Ночью я тихо спустился в корчму и уселся на дальней скамейке в ожидании начала представления. И оно-таки началось.

— А стучаться тебя никто не учил?

Елена, которая подпрыгнула после моих слов чуть ли не до потолка, резко метнулась в противоположный угол и попыталась спрятаться за стол.

— Может, хватит уже в прятки играть? Выходи давай. Разговор есть.

Она продолжала сидеть не шелохнувшись, видимо считая, что если она не шевелится, то я её и не увижу.

— Или ты опять меня убивать пришла? — задал я вполне резонный вопрос и включил в корчме свет.

— Задуй уже свои светляки! — пробурчала она, поднимаясь из-за стола. — Мне и в темноте хорошо видно.

— А мне не видно. Хочу на красу твою посмотреть. Да понять, не зря ли я тебя у Корнея выменял.

— Зря! Ох, зря! Не лягу я с тобой. Лучше и тебя, и себя убью!

Здрасьте приехали! Это чего это старый хрен ей про меня наговорил-то?

— Ополоумела, девка? На кой ляд ты мне в постели нужна? У меня вон Матрёна есть.

— Так ясно на кой! Я ж её и моложе, и краше.

Ой, дурааа!

— Кто это — моложе? И краше?!!! — визг Матрёны со второго этажа разнёсся по всей корчме. Знамо дело, что ключница подслушивала, с кем там её князь по ночам разговоры ведёт. Я-то это тоже знал, а вот Елена нарвалась чисто по глупости.

Матрёна скатилась вниз по лестнице буквально за пару секунд и разъярённой фурией застыла с веником в руке напротив тётки.

Та тоже встала в стойку, готовая если что биться насмерть. Она, похоже, сюда именно умирать и шла, вон какая решительная и злая вся.

Надо было бы, конечно, эту сцену как-то юмором разбавить, но встревать между Матрёной и той, кого она считала своей соперницей, — это надо быть самоубийцей.

— Кстати, Елена, а сколько тебе годков-то будет? — решил я всё-таки вступить в этот хор, пока клочки по закоулочкам не полетели.

И простой, казалось бы, вопрос обеих ввёл в ступор.

— Да она на целых две зимы меня старше, — заявила ключница с полным ощущением своего превосходства. — Ну что, старуха, кто тут моложе?

— Моложе? А чего ж ты так старо выглядишь? Видать, князь твой тебя поколачивает часто и в чёрном теле держит! Да ты сама себя видела? Моложе она⁈ Вон в ведёрке на крыльце глянь на рожу-то свою! Как есть зим на пять ты меня старше!

— Дура! — Матрёна не очень старалась выбирать эпитеты и ругательства покрасивше, а потому просто попыталась плюнуть в тётку. Но не доплюнула. После чего разрыдалась и проговорила: — Сама-то считать не умеешь! Тебе-то уж двадцать семь!

Елена натужно рассмеялась.

Потом затихла и растеряно посмотрела на рыдающую ключницу.

— Как двадцать семь? Почему?

— Потому что семь лет назад, когда ты в пожаре сгорела вместе с матушкой моей и сестрицами, тебе аккурат двадцать зим было.

Ну, похоже, драки не будет.

Я вздохнул и поднялся со скамьи. Не то чтобы я прям настроился уже поглазеть, как две девки будут колошматить друг дружку. Но всё-таки с развлечениями тут как-то не очень. Из всех потех в Киеве всё больше четвертования да виселицы по субботам на площади перед детинцем. Даже цирки и театры бродячие мне пока не попадались. Может, не сезон просто?

— Так! Девоньки, — привлёк я их внимание зычным голосом, — давайте уже сядем за стол да поговорим ладком. А то эти ваши розовые сопли мне всё настроение портят. Матрёна, давай ты уже на стол накроешь. А то в прошлый раз даже сбитня не попили.

Ключница вытерла слёзы рукавом и, ещё раз кинув взгляд на Елену, молча побрела на кухню, поставив веник у двери.

— А ты, — это я уже ночной гостье, — прекращай тут всякую чушь нести и садись за стол. Разговор у нас долгий будет.

— А коли я не желаю с тобой за одним столом сидеть? — заявила вдруг она.

— Тогда вот те Бог — а вот порог! — я указал ей на дверь. — Проваливай на все четыре стороны! Я тебя у Корнея выкупил, ты теперь ему ничего не должна. А коли ты такая дура, что от моего гостеприимства отказываешься, то ступай себе с Богом куда хошь! Время ещё я на тебя тратить буду⁈

Наступила неловкая пауза. Через секунд пять она хмыкнула и направилась к дверям, а я уселся обратно на скамью и постучал легонько пальцами по столешнице.

Чё-то я и правда проголодался. А всё нервы. Как вечером вернулся от Заболотного, так только во время разговора с Ивором кусок холодной курицы прожевал да запил отваром смородиновым. А вот теперь в животе опять заурчало.

Елена вышла в дверь и демонстративно ею хлопнула. А из другого угла корчмы, из кухни, уже показалась Матрёна с двумя мисками с мясной нарезкой и пареной репой.

— А куда это она? — растерянно осмотрела она зал корчмы. — Ушла?

— Да и хрен с ней. Раз такая дура у тебя тётка, пусть одна живёт. Корней её точно обратно не примет, да и волхвы-дружки её теперь чураться будут. Так что скатертью дорожка!

— Но как же? — Матрёна поставила блюда передо мной и заморгала своими мокрыми от слёз красивыми глазищами. — Тётка ведь!

В дверь корчмы просунулась голова Тихони.

— Княже, может догнать её?

— Я тебе разве не сказал сидеть тихо и не высовываться, пока сам не позову?

— Так я это… думал…

— А ну, брысь отсюда, — рявкнул я на него, но больше для порядка, чем по злобе.

Дверь опять хлопнула, и Тихоню и след простыл. Я всем домовым слугам сегодня строго-настрого приказал спать и нос наружу не казать. Ещё спугнут мне её.

Я вздохнул и потянулся за варёным мяском на блюде — прям руками. Можно сегодня и нарушить этикет. Всё ж гостей нету.

— А взвар где? — спросил я стоящую напротив с тем же растерянным выражением лица Матрёну.

Над моей интонацией а-ля «А компот⁉» тихо похихикала только Ника в голове. Матрёна шутки-юмора не поняла и метнулась на кухню за горячим взваром.

Пару минут я методично жевал мясо и закусывал репой. Мыслей особо никаких не было. Я просто берёг голову, не запуская в неё никакие тяжкие думы перед тем, как вернётся наша беглянка.

Она вернулась.

…

Когда скрипнула дверь, я даже голову не поднял от тарелки, продолжая методично наяривать челюстями хорошо проваренную говядину.

Матрёна вскочила со скамейки и ахнула.

— Что ты там, княже, мне сказать хотел?

Держать паузу, маринуя девку, я передумал сразу, как бросил на неё взгляд.

Буквально несколько минут назад Елена ревела навзрыд. Это было понятно и по красным мокрым глазам, и по остаткам наскоро размазанных по щекам слёз.

— Садись, — я ткнул пальцем в скамью перед собой. — Только давай больше без этих твоих закидонов. Я больше предлагать не буду.

Она тихо подошла и уселась напротив, слегка кивнув Матрёне. Та тоже села рядом и ножом ткнула в кусок говядины, перекладывая его на пустую глиняную тарелку перед тёткой.

Из столовых приборов были только ножи. Ели руками.

Минут через пять, когда она немного успокоилась и начала просто есть без этих вот бабских всхлипов носом, я решил начать уже так давно ожидаемый разговор.

— Ты помнишь хоть что-то из того, что было до того пожара?

Елена отрицательно помотала головой, продолжая пережёвывать кусок мяса.

— Ты семь зим у Корнея живёшь?

Кивок.

— А не странно тебе было, что за семь зим ты внешне не изменилась совсем?

Медленный отрицательный жест головой. И круглые глаза.

— Ладно, с этим потом как-нибудь разберёмся. Ты знаешь, что ты — волхв?

— Дядька Корней амулеты дал и обращаться с ними учил.

— Я про другое. На тебе чурова сетка стоит комбинированная. Причём запитанная от внутреннего источника.

— Чё?

— Защита, говорю, на тебе не от амулетов вовсе. Причём такая, которую тут не у каждого волхва увидишь. Вот на Корнее такая же стояла, только от амулета. А у тебя она просто есть.

— Я свои амулеты и не снимала никогда. Дядька Корней запретил. Сказал, умру, если сниму.

— Ясно.

Я вздохнул. Кто ж ты такая?

Выходит, и в пожаре она тогда не пострадала из-за этой своей защиты. А Корней увидел — и от других спрятать её силы решил, рассказав ей сказку про защитные амулеты.

— Вот что, девицы-красавицы.

Я вытер жирные руки о тряпку, которую мне сунула Матрёна, и посмотрел на них по очереди. Обе прекратили жевать и уставились на меня выжидательно.

— Сейчас я расскажу вам одну сказку, которую я тут собрал по крупицам от разных людей. Сказка эта вас касается. А потому слушайте внимательно и не перебивайте.

…

Сказка.

Жила-была в одной деревушке недалеко от Киева семья: муж, жена, три дочери. Старший сын к тому времени, о котором идёт сказ, уже служил у князя древлянского, а потому в деревне его не было.

Пришла как-то в дом к ним золовка — сестра жены. Назовём её ради сказки Еленой. Молодая девка, всего на пару зим старше старшей дочери, Матрёны. Муж, поговорив о чём-то с золовкой, вышел из дому и пропал. А на следующий день в деревню пожаловали княжьи гридни, которыми верховодил десятник самого князя Володимира — назовём его Твердислав. Связан ли был их визит с появлением в деревне золовки Елены или нет — то неведомо. Но аккурат в тот же день княжьи гридни, прикрываясь лживыми христианскими заповедями, деревушку ту сожгли, убив всех жителей как язычников. В живых остались только Матрёна да Елена. Матрёна как-то смогла сама выбраться и убежать. А вот Елену подобрали волхвы, которые «случайно» оказались неподалёку.

Память у Елены отшибло напрочь, но один из волхвов, который, видимо, ранее её знал, отвёл девку в дом к старшему киевскому волхву, которого для сказки назовём Корнеем.

Увидев девку, у которой стоит природная полная чурова сетка, да которая ещё и не помнит ничего, Корней решает взять её в ученицы. И на протяжении целых семи зим она училась ненавидеть и убивать христиан, считая их всех виновниками того, что её родня сгорела в том пожаре.

И вот в одну прекрасную ночь она пришла убивать очередного подлого христианина — внука того самого князя Крестителя. Ведь Корней ей так и сказал: «Сходи да узнай, не тот ли это Илия, внук Крестителя, на том постоялом дворе сидит». Ну как тут не убить?

А тут возьми да окажись, что с тем самым Илиёй живёт Матрёна, которая тётку родную и признала.

А когда Илия пошёл к Корнею разбираться в причинах такого его нехорошего поведения, то выяснилось, что Корней на самом деле должен очень много денег этому Илие. И, чтобы их не отдавать, решил его просто убить, подослав свою лучшую убийцу христиан. И никак эта его ненависть не касается того, христианин Илия или нет. Деньги он получал в своё время от отца Илии, тоже христианина. Ибо деньги не пахнут.

Тогда Илия, одолев в честном поединке Корнея, стребовал с него долг и виру, а заодно и выменял у него свободу для Елены на нательный серебряный крест самого Корнея.

Тут и сказочке конец.

…

— Ну как? Понравилась сказка? — я переводил взгляд поочерёдно с Матрёны на Елену, ожидая их реакции. Вдруг я что-то не угадал?

Но угадал, похоже, всё верно.

— А откуда ты узнал, что тятя из дома вышел и пропал? — задала первый вопрос Матрёна.

— Ну, раз его в доме на момент пожара не было, то просто придумал. Это же сказка такая.

— А почто Твердистав деревню сжёг? — это уже Елена очнулась.

— Вот у него в своё время и спросим, — я усмехнулся. — Если, конечно, ты готова следовать за мной.

Елена смущённо опустила глаза в пол.

— Дядька Корней сказал, что отныне я тебе холопка. Что должна делать всё, что ты ни прикажешь. Даже если возлечь скажешь — то тоже должна. Ибо выкупил ты у него мой долг жизни. Ну я и… Прости, княже…

— Ясно… Только вот — не холопка ты мне. Ни у Корнея, ни у меня на тебя закупа не было. Обманом и хитростью он тебя у себя держал. А ныне ты вольная: можешь идти куда вздумается. А можешь у меня служить остаться. Не обижу.

Елена посмотрела на Матрёну, и та ей одобрительно кивнула. Тогда и она сама уже кивнула мне.

— Ну что, племяшка, — я махнул рукой Матрёне, — принимай тётю Елену на постой. А завтра поговорим, как дальше жить будем.

…

Едва только солнышко мазнуло первыми лучами по горизонту, на подворье уже возникла суета. Прибывшие от Северянина три десятка бравых скандинавских молодцев оккупировали все прилегающие территории и разметили для себя зоны ответственности. Старшим среди них был Ульрих Стивенсон — здоровенный бородатый мужик лет сорока, на первый взгляд. Сколько ему было точно, сказать было сложно из-за густых усов и бровей и надвинутой на лоб меховой шапки. Но голос у него был под стать внешности — густой и басовитый.

— Ну что, хозяин, принимай на службу. Северянин уже оплатил нам седмицу за охрану твоего двора. Но сказал, что за еду и ночлег ты нам ответ дашь сам. Где харчеваться будем?

Я оглядел его с головы до ног и прикинул, что надо бы Матрёну опять на торг за продуктами посылать. Моих нынешних запасов для прокорма таких амбалов явно не хватит.

— Колыван, — позвал я своего управляющего, — прими воинов, накорми и обиходь. И в нужнике покажи, как управляться.

Варяг весело рассмеялся.

— Ну в нужнике-то мы и сами знаем, куда удом да жопой тыкать. Чего там нас учить-то?

— Ну, значит, сами управитесь. Но коли правила пользования нужником нарушите — из ваших будущих денег вычту.

Воин как-то сразу напрягся и смеяться перестал.

— Это что ж у тебя там за нужник такой, что правила какие-то под него писаны?

— Ты удивишься.

Я махнул Колывану рукой, чтобы начинал обзорную экскурсию для новых временных сотрудников. А там — кто его знает — может, и приму кого на постоянную службу. Сейчас-то они без понятия про то, что я князь, а потом уже и поздно будет.

Матрёна с утра уже суетилась по расширенному завтраку на внезапно увеличившееся количество ртов, и Елена пыталась ей в этом как-то помогать. Но видно было сразу, что не кухарка она совсем. С ножами лихо управлялась, но и только. Вот Матрёна её на разделку кур и поставила — это для неё всё ж привычней работа оказалась.

Я поглядел на их слаженную работу и усмехнулся. Кому сказать, что матёрый убийца на кухне у меня тут кур лихо ножичком шинкует…

Дальше до полудня всё было тихо. Строители строили, Матрёна с Еленой уехали на санях на торг вместе с Тихоней, воины рассредоточились по подворью. Пятерых Ульрих послал по округе на разведку, чтобы послонялись там: авось заприметят что на дальних подступах и вовремя предупредят.

А как только солнышко перевалило за зенит, гости и пожаловали.

Сперва прибежал один из дозорных с известием, что в нашу сторону от детинца вои идут — оружные, да в количестве двух десятков. А с ними и десятник князя, Кнут Нильсон. Как оказалось — старый знакомый нашего Ульриха. Почти земляк.

Едва отряд подошёл к воротам, я приказал их открыть. Надо же быть вежливым. А вдруг они с миром пришли.

Княжьи гридни слегка напряглись, увидев выстроенный поперёк двора один из десятков Ульриха, но особого волнения не проявили. За мечи хвататься сразу не стали.

— Ульрих, — Кнут был явно удивлён, — ты тут какими богами?

Говорил десятник по-норвежски, но я его хорошо понимал через амулет с модулем переводчика, который висел у меня на груди. Нику даже напрягать с этим не стал — надо же было амулетик в деле проверить.

— Служба, — коротко ответил ему Стивенсон и пожал плечами.

Кнут слегка замялся, но и у него тоже служба, поэтому поискал глазами среди встречающей их делегации молодого семнадцатилетнего парня со светлыми волосами — и, вполне ожидаемо, встретился со мной взглядом.

Вот откуда они всё-таки узнали, что на этом подворье именно я нахожусь? Ладно, Корней — волхв продвинутый, просчитал меня. Но князь ведь явно наугад пальцем в небо тыкал, высылая сюда этот почётный эскорт из своих дружинников. Или у него там ещё какой-то умник рядом с троном сидит?

Но прятаться я был уже и так не намерен. Всё, что мне было нужно по местному раскладу, я уже успел изучить. Пора и в свет выходить.

А между тем Кнут сделал два шага по направлению ко мне и поклонился. После чего встал ровно и, как по писаному, отчеканил по-русски, но с хорошо слышимым скандинавским акцентом:

— Князь Новгородский и Киевский Ярослав Володимирович ласково просит своего племянника, князя Древлянского Илию Святославовича, пожаловать к нему в палаты, дабы иметь с ним разговор родственный.

О как? Да неужто он и вправду такой мудрый, что с ходу признал меня князем Древлянским? Или это такой ход конём, чтобы меня умаслить, а потом и сожрать — такого всего умасленного?

…