30 марта 6526 года от сотворения мира. В Киеве это время называют «гнилой весной», и название это оправдано каждой каплей мутной воды, стекающей с соломенных крыш Подола. Но сегодня был большой христианский праздник «Входа Господня в Иерусалим».

В церкви святой Богородицы, которую в народе упрямо именовали Десятинной, дышалось тяжело. Воздух здесь был настолько густым от запаха воска, дорогого византийского ладана и сотен немытых тел, что его, казалось, можно было резать ножом. Я стоял у массивной каменной колонны, стараясь максимально слиться с рельефом. Мой овечий тулуп, изрядно потёртый и пропахший костровым дымом, был лучшим пропуском в эту толпу. Для любого прохожего я был просто очередным молодым парнем, приехавшим из деревни в столицу на богослужение. Семнадцать лет — возраст идеальный. Вроде уже и муж, способный держать меч, а вроде и интереса у стражи не вызываешь.

Впереди стоял князь Ярослав. Рядом с ним находилась его жена Анна и сёстры — Предслава и Мстислава. Наряд у князя выглядел дорого-богато, но я смотрел не на его одежды или бороду. Мой взгляд был сфокусирован на пустоте чуть выше его головы.

Там ничего не было.

— Ника, давай полную диагностику по внешнему контуру, — мысленно приказал я.

— Илюх, там всё очень непросто, — отозвалась нейросеть. — На нём активный защитный слой. Это не простая «чурова сетка», а многослойная ментальная броня. Тут накрутили с запасом по разным диапазонам. Она полностью гасит любые входящие сигналы. Матрица сознания закрыта плотным «шумом», словно кто-то выставил генератор помех прямо у него в черепной коробке. Я скопировала всё. Твою комбинированную сетку тоже уже модернизировала с этими новыми алгоритмами.

— Спасибо! То есть, звуковую метку не повесить?

— Нет. Пока у него защита в этом режиме. Код у сеточки знакомый, кстати: похож на тот, который у ведьмаков в амулетах был. Старая школа, но с очень грамотными правками. Похоже, кто-то из местных волхвов приложил руку. И заплаток нету вовсе.

Я едва заметно кивнул. Понятно было, что Ярослав будет не так прост. Он не просто осторожен — он заперт изнутри на все засовы. Пробиться через такую защиту будет практически невозможно.

Службу вёл митрополит Феофилакт. Старик махал кадилом с таким усердием, что клубы дыма порой полностью скрывали его тяжёлую ризу, расшитую золотом и жемчугом.

Рядом с ним стоял епископ Анастас Корсунянин, настоятель церкви Богородицы и главный церковный казначей. Это про него тогда мне Колыван рассказывал. Блюститель праведности и гонитель блуда. Который в основной истории потом с киевской казной к Болеславу переметнётся и в Польшу с ним уедет. Или не уедет. Тут ведь теперь я есть.

Хор запел что-то тягучее на греческом, и я, пользуясь моментом, позволил мыслям вернуться на три дня назад, когда мы только вошли в город.

…

Киев встретил нас грязью и вонью улиц. Каменных строений в городе было мало. Всего два: церковь Богородицы и недостроенный Софийский собор. Остальные здания были из ошкуренных брёвен, но многие из них стояли на каменных фундаментах.

Три дня назад Днепр выглядел угрожающе. Лёд ещё держался, но он уже потерял свою зимнюю крепость. Стал пористым, серым, покрытым сетью глубоких трещин, в которых пульсировала тёмная вода. Река словно вздыхала, готовясь сбросить с себя этот оков. Судоходство встало намертво в ожидании чистой воды.

Поездка на санях по городу в конце марта была испытанием для моих нервов и обоняния. На Подоле жижа под ногами прохожих доходила до щиколотки. Это была смесь талого снега, навоза, опилок и бытового мусора, которая никогда не высыхала. Поэтому и сани по ним ещё ездили. Каждая улица пахла по-своему: где-то тянуло кислыми щами, где-то — горелой костью из косторезных мастерских, а где-то — просто застарелым потом и сыростью. Но везде пахло каким-то унынием. Будто горожане уже предчувствовали, что скоро разборки между князьями приведут к очередным погромам и резне простолюдинов.

Мы сняли две комнаты в постоялом дворе «У Окуня», хозяин которого, мужик с бегающими глазами, попытался содрать с нас втрое дороже, мотивируя это «трудными временами». Врал, конечно. Но я заплатил, не глядя, чем вызвал у него только приступ подозрительности. Надо было, конечно, поторговаться, но я в это время был занят мыслями о необходимости срочно посетить нужник и пытался ускорить процесс вселения в комнату.

Поднявшись на второй этаж, я оглядел свои гостевые апартаменты и вздохнул. На сундуке в углу, который тут использовался вместо кровати, лежал старый тюфяк, набитый прелой прошлогодней соломой. Мне даже показалось, что он слегка шевелится от живности, которая в нём давно уже основала собственную цивилизацию.

Да, не княжеские покои…

Моя встреча со вшами и клопами, которую я так давно ждал в этом мире, наконец-то состоялась. В доме у Матрёны она там всю эту постельную живность своими травками выгнала давно, а потом ещё и шубу мне обработала чем-то таким пахучим, что ни одна зараза не цеплялась. А потом я узнал, как тут на мороз вывешивают одежду и постельное «бельё», и палками его дубасят, выбивая из него замёрзших насекомых. И зимой особой проблемы с ними у населения не возникало. А вот по весне…

Но доработать свою защитную сетку мне всё же пришлось. Ещё когда Хельга мне когтями своими вцепилась в кожу, будто и не заметив на мне защитные руны, я задумался о способе проникновения биологических объектов через код чуровой сетки. Основной контур в модуле физической защиты останавливал разное колюще-режущее. А живые объекты как опасный фактор будто бы создателем этого кода и не рассматривались. Так же, как и медленное воздействие типа удавки. Поэтому пришлось мне поковыряться тогда в коде основательно, выискивая варианты его оптимизации под новые параметры защиты. Заодно и вопрос с нательной живностью решить получилось.

Но ложиться на этот рассадник вшей и клопов мне точно не хотелось. Тут их, можно сказать, годами культивировали и селекцию проводили на постояльцах, выращивая самых жизнеспособных особей. Или просто тюфяк на морозе не выбивали.

Я спустился обратно в едальный зал корчмы и подошёл к ухмыляющемуся Окуню, хозяину заведения. Он смотрел на меня с чувством собственного превосходства над лохом, которого недавно нагрел на хорошие деньги.

— Чё, отрок, по нраву ли тебе комнатка? Али ещё чего желаешь? Каши али девку?

Я представил на секунду жаркий секс на кишащем вшами тюфяке с грязной беззубой кухаркой, выглядывавшей в этот момент на нас из кухни, и меня всего аж передёрнуло. Ника в голове захихикала, и это почти сразу привело меня в чувство. Я проморгался, скидывая с себя яркое эротическое видение, и обратился к хозяину заведения уже вполне нормальным голосом и без мата.

— А скажи, уважаемый, а когда тюфяк от вшей выбивали последний раз?

— Так седмицу назад, — соврал он мне, не моргнув глазом. — А что?

— Да тут такое дело, — начал врать и я, раз уж у нас с ним такой откровенный разговор пошёл по душам, — я от укусов всяких вшей и клопов дурею и могу тут всё по брёвнышку разнести. Такое вот проклятье на мне лежит страшное.

Мужик слегка побледнел. К проклятиям тут относились вполне серьёзно.

— Ты это, парень, иди-ка отсель подобру-поздорову! Не дам я тебе комнату, от греха подальше. Ступай вон!

— Деньги верни.

— А вот шиш тебе, а не деньги. Я тебе комнату дал, а ты ведь до этого про своё проклятие и не обмолвился. А теперь ты сам виноват. Стало быть, обманул ты меня, и деньги мои по праву.

— Так-то да, — я покивал, как бы соглашаясь с его доводами, — только вот ведь беда какая: ты ведь меня первым обманул. Я ведь тебя просил чистые комнаты мне дать. А ты там в них вошек разводить удумал за счёт постояльцев. Стало быть, твой обман первым был. И если бы ты не обманул, так и я бы не стал ничего говорить. И обмана бы с моей стороны не было бы.

Мужик хлопал глазами, пытаясь разобраться в моей словесной казуистике. Наконец до него дошло, что я над ним просто так издеваюсь.

— Значит, нету проклятия никакого?

— Тюфяки замени на чистые.

— Две резаны.

— Одна. И кормить будешь нас и лошадок наших три дня.

— Уговор.

Мы хлопнули с ним по рукам, и он довольно улыбнулся, считая, что надул меня в цене и в этот раз.

Ну, с меня не убудет.

А на второй день случилась очередная попытка ограбления. Я вроде и выглядеть старался неказисто, чтобы внимания к себе не привлекать, но откуда-то ведь они как мухи на мёд на меня липнут. Или мухи липнут на говно? Не, пусть будет лучше мёд.

Я возвращался от кожевенных рядов, прикидывая, как можно использовать местные дубильные вещества у меня в Сосновке, где Авдей уже расширял свою мастерскую. В узком переулке, зажатом между двумя высокими заборами, мне преградили путь трое. На вид — обычная городская шваль: лапти в онучах, ножи какие-то ржавые и кривые, тулупы драные. Зубы все чёрные, но они ими сверкают так, будто недавно новые виниры себе поставили и очень ими гордятся. Типичные такие гоп-стопщики.

— Слышь, паря, тулупчик у тебя больно тёплый для такого замухрышки, — прохрипел тот, что стоял в центре, вытирая нос грязным рукавом.

Я даже не замедлил шаг. У меня не было настроения марать руки о местную фауну. Ни трофеев с них, ни удовольствия от победы.

— Ника.

— Амплитуда на максимум, — отозвалась нейросеть.

Для окружающих ничего не произошло. Просто трое здоровенных мужиков внезапно синхронно рухнули в грязь, зажимая уши и открывая рты в немом крике. Направленный звуковой импульс, резонирующий с костями черепа, — штука крайне неприятная. Они не потеряли сознание, но на ближайшие полчаса мир для них превратился в сплошной кошмарный гул и тошноту. Я просто перешагнул через чью-то ногу и пошёл дальше. Это становилось уже рутиной — глушить бармалеев без единого касания. Но в этот раз я почувствовал странный след.

— За забором слева, — подсказала Ника. — Видишь того типа? Фома это, слуга в постоялом дворе у Окуня. Похоже, наводчик. Он только что сорвался в ту сторону.

— Метку на него успела повесить?

— Есесьно! — даже как-то удивлённо проговорила она, возмущаясь моим недоверием к её профессионализму.

— А на Окуня самого почему тогда не повесила и заранее не предупредила о том, что они задумали?

— Так ты команду не давал. Или ты предлагаешь на всех встречных такие метки вешать и прослушивать их круглосуточно?

— Ну… да. А так можно было?

— Принято.

— Ну, ты даёшь! А раньше не могла сказать, что можно по умолчанию на всех встречных вешать индивидуальные метки?

— Ты не спрашивал. Да и мощности ядра у меня теперь выросли, могу себе позволить.

Я только головой покачал. Сам раньше не додумался — теперь кого винить?

Видимо, хозяин постоялого двора и корчмы решил, что молодой парень с серебром — добыча лёгкая и безопасная. Когда я вошёл в едальный зал, Окунь стоял за стойкой и слушал сбивчивый громкий шёпот своего слуги. А тот, едва увидев меня в двери, подскочил как ужаленный и прыснул в кухню, даже не оборачиваясь.

Корчмарь смотрел, как я к нему подхожу, быстро бледнея, но старался делать невозмутимый вид.

В углу зала сидели четверо посетителей и ели кашу из стандартного меню этого элитного столичного заведения. Окунь покосился на них и слегка выпрямил спину. Посетители носили кольчуги.

— Стража городская, — определила для меня Ника. — Ты аккуратнее смотри.

— Слушай, дядя, — я облокотился на стойку и тихим шёпотом обратился к этому мафиозо. — Ты ведь знаешь, что в Киеве купцов грабить неможно. Вся торговля на этом стоит, а прибыль князю — дело святое. Как думаешь, что с тобой сделает тиун, если я сейчас вон этим доблестным воинам расскажу про твои с Фомой проделки?

Окунь сглотнул, и я почувствовал, как его бьёт мелкая дрожь.

— Не купец ты. Да коли даже так — не докажешь. Видаков у тя нету, — пробормотал он, стараясь тоже говорить негромко.

— Так мы сейчас вернёмся туда. Мужички-то уже, небось, оклемались — так они и подтвердят. Или ты думаешь, они откажутся за меня слово замолвить? Тебе ведь Фома рассказал уже, что я там с ними сделал?

— Что? — мужик побледнел ещё больше.

— Окунь! Ты же вроде на дурака не похож.

Я потянул за кожаный шнурок на шее, и мне на грудь из-за пазухи выпал костяной амулет. Простой толмач, но выглядел он весьма внушительно. Волеслав по кости резать оказался большой спец.

— Или мне тебя в жабу превратить?

— Не надо в жабу, — глаза у него прилипли к моему амулету, а самого реально затрясло.

— Жадность, Окунь, грех страшный. У всех богов карается лютой смертью. Но я нынче добрый. Значит так: постоялый двор твой мне нужен. Весь. С конюшнями, складом и правом на застройку пустыря, который к Днепру примыкает. Сколько за всё хочешь?

Был бы я простой купец, то скорее всего он бы просто попытался меня заговорить, да и прирезать, дождавшись нужного момента. Но против волхва ваши не пляшут.

Окунь вытаращил глаза.

— Да как же так… Это ж место от отца мне осталось… Купцы по весне у меня богатые останавливаются часто. Три сотни гривен кун!

Я закашлялся вполне натурально. Цены на недвижимость в столице, конечно, были высокие, но заламывать раз в десять больше реальной цены этой старой деревянной халупы с насекомыми — это был прям перебор. Она, конечно, стояла в реально козырном проходном месте между причалами и городом, привлекая в торговый сезон к себе большое количество постояльцев, но не до такой же степени. Он эти три сотни гривен кун за тридцать если только тут заработает. Да и то вряд ли — с его меню и вшами.

За пять гривен кун тут можно было купить хорошего боевого коня или небольшое стадо коров. У меня серебро было — но денег много не бывает.

— Так и быть, двадцать гривен кун я тебе дам, — сказал я, убирая амулет. — Но ты свалишь из города до рассвета. И чтобы я твоего лица здесь больше не видел.

Мужик согласился быстрее, чем я успел договорить. Ему было проще продать двор и исчезнуть, чем угодить в княжескую темницу за разбой. Князь с такими как он особо не церемонился, и каждую субботу тут устраивали представление с отрубанием голов и четвертованием воров и убийц. Народу нужны были зрелища, и власть им их обеспечивала с лихвой.

Мы тут же привлекли четверых стражников в видаки и заключили уговор. Письменного нотариального заведения тут никто не требовал, поэтому с момента, когда Окунь вслух при свидетелях подтвердил, что постоялый двор с корчмой и подворьем теперь мой, я передал ему почти килограмм серебра в арабских дирхемах, которые были в наследстве Святослава.

Так у меня появилась база. Место на Подоле, где можно было организовать не только жильё, но и перевалочный пункт для товаров из Вручая. Мой план по продаже «волшебных» амулетов требовал надёжного прикрытия. Киевские купцы — народ тёртый, им просто так безделушку не всучишь. А вот если торговля пойдёт через собственное подворье, с демонстрацией всех товаров в собственном шоу-руме… Только вшей да клопов надо повывести. Да и перестроить тут всё к чёртовой матери.

…

И вот теперь я стоял в церкви, глядя на затылок Ярослава. Князь был ключом ко всему моему плану, если мне удастся договориться с ним о сотрудничестве. Но Ярослав — не тот человек, которому можно просто предложить долю. Он прагматичен, умён и крайне недоверчив. И уже успел оценить мой потенциал. Мои магические игрушки, о которых он услышал от Твердислава и Мстиславы, могли стоить реально дорого. И получить себе источник их возникновения он был явно не против.

Я окинул взглядом церковь. Сёстры князя стояли чуть поодаль. Предслава, та самая, что позже станет объектом вожделения Болеслава Храброго, сейчас выглядела сосредоточенной и даже какой-то грустной. Вся эта княжеская семья напоминала мне сложный механизм, где каждая деталь знает своё место, но при этом жутко боится соскочить с оси.

— Можем попробовать подождать охоты, — предложила вариант Ника. — Скоро Пасха, и князь после поста обязательно выедет в леса. Там он наверняка сменит ментальную защиту на физическую.

— Это неделю ждать? Долго.

— Тогда можем инсценировать нападение на князя, где он тоже должен будет отреагировать нужным нам образом.

— Или плюнуть на осторожность и уважить дядюшку, напрямую набившись к нему на аудиенцию? А там видно будет!

— Ну, или так! — спокойно согласилась Ника.

Ей-то точно всё едино. Это ведь у меня голова болеть должна, чтобы живым тут остаться.

Служба подходила к концу. Митрополит Феофилакт поднял крест, благословляя народ. Толпа качнулась вперёд, и я почувствовал, как меня прижали к колонне. Тихоня, стоявший неподалёку, вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно качнул головой: уходим.

На улице Киев встретил нас порывистым ветром, который пах сыростью и близким ледоходом. Грязь на мостовых уже начала подмерзать, превращаясь в коварные кочки. Мы шли по Подолу, обходя глубокие лужи.

— Княже, — не выдержал Тихоня, когда мы отошли от церкви, — а чего мы там стояли-то так долго?

— Смотрели, Тихоня. Оценивали. Но я сам толком пока не знаю, поможет ли мне это в чём-то.

Мы подошли к моему новому приобретению. Постоялый двор выглядел хмуро, но крепко. Массивные ворота, высокий забор с острыми кольями — то, что нужно для хранения специфических товаров. Внутри никаких постояльцев не было, но уже вовсю кипела работа. Я заставил Тихоню и ещё пару нанятых местных парней вычистить конюшни и подготовить складские помещения. Людей своих всех Окунь забрал с собой, но я на них и не претендовал, они к недвижимости не относились. Вот Тихоня и бегал теперь искал артельных по всей столице, дабы побыстрее всё тут в порядок привести.

— Значит так, — я остановился посреди двора. — Через неделю после Пасхи купцы начнут торговлю в полную силу. Новгородцы придут с мехом, греки — с вином и шёлком. Шастун приведёт караван с юга сюда, а не во Вручий. Будем тут торговать. К этому времени у нас должна быть готова витрина.

— Какая витрина, княже? — не понял Тихоня.

— Обычная. Комнату надо отделать, которая рядом с едальным залом. Поставим столы, выложим амулеты. Только продавать будем не всем. Мне нужны связи, Тихоня. Самые богатые купцы, кто возит товары в Киев постоянно. И лучше — из-за моря.

Оставшись в одиночестве в прибранной комнате с новым тюфяком, застеленном шкурами, я достал переговорный амулет и вызвал Колывана.

— Княже? — послышался из амулета голос моего казначея.

— Действуй по плану. Жду тебя через две недели на постоялом дворе при корчме «У Окуня».

— Понял. Будет исполнено, — коротко ответил он, и я разорвал связь.

Внизу, на Днепре, снова раздался грохот. Это лёд не выдержал напора воды и треснул по всему руслу. Звук был похож на пушечный выстрел, эхом отозвавшийся в холмах.

— Ну вот и всё, — тихо сказал я. — Лёд тронулся.

…