Матрёна принесла мне ещё горячего отвара на своих травках. Я медленно прихлёбывал душистый, ядрёный напиток и размышлял о том, всё ли я правильно сделал.

Я не учился на политика или управленца. Я никогда не управлял корпорациями, и даже группу IT-разработчиков из трёх миллениалов мне с трудом удавалось держать в тонусе. А тут опять народу прибавилось. Да ещё и новые договорённости с Ярославом грозят вылиться в масштабное расширение моего присутствия в Киеве. И не только в Киеве. Чё-то я понахватал всего многовато. А ведь ещё и этот квест с ключом власти проходить. И с Еленой разобраться надо. И со Святополком. И с Горемыслом. Блин. Бедный я несчастный сиротинушка!

— Так, приступ самоуничижения считаю завершённым, — Ника, как всегда, вовремя подсуетилась. — Пришло время для конструктивных мыслей. Завтра дел много. Пора и баиньки. Вон Матрёна уже заждалась свежих сплетен из княжьего терема. Иди побалуй девушку! А с тем, на кого ты там учился, можно и завтра разобраться.

Кто на что учился…

Похоже, эта фраза будет у меня девизом на гербе. А тут геральдика вообще уже в ходу?

— Нету тут геральдики ещё, — прокомментировала мой вполне не риторический вопрос Ника. — Лет через сто только появятся первые гербы.

— Супер. Значит, я первым буду. Прогрессорство — это же не только самогон и лесопилка? У меня вот герб будет. Ника, нарисуешь?

— Тебе опять принтер нужен?

— Блин. А как мне нарисовать тогда? Я ж ни разу не художник.

— Могу проецировать тебе изображение на сетчатку, а ты как по кальке его скопируешь.

— Опять дополненная реальность? Как с рунами?

— Не так. Там просто подсвечиваю то, что уже есть. А тут — моделирование.

— И давно ты так умеешь?

— Недавно. У меня уже двадцать восемь целых и шестнадцать сотых процента ядра восстановлено.

— Маловато. Но рояль в виде дополненной реальности мне нравится.

— Матрёна, — позвал я ключницу, — а ты нитками цветными вышивать умеешь?

…

Утром я ещё раз пересчитал триста амулетов, сложенных в один ящик, для отправки Ярославу. Нести их самому и демонстрировать принцип их работы мне было вовсе не обязательно. Ещё вчера я предупредил князя, что оговоренные защитные гаджеты ему утром доставят мои люди. Всё передадут по описи лично Ярославу. В этом князь доверять кому-то не хотел. А дружине он сам раздаст — как награду. Так и престиж князя ещё больше возрастёт. Понты тут дорогого стоят.

Елена, медленно пережёвывая кашу за завтраком, задала мне вполне резонный вопрос:

— Так зачем я тебе нужна, княже? Я ведь, считай, кроме как убивать, и не умею ничего больше. Даже вот кашу такую не сготовлю. Могу, если только, посуду помыть да пол подтереть.

— А хороша каша, да? Матрёна у меня мастерица.

— Хороша, — вздохнула убийца. — И масла много. Так зачем? Для телесных утех?

— Есть у меня дела тут, которые не любят шума, — наконец сказал я, прожевав очередную порцию каши и проигнорировав предложенный ею вариант целевого использования. — Убивать никого не надо будет, — тут же добавил я, видя, как встрепенулась Елена. — Просто иногда для соблюдения тайны следует действовать скрытно. Я тут пытался Тихоню на это дело приспособить, но он для таких дел точно не годится.

— Так что делать-то надо? А то тут сижу и маюсь.

— Поедешь к Горемыслу в Мозы. Послание от меня передашь. Корней ему уже должен был свою весть отправить обо мне. Но ты ему именно от меня подарок повезёшь. Ты же с Горемыслом знакома?

— Видала несколько раз.

— А он тебя?

— Мы с дядькой, в смысле с Корнеем, его принимали в Киеве. Но я не знаю, помнит ли он меня.

— Такую красавицу забыть нельзя, можешь мне поверить.

Девка от такого незамысловатого комплимента вся зарделась, и глаза в стол опустила.

— Так чего с ним делать-то? Убить его?

Я вздохнул. Вот всем она хороша. И красивая, и стройная, и умом вроде не обижена. Но эти старые рефлексы как у собачки профессора Павлова работают. Раз посылают к кому-то — то непременно надо убить.

— Нет, Елена. Не надо никого убивать. Пока. Просто передать посылку и на словах сказать кое-что. И всё. Главное — постараться живой и целой после этого оттуда уйти. Я тебе амулетики нужные дам и научу обращаться.

— А что сказать-то? Хулу какую? Горемысл сильно осерчать может?

— Да нет. Просто здоровья пожелать. И не забыть летом, когда на Киев они с Болеславом пойдут, чтобы побольше серебра взял с собой. Я ему долг перед отцом уже пересчитать успел — в пять раз больше он мне теперь должен. Вот это и передашь.

— И всё? Не убивать?

— Не убивать. Но если вдруг он сам на тебя нападёт, разрешаю покалечить. Если сможешь. Но главное — самой уйти. Ты мне тут ещё пригодишься.

— Когда выступать?

— На следующей неделе. Там должны опять струги с досками к нам прийти из Вручия, вот с ними обратно полпути и сделаешь. Я с тобой двоих воев пошлю. Туда доставят на лодке и будут тебя на обратном пути ждать в условленном месте.

— Я и сама справлюсь! — она гордо вскинула нос.

— Не сомневаюсь. Но мне так спокойнее будет.

…

Ряд с моими новыми воинами я заключал со всеми разом. Ульрих выстроил два десятка своих бойцов, включая троих раненых, и я перед всеми произнёс слова княжьей клятвы. Перекрестился и поклонился.

Они дружно поклялись на своём оружии служить мне правдой и верой, и при этом упоминали Тора с Одином. Но я особо не привередничал.

После короткой церемонии я им озвучил то, что до этого подтвердил Ульриху: защитные амулеты теперь принадлежат им. На год. После года службы они переходят в их полное владение. Естественно, с полной зарядкой. Ну и стандартные условия: десятая часть добычи, полный кошт на прокорм и гривну кун в год. И ещё гривну, если за год у них не будет серьёзных косяков.

Обычный в таких случаях пир с распитием варяжской чаши отложили на вечер. Сегодня дел и так много. Поэтому поклонились — и в путь!

А то князь Ярослав свои амулеты уже заждался. Проснулся ни свет ни заря и давай по терему круги наворачивать. Ника аж пять тысяч шестьсот сорок шагов у него уже насчитала. Звуковая метка в кресте у него на шее работала прекрасно.

…

Пока Колыван относил подарок князю Ярославу, я занялся конструированием новой униформы для своих воинов. Ника выдала мне несколько вариантов лекала, из которых я выбрал два: боевой и парадный. По одёжке ж встречают! После чего вместе с Матрёной и старшей из сестёр Ваньшиных, у которой внезапно оказался талант к шитью, мы пошли на торг выбирать ткани и фурнитуру.

В этом мире любая символика воспринималась народом как нечто сокровенное и часто ассоциировалась с могучей волшбой. Поэтому одетые в одинаковую униформу царьградские гвардейцы вызывали у всех варваров дикий трепет. Ведь им казалось, что за такой красивой картинкой наверняка стоит страшная силища, подкреплённая магией.

Вот на этом я тоже решил сыграть. Деньги есть, так почему бы и не попонтоваться от души. Я так думаю, этот имидж будет мне сильно помогать в продвижении моих идей в будущем. Поэтому пошив единой униформы в виде кафтанов, штанов, амуниции и прочих атрибутов настоящего воина — это не просто моя блажь, а дело принципа.

Ткани и фурнитуру в виде ниток и пуговиц мы нашли сразу. А вот с вышивкой эмблемы случился затык.

Нет, золотошвейки тут уже были. Я так понял, что где-то при епархии был отдельный цех, где золотом расшивали архиерейские и епископские сутаны и прочие церковные атрибуты. Значит, и шевроны с гербом смогут пошить. Мне и моим военачальникам — золотыми нитями. Десятникам — серебряными. Обычным воинам — белыми. Вот такая вот дифференциация шевронов у меня будет. Надо будет ещё стяг заказать с гербом.

Вот с этой задачей я и намылился к митрополиту, который был в церкви Успения Богородицы. В самой церкви было как-то необычно пусто. Заутренняя служба уже завершилась, а обедня ещё не началась. Поэтому я оставил десяток бойцов за воротами церкви, а сам, войдя внутрь, поймал за шкирку какого-то мелкого служку и сказал проводить к митрополиту в келью.

Выглядел я сегодня уже не как деревенский бомж, поэтому у парня в глазах мелькнул испуг, и он мелко потрусил передо мной в нужном направлении.

В келье у митрополита за небольшим столом сидел епископ Анастас Корсунянин, активно, с пеной у рта, жестикулирующий перед Феофилактом.

Вовремя я, похоже, зашёл.

— Дозволь войти, владыко, — нескромно отодвинув служку в сторону, я вошёл в дверь. — Благословите меня, отцы, ибо я грешен.

Ну а что мне было ещё сказать, чтобы остановить поток красноречия епископа и переключить их внимание на себя? «Здравствуйте, меня зовут Илья, и я алкоголик!»?

— Сын мой, — первым опомнился Феофилакт и расплылся в улыбке. — Проходи, присаживайся, расскажи нам всё, покайся, и Господь простит!

В келье было холодно. Не знаю, специально они тут себя так изводят, как мазохисты, или просто не в курсе, что можно температуру в помещении поднять.

Я огляделся вокруг и не нашёл, куда присесть. Табуреток было всего две, и обе сейчас были заняты служителями церкви.

Оглянулся на служку, всё ещё топтавшегося позади меня, я тихонько рявкнул:

— Скамью неси.

Его как ветром сдуло.

Я между тем вошёл внутрь и, перекрестившись, поклонился церковникам.

Целовать руки им тут пока как-то не принято было, поэтому я тоже воздержался от лобызания их конечностей.

— Так в чём ты грешен, княже? — поинтересовался митрополит.

Потом он глянул на Корсунянина и кивнул ему, мол: «Ступай вон, и без тебя разберусь».

А епископ вылупился на меня, только теперь поняв, кто перед ним стоит. Разговоры про молодого князя Илию Святославовича, который пожертвовал их церкви чудодейственную икону, не утихали у них тут уже второй день.

Епископ, едва сдерживая свои ранее накопленные эмоции, вытер пену с губ, встал, поклонился митрополиту и мне и вышел.

Ну, хоть не плюнул в меня, и то слава Богу. А то я уж переживать начал, что ещё одного церковника к себе во враги записать могу. Вчера вечером он при митрополите про меня успел уже какие-то гадости наговорить. Ника через икону, естественно, подслушивала, но мне весь разговор транслировать не стала. Ну, сомневается какой-то поп, что моя икона по всем канонам была освящена, ну и пусть себе сомневается. Заново освятят, если что.

Я тут же уселся на освободившуюся скамейку, положил шапку на стол и умильно сложил ладошки.

— Понимаешь, владыко, как князь Древлянский имею огромное желание следовать заветам деда и отца, кои святую христианскую веру принесли народу моему. Потому и замыслил я, кроме строительства церквей в княжестве, обрядить своих верных слуг в одежды с символом веры. Дабы сразу видно было, чьи они слуги и за какую веру стоят.

— Так в чём же тут грех? — развёл старик руками. — То дело явно богоугодное.

— Так ведь не в сане они все церковном, а потому без твоего благословения не мыслю я такое делать. Благослови, отче! Ибо не ради славы грешной, а только во имя служения Господу иду на это.

— А какой же символ веры ты избрал, сын мой?

— Вот, — я протянул ему эскиз герба на бересте. — Двухперекладинный крест над щитом с дубом, обрамление дубовыми ветвями. Я всё же у Древлян княжу.

Старик подслеповато оглядел рисунок, который я изобразил по Никиным подсказкам.

— Ну что, вижу, что нет в том ни сраму, ни умаления имени Господа нашего, — он перекрестился. — Благословляю!

Я совершенно искренне улыбнулся и, дабы закрепить успех, вытащил из-за пазухи горюч-камень.

— Прими, владыко, от чистого сердца сей механизм для тепла в доме. Дозволь согреть тебе келью, ибо забота о теле, коим Господь нас наделил, есть тоже дело богоугодное.

Чрезмерным аскетизмом церковники тут не страдали. Вериги или железные пояса для усмирения плоти я тут пока ни разу не встречал. А потому, когда включил камешек, и по келье разлилось такое приятное тепло, митрополит улыбнулся и ещё раз меня перекрестил. Видно же по нему, что артрит старичка мучает сильно. Ходит вон еле-еле. Ника говорила как-то, что в реальной истории ему жить оставалось от силы полгода. Но почему бы мне ему приятное напоследок не сделать?

Я попросил его приложить пальчик для привязки гаджета, что он и сделал, уже раньше насмотревшись на эту процедуру у князя в гостях.

После этого я ещё раз поклонился, дождался, когда он меня перекрестит на ход ноги, и вышел из кельи.

За дверью стоял служка со скамейкой в руках. Как-то он не торопился. Или это я так быстро с митрополитом управился?

Эх, часов нету, жалко.

— Илья, а ты не офигел? — возмущению Ники не было предела. — Вообще-то у тебя есть я! Девять минут и сорок три секунды ты в келье проторчал.

— Ой, извини, точно! — я мысленно погладил её по голове и чмокнул в румяную щёчку для примирения.

— А чего про золотошвеек у него не спросил?

— Блин! А ты чего не напомнила сразу? Как секунды считать — так она лучше наручных часов, а как дельные советы давать — так сразу в счёты костяные превращаешься?

— А память тебе на что?

— У меня башка — не дом Советов! Я всё помнить не могу. А ты у меня на что?

— Ладно, извини! В следующий раз буду в колокол бить, если что забудешь. Но склероз надо лечить!

— Пить витамины и бегать по утрам? Ну уж нет! И так дел полно, чтобы на всякую ерунду время тратить.

Я развернулся обратно к келье и снова постучал в дверь.

…

На выходе из церкви я столкнулся с епископом Корсунянином.

— Княже! Уже уходишь?

— Да, отец Анастас. Или у тебя ко мне дело какое есть?

— Ты, княже, я так понимаю, в Киеве недавно. Отчего на причастие не приходишь?

И чего ему сказать? Что ерундой этой заниматься у меня времени нет?

— Обязательно буду, отец Анастас.

— Не забывай, сын мой, что Господь привечает щедрых. Дед твой, князь Володимир, постановил десятую часть княжеских доходов нашей церкви передавать. Оттого и зовут её в народе «Десятинной». Слыхал небось.

— Слыхал, отче. Только я князь Древлянский, а не Киевский. Как у себя в княжестве храм поставлю, там и буду платить десятину. Благодарствую тебе за напоминание!

Мужик побагровел, но отступаться был не намерен.

— Так-то от доходов в своём княжестве ты там десятину будешь платить. А от доходов в Киеве — надо бы в нашу церковь.

— А что, отче, отец мой Святослав так же делал?

— Отец твой зело строптив был и с волхвами своими много времени проводил. А ты, князь, хоть и юн годами, но ведёшь себя уже как истинный христианин. Икону твою чудесную в это воскресенье в нашей церкви будем выносить, дабы народ мог лик святой узреть и чудесам порадоваться. Вот и думали мы с митрополитом в твою честь молебен отслужить да о тебе объявить всенародно, как о заступнике веры.

Блин. Гладко стелет, поп. Такая реклама мне точно нужна. Я как-то сам об этом и не подумал.

— Склероооозззз! — прошуршала в голове Ника. — Хи-хи-хи!

— Благодарствую, отец Анастас, за честь такую. Видит Бог, не ради славы мирской, а только во имя Его и дела свои свершаю.

Мы оба перекрестились опять при упоминании Господа.

Он выжидательно продолжал смотреть на меня.

— Пожалуй, прав ты, отче: раз доходы мои тут, в Киеве, под сенью твоей церкви проистекают, то и десятина от них должна сюда идти. Будет тебе десятая часть.

— Не мне, сын мой, а церкви. На дела Господни. Во славу Его.

Опять перекрестились.

Потом я ему поклонился, и он меня в ответ перекрестил с самой искренней улыбкой на лице. Ритуал.

Я шёл по дороге к детинцу, где в отдельном охраняемом доме находились золотошвейный и богомазный цеха, и размышлял о случившемся. Выцыганил всё-таки поп у меня деньгу. Но я же их не просто так отдам, а на маркетинг. Так что жалеть не буду. Главное теперь — как бы паломники какие-нибудь не пошли меня благодарить за такое пожертвование для церкви.

…