Собрав перед обедом у себя малый военный совет, Ярослав выложил на стол амулет от Илии и взглянул на своего воеводу.

— Ну что скажешь, Будый? Годные амулеты племяш Илия мне подарил?

— Годные, княже, — старый воевода, который когда-то в воспитателях-кормильцах у тогда ещё молодого княжича Ярослава ходил, погладил бороду и кивнул. — Проверили как могли. И кололи, и рубили, и огнём жгли. Я таких доныне не видывал. А когда Докуку парни в воду столкнули, он ведь не то что не утоп, просидев под водой с час, а ещё и не замёрз даже — и сухим из воды вышел. Чудо, как есть.

— И что ты думаешь?

— А что тут думать? Надо брать всё, что даст. И просить ещё. Им ведь цены нет.

— Да тут, понимаешь, в чём дело-то, — князь вздохнул и уселся на скамью. — Опасаюсь я.

— Чего?

— Что подвох в этом какой-то есть. Уж больно легко он три сотни таких амулетов бесценных мне отдал. А ведь он, наверняка, знает, сколько они стоить могут. И так легко расстался с таким сокровищем?

— Так Елизар же проверил их. Нету в них ничего дрянного. Обычные защитные амулеты, только сильные очень.

— Елизар — старый волхв. Ошибаться может. А ну как в один миг они служить перестанут? Или того хуже — убьют моих воинов?

— Ну, княже, — воевода почесал в затылке. — Тут я тебе не советчик. Но пока не слышал я про Илию этого ничего дурного. Сказывают, у него во Вручии Сигурд Рыжий в воеводах сейчас. Знаю я его. Храбрый и умный воин. Отца его я тоже знавал. Не дурак был. Оттого и думаю, что если бы князь Илия с гнильцой был, то вряд ли бы его вои за ним пошли.

— Я и не думаю, что сам Илия в чём-то лжив и пакостен. Честный он, хоть и хитёр сильно и не так прост. Для князя — это хорошо. Но ведь и он ошибаться может. Или те, кто его научил такие амулеты делать, могли свой злой умысел иметь, а он и не ведает о том.

— Тогда, может, и хорошо, что их сейчас у тебя не так и много. Для всего войска не хватит, а те, кому выдашь, на себе и проверят.

Ярослав помолчал, видимо обдумывая вариант.

— Ладно, — наконец проговорил он, — говорил мне отец, что никому верить нельзя, только семье можно. Но вот про Святополка он ошибся. Будем надеяться, что в Илие я не ошибаюсь.

Он хлопнул ладонью по столу, и амулет в ответ тихонько тренькнул.

…

— Вы прослушали краткое содержание почти часовой беседы князя Ярослава со своим ближним воеводой Будым, — проговорила Ника голосом диктора радио в конце трансляции мне этого диалога. — Хорошо, что Ярослав не параноик конченный. Иначе бы ты фиг с ним договорился.

— Это да… — пробормотал я про себя. — Но надо будет как-то помягче ему показать, что никакого подвоха в моих амулетах нет.

— Как?

— Пока не знаю. Может, только время покажет и убедит. Он же не знает, что те, кто меня учил программировать, тут ещё не родились даже. А потому и замыслить против него ничего не могли. А мне лично доверять у него пока и повода не было. Ведь камешками своими я его точно не заставил мне верить безоговорочно. Не такой он дурак, чтобы повестись на голимый подкуп. Даже наоборот: чем дороже дар, тем сильнее паранойя. Может, не надо мне было столько амулетов сразу ему дарить?

— Ну, что сделано, то сделано. В следующий раз умнее будешь.

— Все мы задним умом мудрее становимся, — пробурчал я. — Ладно, пора и к Бориске идти. Дома он?

— Только приехал. Приказал на стол накрывать. Может, чем и тебя угостит. Нахаляву и уксус сладок?

— Посмотрим, чем купцов столичных кормят. А то у Ивора и не поели толком ни разу.

Я поднялся со скамьи, кивнул, прощаясь с Северянином, и вышел из его лавки. Ульрих беззвучно возник рядом, а его парни снова заняли свои позиции вокруг меня.

— К Лютому на подворье, — проговорил я вслух для охраны конечную точку нашего маршрута, куда мы теперь направляемся.

Ульрих только кивнул, и мы пошли через торг в верхний город.

…

Варяг стучал в ворота купеческого дома, пока с той стороны на всю улицу лаяла собака. Наконец окошко в воротах открылось, и оттуда высунулась здоровенная волосатая рожа.

— Чаво шумим? А если дубиной промеж глаз отоварю?

— Не ерепенься, служивый, — спокойно отреагировал на угрозу варяг. — Ворота открывай. Гости к Лютому пришли.

— Не ждёт хозяин гостей.

— Ну так мы и незваные. Скажи: князь Илия Святославович к нему пожаловал по делу важному.

Окошко закрылось. Чтобы через пару минут ворота заскрипели и раздвинулись перед нами. Дворовый мужик склонился в поклоне, пропуская нас внутрь двора. На крыльце дома уже стоял купец, удивлённо таращась на нас.

— Здрав будь, Борис Гостомыслович, — поприветствовал я его первым, пока мои гридни выполняли стандартный манёвр захода в неизвестное пространство. То есть просто тупо обыскивали ближайшее окружение на предмет угроз охраняемому объекту. Похоже, именно это произвело на купца особое впечатление и убедило его в том, что перед ним действительно князь, а не кот начхал.

— Князь? — робко попробовал он на языке покатать знакомое слово, которое у него никак пока не соотносилось с молодым безусым отроком.

Я улыбнулся и раскрыл руки в приветствии.

— Много наслышан о тебе, купец, от моего друга и подельника Ивора Северянина.

Я подошёл ближе к крыльцу и остановился, ожидая приглашения зайти в дом. Борис слегка заметался, но потом всё же вспомнил о приличиях, поклонился и сделал приглашающий жест рукой.

Он действительно только сел обедать. На столе было накрыто, правда, на одного человека, но много. Так что я, перекрестившись на красный угол, не особо стесняясь, уселся на лавку и глазами показал, что не отказался бы тоже от чарки с мёдом.

Купец тоже уселся напротив меня и махнул рукой дворовой девке, чтобы налила. Мы чокнулись кружками и выпили. Крепок медок у купца — у меня аж в носу защипало.

— По здорову ли живёшь, Борис Гостомыслович? — как гость, я первым у хозяина поинтересовался.

— Слава Господу, всё хорошо, — мы оба опять перекрестились, помятуя Господа. — А ты, князь, какими судьбами ко мне в гости?

— Так ведь дело у меня к тебе есть, купец. Неотложное и важное.

Я опять отхлебнул медка, держа паузу.

— Так какое дело-то? — он стал заметно нервничать.

Я вытер губы от пены и со вздохом начал отыгрывать спектакль.

— На моё подворье в Подоле давеча пришли вои оружные, требуя им весь товар мой отдать. И, понимаешь какое дело, оказалось, что воев тех один купец надоумил против меня такой разбой учинить.

Речь особо я не готовил, но слова произвели на Бориску явно должное впечатление. Побелел он вон как мел и за амулетик схватился.

— Да нешто я бы посмел, кабы знал…?

— А незнание, Бориска, от суда не избавляет, — я пожал плечами. — Тут ведь вот ещё в чём проблема: товар тот — княжье дело, ибо мы с дядькой моим Ярославом Володимировичем сие дело вместе ведём. А ты, выходит, на княжье добро руку поднял. — Я покачал головой и вздохнул, изображая мировую скорбь. — И что ж нам с тобой делать-то теперь?

Я специально усилил это «нам», объединив обвинения от обоих князей. И это сработало.

Мужик рухнул со скамьи и бухнулся лбом об пол.

— Не вели казнить, княже! Не ведал я! Да и дурни эти не то говорят, что я им велел. Просто ведь узнать хотел, откуда те камешки диковинные у Ивора взялись. Не вели казнить!

— Да ты сядь, Борис. Я ведь тебе верю! Вот смотрю на тебя — и верю, что честный ты купец. Вон и десятник мой то же говорит про тебя: всегда ты уговор держишь и платишь щедро.

— Так и есть, княже, — мужик сел обратно на скамью и уставился на меня выжидательно.

— Так и быть, не стану я дядьке ничего про то дело говорить.

Я замолчал и опять отхлебнул из кружки.

А купец даже растерялся. В его глазах прям так и читалось: «И это всё? Так просто?».

— Благодарствую, княже! Так, может, я могу для тебя что-то сделать? Ты только скажи!

Ну, наконец-то!

Вот, казалось бы, у меня тут на носу такие дела начинают завязываться — ну нафига мне ещё разборки с этим купцом нужны? Ну использовал он свой административный ресурс, попытался прижать меня местными стражами правопорядка — ну не получилось. Ну и фиг бы с ним. Но нюансы…

У Лютого был речной флот: девятнадцать больших лодий и тьма мелких судёнышек. А в будущем расширении моего присутствия в этом регионе водные магистрали имели большое значение. Тут летом передвигаться быстро было можно только по ним. Ну не покупать же мне свои кораблики за бешеные деньги, когда можно сильно сэкономить путём небольшого рейдерского захвата у обидчика. Вот и шёл я, собственно, предъяву свою делать купцу не просто из-за обиды, а с далеко идущими целями…

…

Слух о появлении какой-то чудодейственной иконы разошёлся по городу, как пожар, собрав в воскресенье у церкви Успения Богородицы, которую в народе называли Десятинной, почти весь город. Будто не икону народу показывать собирались, а само пришествие второе свершилось.

Кое-где даже давка началась, и, когда я сам попытался пройти, Ульриху пришлось народ впереди расталкивать локтями.

У ворот самой церкви уже дежурили княжеские дружинники, пытаясь навести хоть какой-то внешний порядок. Никакого ограждения для очереди тут не было, но окрики воинов оказывали благотворное влияние на верующих. Никто не бузил. Шум в толпе был вполне благопристойный. Без мата и ругани.

Мои гридни опознались с княжескими, и меня одного пропустили без очереди внутрь. Найдя глазами митрополита, я протиснулся к нему и встал в паре шагов от него, ожидая, когда он закончит речь.

Сбоку от меня протиснулся какой-то церковный служка и дёрнул за рукав.

— Княже Илия, — зашептал он мне, поминутно крестясь вместе со всеми вслед упоминаниям Господа из уст митрополита. — Там князь Ярослав и отец Анастас тебя кличут.

Я обернулся в ту сторону, куда кивал служка, и увидел стоящих в отдельном пределе князя со свитой и епископа Анастаса Корсунянина. Поскольку торжественный молебен служил сегодня сам митрополит, епископ причащал князя с тётушками и его ближниками. Вот и меня в эту тусовку позвали.

Князь оглядел мой новый прикид с головы до ног и похлопал меня по плечу, ободряюще кивнув.

Да мне и самому нравилось, как мастерицы сделали новые кафтаны для меня и моих дружинников, нашив на них и шевроны, которые получились ровно такими, как я себе их и представлял.

В этот момент митрополит наконец-то отвлёкся от проповеди и увидел меня. И сразу же начал меня чествовать на глазах всего народа, обзывая светочем христианской веры и заступником истинно верующих.

Народ всколыхнулся.

Сперва по залу пошёл шепоток, потом его будто ветром вынесло за ворота церкви и разогнало дальше по толпе, превращая слух о появлении чудом выжившего Древлянского князя Илии, сына невинно убиенного Святослава, в почти легенду о вхождении Иисуса в Иерусалим. Со святыми дарами в виде чудотворной иконы и со знаком христианской веры на груди.

Результат слегка превзошёл мои самые смелые ожидания.

Как только митрополит закончил проповедь, из Царских врат торжественно вынесли икону и поставили на постамент у левой стены церкви. Народ сперва подходил к митрополиту за причастием, потом по дуге уходил влево и прикладывался к иконе, которая каждый раз вспыхивала мягким тёплым светом, вызывая у верующих мощный религиозный экстаз.

Люди хотели узреть и приложиться к чуду. Даже исцелялись. Я ведь туда и модуль с идола Мокоши вставил. И Ника его включала, когда кто-то в молитве начинал жаловаться на боли в костях. Ну, вот такой вот я мошенник!

После каждого такого «чудесного» исцеления по толпе проходила волна оживления, которая подстёгивала ажиотаж. А потом начали исцеляться не только кости. И в этом я точно не виноват. Ведь главное было в том, что самовнушение работало. Народ начинал истово верить, и от этого срабатывал эффект плацебо. Или тут и правда имело место быть натуральное проявление божественного чуда. Тут ведь всё зависит от того, во что ты веришь.

На епископа Анастаса было больно смотреть. Казалось, от него самого аж сияние исходит от переполнявшего его радостного чувства. Прихожане, коих раньше в церковь с трудом загоняли, теперь сами в неё рвались. Резы лились полноводной рекой в ящики для пожертвований, а служки только успевали их менять.

Князь Ярослав, глядя на такое представление, удивлённо водил бровями.

— Она что, и правда исцеляет? — шёпотом спросил он у меня.

— Всё в руках Господа, — так же шёпотом ответил я.

И мы оба перекрестились.

…

Из церкви мы выбирались через заднюю дверь, поскольку выйти в центральные ворота было просто нереально из-за наплыва народа. Князь Ярослав шёл впереди, поминутно оглядываясь на меня, будто боялся, что я тут где-то могу затеряться в толпе. Я как мог незаметно через медальон вызвал Ульриха, и когда мы вышли из церкви, там уже стояли в шеренгу мои парни — все в новеньких кафтанах с белыми шевронами на плечах, и один из них держал в руках поднятый стяг с моим вышитым золотом гербом.

Князь, едва увидев такую картину, встал как вкопанный и только глазами водил из стороны в сторону, оглядывая моих бойцов. Потом обернулся ко мне и в восхищении покачал головой.

— Умеешь ты удивлять, племяш. Не ожидал, что ты так быстро справишься.

Я скромно пожал плечами.

— Ну, веди, коли так, — сказал Ярослав и отступил на шаг, пропуская меня вперёд.

Ульрих кивнул мне, подтверждая, что приказ принят. Полтора десятка моих парней перестроились впереди нашей колонны в походный порядок. По бокам встали дружинники князя. И мы пошли в детинец.

Толпы народа расступались перед нами, крестясь и кланяясь, на что князь отвечал кивками и маханием рукой. До меня пытались дотянуться руками, но боковое княжеское охранение пресекало такие самовольные попытки ткнуть в меня грязными пальцами. Но я тоже всем улыбался и махал.

Добрались без происшествий. Едва зайдя в терем, князь выдохнул, сбрасывая напряжение последнего получаса. Махнул мне рукой на скамью, а сам плюхнулся на деревянное кресло во главе стола.

— Да… — задумчиво проговорил он. — Это что ж теперь получается-то?

— Что? — я сделал невинное лицо и вопросительно посмотрел на князя.

Если и он сейчас про избранного хранителя ключа власти заговорит, то к чему это может привести, я даже не представляю. Это ж выходит, я ему прямой конкурент за киевский стол становлюсь?

— Получается, теперь в Киеве своя настоящая чудотворная икона появилась? Я-то думал, она у тебя просто так светиться начинает, как и светильники твои. А тут вон оно чё… Ты знал?

— Ну… догадывался. Не просто же так отец эту икону у себя в часовне держал отдельно от остальных.

— А там ещё есть?

— Есть пара штук. Но, думаю, те уже самые обычные.

А сам подумал про икону с изображением странной девки с голубым нимбом над головой. Вот уж эту мазню точно обычной иконой не назовёшь. Но рассказывать о ней князю я точно не собирался.

Князь почесал бороду.

— Надо быстрее собор ставить, — решил вдруг он. — Если так дело пойдёт, сюда ведь и паломники из Царьграда приезжать начнут. А там, глядишь, и из европейских королевств народ потянется. Одна Десятинная церковь столько народу не сдюжит. Места маловато в ней.

— Тогда и пристань расширять надо, и постоялые дворы ставить, — продолжил я вслух размышлять вслед за ним. — А может, и лавру сразу строить начать.

— Какую лавру?

— Монастырь такой большой, — пояснил я. И на всякий случай уточнил: — Мужской.

— Зачем?

— Если мы тут такую святыню храним, то и стены крепкие нужны, и церковников для обрядов много надо будет. А куда ж их всех селить?

Князь опять задумчиво потеребил бороду.

— Если всех паломников в монастыре селить, то казне моей никакого прибытку от того не будет. Всё церкви отойдёт.

— А если с Царьграда денег взять на стройку святой обители? Под такое дело можно их хорошо на деньгу растрясти. А самим ещё и в городе порядок навести, гостиных и постоялых дворов понаставить, корчмы открыть.

Слова «инфраструктура» и «инвестиции» были тут пока не известны, вот я и попытался как-то нарисовать князю более понятными словами идею Нью-Васюков с общеевропейским центром христианства в Киеве.

— А если кто решит святыню умыкнуть? — князь, уже подсчитывающий в уме будущие барыши, вдруг напрягся от родившейся параноидальной мысли.

— Не умыкнут, — я уверенно покачал головой. — Господь не позволит.

— Ну, или я… Илия! — скаламбурил я про себя.

— Или я, — эхом повторила за мной в голове Ника.

…