прокатило.

Я кивнул и опять обратился к Михаилу.

— Ты ведь знаешь, что в руках чужих людей, которым купец не передал камень лично, они превращаются в простые булыжники?

— Знаю, княже. Ивор рассказал уже.

— Но раз уж я тебе камни в долг даю, то тогда я добавлю ещё кое-что от себя, — я опять мысленно кивнул, когда услышал от Ники подтверждение установки звуковой метки на купца. — Дам тебе амулет переговорный и толмачи, чтобы ты мог понимать любого встречного. И ещё такие, чтобы они тебя понимать могли. Шастун в караване главным будет, но, в случае чего, со мной можно будет быстро связаться и спорные вопросы решить. Устраивает тебя такой расклад? По рукам?

А сам уже размышлял о том, что можно теперь не ждать возвращения Шастуна из Трапезунда, а оставить свой отряд степных диверсантов у днепровских порогов уже сразу на пути туда. А может, тогда их на лошадей посадить сразу? Так там и добудут. Не на стругах же их туда тащить. А отсюда конно добираться до порогов дольше точно будет, чем по воде.

Удачно этот купец тут нарисовался.

— Только у меня всего четыре лодьи с собой, да всего сотня бойцов на вёслах, — заволновался купец.

— У меня своих ещё две лодьи. И четыре десятка гридней дойдут с вами до порогов. А там уж дальше ты своих посадишь на вёсла.

— По рукам, княже.

Мужик был красный, и глаза у него горели прям так, будто я ему только что вечную молодость подарил. Но у купцов мерилом счастья были всегда другие ценности. И только что он вдруг внезапно увидел себя очень богатым. Я прям физически ощутил, как у него перед глазами нарисовались горы золота, в которые он свои руки опускает и хохочет, хохочет, как маленький мальчишка.

Много ли купцу для счастья надо?

Я крепко пожал ему руку.

— Ах да, Ивор тебе даст защитные амулеты мои. На всех твоих людей не хватит, но тебя и основных твоих бойцов сможешь защитить.

— Да есть у нас защитные амулеты, княже. Не первый же год с товарами хожу.

— Таких нет. Ивор, — обратился я к Северянину, — покажи ему. А ты, — опять обернулся к Михаилу, — слушай внимательно. Мои защитные амулеты не продаются сейчас нигде. А здоровье и жизнь всяко дороже будут. Да и ты мне живым нужен, пока долг не отдашь. Но учти: если с Шастуном или грузом моим что-то случится — ты за то головой ответишь.

— Знамо дело, княже! Не сомневайся! Всё сделаю!

Ну, за такой куш и правда сделает.

Я похлопал его по плечу и вышел из лавки Северянина, кивнув тому напоследок.

Вот и на шёлковый путь выход нашёлся, не выезжая из Киева.

…

Слухи о скором подходе к Киеву польского войска во главе с князем Болеславом, тестем Святополка Володимировича, разрастались и ширились по всему городу. Народ как мог вооружался и пытался запастись продуктами на случай осады. Кто-то даже уже успел покинуть город и рванул на север, кто-то, наоборот, ждал прихода истинного князя Святополка, который точно вернёт всё как было при его отце Володимире и прогонит отряды северных наёмников с исконных наших земель. То, что при этом будут использоваться западные и южные наёмники, их почему-то не сильно заботило. Тут вижу — тут не вижу. А может, просто верили в то, что Святополк их защитит и от поляков, и от печенегов. Такой вот у нас народ — доверчивый.

Но среди старых родов недавно возник раскол.

Если ещё зимой все были едины во мнении, что надо ворота открыть Святополку, коли он к Киеву подойдёт, то ныне уже единства в том не было.

— У меня девка на выданье. И он точно её заприметил, ей Богу! — всегда степенный и уравновешенный Валаам Тихий едва не брызгал слюной в сторону оппонента.

— Хрен тебе в рыло, а не князь — в зятья! — Роман Рощин смачно сплюнул себе под ноги. — Мою Светозарушку-красавицу он первой приметил и глаз на неё положил. А твоей страхолюдиной только народ в лесу пугать.

— Вот ведь дурни старые! — возмутился Еремей Шишковитый. — Да ведь все видали, как Илия в церкви на мою Любаву смотрел. Быть мне тестем княжеским!

Казалось бы, ну что тут такого? Ну появился в Киеве молодой и холостой князь, который к тому же по слухам был сказочно богат и слыл волхвом сильным. А ещё он икону чудотворную городу подарил, чем вызвал у горожан приступ такого христианского рвения, которого доселе со времён княгини Ольги никто не видел. Ну и чего?

Это меняло всё.

Весь расклад по структуре местной элиты сломался практически сразу в тот момент, когда Ярослав представил народу своего племянника как князя Древлянского.

В многочисленной родне Рюриковичей внезапно появился новый игрок, который оттянул на себя не только внимание старых родов, но и заставил их пересмотреть приоритеты в раскладе между претендентами на великокняжеский киевский стол.

Правящий князь в это время оставался всё ещё просто военным вождём, который опирался на ближнюю дружину, народное вече и старые рода. Формально, в ответственность великого князя перед народом, кроме старшинства в роду Рюриковичей, входили военная защита, сбор дани и представление государства на международной арене. Он мог судить, но большинство споров решали старшие рода между собой самостоятельно. Ни о каком единовластии тут пока речи не было. Даже боярской думы не существовало. Как и самих бояр. И тут право сильного работало в полную меру.

Решать вопрос первенства своих красавиц дочерей в походе к княжеской постели старейшины трёх родов собрались старым дедовским способом. И уже прицелились, чтобы вцепиться друг другу в бороды, когда едва не возникшая междоусобица между ними была внезапно прервана резким окриком со стороны дальнего угла стола.

— Сядьте уже! Ишь, раскудахтались, как петухи! О другом ныне думать нам всем надо!

Все обернулись на Корнея Заболотного. Купец всегда был авторитетом среди местной элиты, и вовсе не из-за своего богатства или ума. А потому, что все старейшины доподлинно знали, кем Корней был на самом деле. С Великим волхвом спорить было себе дороже. А никто и не спорил.

Трое спорщиков переглянулись между собой и уселись обратно на скамьи. За столом на несколько минут воцарилась тишина. Слышно было только то, как Рощин скрипит зубами да дышит громко, пытаясь успокоиться.

— Успеете ещё девок под молодого князя подложить! — припечатал волхв. — Ныне о Святополке думать надо. От Горемысла вчера вечером весть пришла.

За столом в большом доме Корнея сидели восемь представителей старых родов и трое мужей из ближней дружины князя Ярослава.

Все уставились на волхва, ожидая продолжения рассказа.

— Он написал, что мы плохо Святополка поддерживаем, — в наступившей тишине проговорил Корней.

— Как это? — возмутился Валаам Тихий. — Мы столько денег ему отдали.

— А вот так! — волхв хлопнул ладонью по столу. — Не верит Святополк в то, что вы готовы ему ворота открыть. А без этого, говорит, не сможет он поляков от разграбления города удержать. Если Ярослав новую дружину соберёт на те деньги, что ему Илия Древлянский дать может, то Болеслав, после того как Ярослава побьёт, никого тут не пощадит.

— Ты что предлагаешь-то, Корней? — вступил в беседу один из ближних дружинников князя Ярослава, сотник Даниил Новгородский.

— Вече… — Корней потёр рукой шею. Шрам уже почти зажил, но иногда он чувствовал ещё шевеление проклятого камня под кожей. — Вече собирать надо, и Илию Древлянского в князья киевские кричать.

Тишина стала ещё оглушительнее.

— Зачем? — поинтересовался всё тот же Даниил.

А старейшины родов переглянулись между собой. У Даниила-то дочери на выданье не было, а у них вот новый интерес в теме появился. Но волхв их быстро опустил с небес на землю:

— Затем, что если Ярослав с Илиёй сцепятся в борьбе за киевский стол, то Святополку легче будет сюда прийти. Они ведь вдвоём друг дружку сильно потреплют. А мы потом уже и ворота откроем.

Все молча переваривали услышанное. С высоты своего житейского опыта они вынуждены были согласиться, что план хорош. Но недавно открывшиеся у некоторых из них радужные перспективы к возвышению рода через брак с Рюриковичем теперь таяли как дым. Если даже Илия останется жив после противостояния с Ярославом, то дядька Святополк его точно добьёт.

— Слава по Киеву у князя Илии гремит сейчас после явления иконы чудотворной. Никто и не заподозрит, что мы к этому руку приложили, когда народ за него станет кричать, — продолжал гнуть тему Корней. — А Ярославу надо нашептать, что у Илии такой план и был с самого начала, чтобы самому в Киеве сидеть.

— Хитро придумано, — покачал головой Рощин. — А коли не выйдет?

— Выйдет, — уверенно кивнул Корней. — Но Илия через две седмицы собирается из Киева уезжать во Вручий. То доподлинно известно. Так что у нас времени в обрез. В эту субботу и поднимайте народ. Пусть к детинцу идут все.

Мужи переглянулись между собой, и все последовательно кивнули, подтверждая принятие общего решения.

Выходя из дома волхва, все потянулись к большой миске у дверей, куда предварительно сложили все свои амулеты. По настоянию Заболотного теперь все встречи проводились именно так. Как он сказал, было у него подозрение, что через эти амулеты их как-то подслушать могут. Ну, ему виднее. Всё-таки один из Великих волхвов.

…