Несмотря на то что сражение у Субиака закончилось так ужасно для римлян и так победоносно для гладиаторов, Спартак не смог извлечь из него никакой выгоды. Но Красс не был в состоянии задержать здесь Спартака, ибо в момент, когда фракиец обратил в бегство римлян, он узнал от Мамилия, оставленного для наблюдения за берегами Велинуса, что главная часть войска Красса перешла реку. Он тотчас же понял, что ему невозможно идти на Рим, оставив в тылу у себя Красса. Поэтому в тот же вечер, выступив из Субиака и перейдя Лирис у его истоков, он двинулся в Кампанию.

Что касается Красса, то он мог идти вперед лишь вечером того дня, когда Спартак выступил из Субиака, и таким образом не догнал его. О поражении Авла Муммия он узнал только на следующий день вечером.

Претор был вне себя от возмущения поступком Муммия и еще больше поведением его легионов. Беглецы успели добраться до Рима, и там известие о новом поражении вызвало страшную панику, которая утихла только тогда, когда пришло донесение Красса. Красс разъяснил, что сражение вовсе не имело того значения, которое было придано ему страхом, и успокоил Сенат. В том же донесении претор просил Сенат немедленно отослать обратно к нему всех беглецов из легионов Муммия.

Через несколько дней беглецы вернулись в лагерь, и легко себе представить, как они были подавлены и пристыжены.

Красс, собрав вокруг претория все свое войско, расположил его в виде квадрата, внутри которого поставил беглецов, обезоруженных, унылых и посрамленных, и произнес речь. Он обладал большим красноречием. Резкими и суровыми словами он укорял их за то малодушие, которым они себя запятнали, убежав, подобно трусливым бабам, и побросав оружие – то оружие, которым их предки, пройдя через несравненно более тяжелые и опасные испытания, завоевали весь мир. Он доказывал необходимость задушить в корне этот глупый страх, позволявший в течение трех лет свободно делать набеги по всей Италии отрядам гнусных гладиаторов, этому сборищу презренных рабов, которые казались сильными и храбрыми не вследствие своей доблести, но вследствие трусости римских легионов, некогда знаменитых своей непобедимой мощью, ныне же ставших предметом презрения и посмешищем всего мира.

Он сказал, что не потерпит больше позорного бегства, что пришло время доблестных дел и громких побед, что если для этого недостаточно чувства собственного достоинства и чести римского имени, то он добьется их железной дисциплиной и страхом перед самыми жестокими наказаниями.

– Я вновь введу в силу, – сказал в заключение Красс, – децимацию – казнь каждого десятого, к которой в редких случаях прибегали наши отцы и которую впервые применил к своим легионам децемвир Аппий Клавдий в триста четвертом году от основания Рима. Почти два века не приходилось прибегать к этой печальной необходимости, но так как вы бежите и позорно бросаете оружие перед врагом, то – клянусь богами Согласия! – я буду ее применять к вам. Начиная с этого дня ей будут подвергнуты девять тысяч трусов, которые стоят перед вами пристыженные, чувствующие всю тяжесть своего срама, с бледными и низко опущенными головами, со слезами слишком позднего раскаяния.

И хотя многие самые авторитетные из трибунов и патрициев, находившиеся в его лагере, упрашивали его, он остался непреклонным, не пожелал отказаться от принятого сурового решения и приказал привести его в исполнение до вечера.

Тогда стали бросать жребий, и из каждых десяти солдат один, получавший жребий, предавался ликторам. Ликторы сперва секли его розгами, потом отрубали ему голову.

Это страшное наказание, которое иногда осуждало на смерть как раз тех, кто сражался доблестно и был неповинен в бегстве товарищей, произвело глубокое и очень тяжелое впечатление в лагере римлян. Несколько очень тягостных эпизодов произошло в течение этой печальной экзекуции, стоившей жизни девятистам солдатам. Пятеро или шестеро самых достойных легионеров Муммия, храбрость которых была известна всем сражавшимся под Субиаком, понесли наказание за чужую трусость. Среди этих храбрецов наибольшее сочувствие вызвал один двадцатилетний юноша, по имени Эмилий Глабрион, который до конца храбро сопротивлялся натиску гладиаторов, получил две раны, не покидал своего поста и был увлечен бегством других. Все это знали, все громко заявляли об этом, но неумолимый жребий пал на него, и он должен был умереть.

Среди общего плача этот доблестнейший юноша, с лицом, покрытым бледностью смерти, но со спокойствием и твердостью, достойными Муция Сцеволы и Юния Брута, стал перед претором и мужественно сказал:

– Децимация, примененная тобой, была не только полезна и необходима для блага республики, но справедлива и заслужена позорным поведением наших двух легионов в последнем сражении. Судьба оказалась против меня, и я должен умереть, но так как ты, Марк Красс, знаешь, как знают все мои товарищи по оружию, что я не был трусом и не бежал, а храбро сражался, как подобает римлянину, хотя и был ранен, как ты видишь, – и он показал перевязанную левую руку и окровавленную повязку, покрывавшую его грудь, – то я прошу у тебя милости: пусть розга ликторов не оскверняет моей спины, пусть они меня ударят, но только топором.

Все со слезами стали умолять претора, и тот, побледнев при словах юноши и, очевидно, растроганный, ответил:

– Я согласен исполнить твою просьбу, мужественный юноша, мне только жаль, что суровость закона наших предков запрещает мне сохранить тебе жизнь, как ты этого заслуживаешь…

– Умереть на поле сражения и от руки врага или же здесь, на претории, под топором ликтора – это одно и то же, так как жизнь моя принадлежит отечеству; мне достаточно уже того, что все узнают – узнает моя мать, узнает народ, узнает Сенат, что я не был трусом… Смерть ничто, раз я спас свою честь.

– Ты не умрешь, юный герой! – закричал один из солдат, выйдя из рядов легионов Муммия.

Подбежав к претору, с глазами, полными слез, громким, но дрожавшим от волнения голосом он воскликнул:

– Славный Красс, я – Валерий Атал, римский гражданин и солдат третьей когорты третьего легиона, одного из тех, которые были разбиты под Субиаком. Я стоял рядом с этим мужественным юношей и видел, как он сражался, будучи раненным, как он сопротивлялся в то время, когда мы все обратились в бегство, в которое вовлекли и его. Так как теперь ликтор должен поразить одного из десяти бежавших, пусть он поразит меня, который бежал, а не того, во имя богов – покровителей Рима, который вел себя как римлянин древнего рода!

Поступок этого солдата, который в бою поддался панике и бежал, а теперь проявил такое благородство души, усилил общее волнение; началось благородное и трогательное соревнование между Аталом и Глабрионом; каждый требовал топора для себя. Но Красс был непреклонен, и Глабрион был передан ликторам.

Тогда поднялись жалобные восклицания среди двух подвергнутых наказанию легионов, а на глазах многих тысяч солдат этих и других легионов показались слезы. Глабрион, повернувшись к своим соратникам, сказал:

– Если вы верите, что я умираю без вины, если случай со мной вызывает у вас искреннюю жалость, если вы желаете обрадовать мою душу в элизиуме сладкой надеждой и нежным утешением, то поклянитесь богами Согласия, поклянитесь, что вы все умрете, но никогда не повернете тыл перед гнусными гладиаторами!

– Клянемся!.. Клянемся!..

– Именем богов клянемся! – подобно страшному, оглушительному удару грома, закричали одновременно шестьдесят тысяч голосов.

– Вышние боги да защитят Рим!.. Я умираю с радостью! – воскликнул несчастный юноша.

И он подставил обнаженную шею под топор ликтора, который быстрым и метким ударом отрубил его благородную голову, и она, окровавленная, покатилась на землю среди общего крика жалости и ужаса.

Марк Красс отвернулся, чтобы скрыть две слезы, скатившихся по его щекам.

Когда экзекуция закончилась, Марк Красс приказал снова раздать оружие беглецам из субиакских легионов и после краткой речи выразил надежду, что они больше никогда не побегут перед врагом.

Приказав похоронить девятьсот убитых, он на следующий день снялся с лагеря и двинулся по следам Спартака. А тот, увидев невозможность нападения на Рим, пересек с большой быстротой Кампанию и Самниум и снова повел свое войско в Апулию, в твердой надежде завлечь туда Красса. Вдали от Рима, который всегда мог усилить своими подкреплениями войско претора, он надеялся вступить в генеральное сражение с ним, уничтожить его легионы и после этого двинуться к Тибру.

Но если Спартак передвигался быстрым маршем, то не менее быстро шли легионы Красса, после вышеописанного наказания стойко переносившие все трудности и жаждавшие боя.

В пятнадцать дней претор догнал гладиатора на земле даунов, где последний расположился лагерем близ Сипонтума. Так как Красс прибыл сюда с намерением запереть гладиаторов между своим войском и морем, он устроил свою стоянку между Арпинумом и Сипонтумом и ждал удобного случая завязать сражение со Спартаком.

Через три дня после того, как оба войска остановились друг против друга, в тихий час ночи, когда в римском лагере царила глубокая ночная тишина, Красса, спавшего в своей палатке, разбудил один контуберналий и доложил ему о прибытии гладиатора, который, по его словам, должен переговорить с претором об очень важных делах.

Красс был чрезвычайно воздержан и уделял сну очень мало времени. Он встал и приказал контуберналию ввести гладиатора.

Последний был мал ростом и одет в роскошные доспехи. Лицо его скрывалось под опущенным забралом. Подойдя к Крассу, он поднял забрало и показал претору свое бледное, женственное лицо.

Это была Эвтибида, явившаяся к Крассу с целью предать ему своих братьев по оружию.

– Ты не узнаешь меня, Марк Лициний Красс? – сказала она иронически.

– Да, да… конечно… твое лицо мне как будто знакомо… и даже… – бормотал претор, роясь в памяти. – Ты не мальчик, клянусь всемогущими богами, а женщина! Возможно ли? Клянусь Венерой Эрицинской… ты…

– Скоро же ты забыл поцелуи Эвтибиды, которые ни один мужчина никогда не забывал!

– Эвтибида! – воскликнул удивленный и пораженный Марк Красс. – Клянусь молниями Юпитера! Эвтибида! Каким образом ты здесь? И почему в этот час?.. В этом вооружении?

Внезапно охваченный недоверием, он отступил на один шаг, скрестил руки на груди и, устремив на нее свои изжелта-серые глаза, загоревшиеся искрами яркого света, которые иногда оживляли их тусклый взгляд, произнес твердым и суровым голосом:

– Если ты пришла поймать меня в сети, я тебя предупреждаю, что ты пришла напрасно, потому что я не Клодий, не Вариний, не Анфидий Орест…

– Это не мешает тебе быть туповатым, бедный мой Красс, – ответила с насмешливой улыбкой и со свойственной ей дерзостью гречанка, бросив на претора взгляд, горящий гневом и злобой. – Да, Красс, – продолжала она после минутного молчания, – ты самый богатый, но отнюдь не самый умный среди римлян.

– Чего ты хочешь?.. К чему ты клонишь?.. Говори кратко.

Эвтибида умолкла на мгновение. Она покачивала головой и с сардонической улыбкой на губах смотрела на римского претора.

– Клянусь славой Юпитера Олимпийского, – добавила она, – я принесла тебе победу и не думала, что ты окажешь мне такой прием! Хороша награда, клянусь богами!..

– Скажешь ли ты наконец, зачем ты пришла? – спросил Красс все еще с недоверием и нетерпением.

Тогда Эвтибида в пламенных речах изложила Крассу причину своей неугасимой ненависти к Спартаку, рассказала об избиении при ее содействии десяти тысяч германцев, открыла претору, как после сражения она, по милости эриний-мстительниц, приобрела славу доблестной и храбрейшей женщины у гладиаторов, которые с того времени питают к ней полное доверие. Она закончила уверением, что, пользуясь этим доверием, она добилась своего назначения на должность контуберналия Крикса для того, чтобы помочь римлянам захватить войско гладиаторов, разделенное теперь на две части, и доставить им блестящую и решительную победу.

Красс выслушал слова Эвтибиды с большим вниманием, устремив на нее испытующий взор. Когда она кончила свою речь, он медленно и спокойно ответил:

– А если вся эта твоя болтовня – только хитрость, чтобы завлечь меня в ловушку, приготовленную Спартаком?.. А? Что ты скажешь на это, прекраснейшая Эвтибида?.. Кто мне поручится за искренность твоих слов и намерений?..

– Я сама, отдав свою жизнь в твои руки, в залог правдивости моих обещаний.

Красс, казалось, впал в некоторое раздумье, а затем сказал:

– А если и это хитрость?.. А если ты решила пожертвовать жизнью, лишь бы дать торжество делу рабов?

– Клянусь твоими богами, Красс, ты стал уж чересчур недоверчив!

– А не думаешь ли ты, – сказал медленно претор Сицилии, – что лучше быть с людьми излишне недоверчивым, чем слишком доверчивым?

Эвтибида, бросив на Красса испытующий и насмешливый взгляд, после краткой паузы сказала:

– Кто знает?.. Может быть, ты и прав. Во всяком случае, выслушай меня, Марк Красс! Я, как я уже тебе сказала, пользуюсь полным доверием Спартака, Крикса и остальных начальников гладиаторов. Например, я знаю, чтó задумал на твою погибель гнусный фракиец.

– Ты не лжешь? – спросил Красс полушутя-полусерьезно. – Ну, что он задумал?.. Посмотрим.

– Завтра, среди дня и с возможно большей оглаской для того, чтобы об этом к тебе пришло поскорее известие, два корпуса, под командой Граника и Арторикса, силой в восемь легионов, с кавалерией, в общем сорок тысяч человек, под руководством Спартака выйдут из Сипонтума, направляясь к Барлетте, будто бы с намерением двинуться в землю пецентан; а в это время Крикс со своим корпусом в тридцать тысяч человек останется у Сипонтума, распуская слух, что он отделился от Спартака вследствие непримиримых разногласий, возникших между ними. Как только ты узнаешь об уходе Спартака, ты бросишься на Крикса, но, когда тот завяжет с тобой сражение, Спартак, который укроется со своим войском в лесах, окаймляющих дорогу от Сипонтума к Барлетте, быстро вернется обратно, обрушится на тебя с тыла, и твое войско, как бы храбро оно ни было, будет все изрублено!

– Ай-ай! – сказал Красс. – Это и есть их план?

– Да.

– Мы еще посмотрим, попаду ли я в ловушку!

– Без моего предупреждения, уверяю тебя, Красс, попал бы. А хочешь сделать больше? Хочешь не только избежать их козней, а поймать их в те самые сети, которые они раскинули для тебя? Хочешь разбить и совершенно уничтожить тридцать тысяч солдат Крикса и затем обрушиться со своими силами, почти вдвое большими, на Спартака?

– Допустим!.. Что я должен сделать для этого?

– Выступить завтра на рассвете отсюда и направиться к Сипонтуму; ты дойдешь туда, когда Спартак будет в пятнадцати или двадцати милях оттуда. И в то время как он будет ждать меня – так как мне будет доверено это ответственное поручение – с известием о твоих передвижениях, о том, что ты на пути в заготовленную для тебя засаду, я, наоборот, скажу ему, что ты не двинулся из своего лагеря. Потом я вернусь к Криксу и передам ему, что Спартак приказывает ему отправиться к Гарганской горе и там защищаться из последних сил, в случае если ты нападешь на него. Едва Крикс удалится на значительное расстояние от Спартака и достигнет склонов Гаргануса, ты на него нападешь и будешь иметь время совершенно разбить его, прежде чем Спартак, если даже к нему придет каким-нибудь образом известие об опасном положении Крикса, успеет прийти к нему на помощь.

Красс с удивлением слушал эту гадину, излагавшую ему с такой основательностью и проницательностью целый план сражения, вероятно гораздо лучший, чем он сам мог бы придумать. Он долго молча смотрел на куртизанку, щеки которой сильно раскраснелись от чрезмерного возбуждения своей пламенной речью, и вдруг воскликнул:

– Клянусь Юпитером Освободителем, ты ужасная женщина!

– Такой меня сделали мужчины, клянусь всеми богами! – возразила девушка, которая, запнувшись на миг, добавила с горькой улыбкой: – Не будем говорить об этом. Что ты скажешь по поводу моего плана и моих расчетов?

– На самом дне ада не придумали бы ничего более ужасного и дьявольски ясного. Только повторяю тебе, что я не верю тебе и…

– Хорошо, послушай. Чем ты рискуешь, выступив завтра за два или три часа до полудня и пустив вперед с большой осторожностью своих разведчиков на Сипонтум? В худшем случае, допуская, что я тебе изменила, ты очутишься лицом к лицу со всем гладиаторским войском. Но разве ты здесь не для этого? Разве ты не жаждешь вступить с ним в решительный бой? Допустим, что я тебе солгала, но что за беда, если ты вместо одного Крикса найдешь там и Спартака? Что в этом будет плохого?

Красс подумал еще немного и сказал:

– Ладно, я тебе верю… или, вернее, предпочитаю верить и обещаю, что, если все произойдет согласно твоим хитрым и глубоким предвидениям, ты получишь огромную награду от меня и еще большую от Сената, который я поставлю в известность о важных услугах, оказанных тобой римскому народу.

– Что мне до ваших наград! Что мне за дело до римского народа! – сказала дрожащим и возбужденным голосом, со свирепым и презрительным жестом гречанка, глаза которой зловеще сверкали гневом и негодованием. – Не ради тебя и не ради римлян я несу тебе победу, а ради моей мести!.. Можешь ли ты понять это божественное и невыразимое наслаждение, которое доставляет нам несчастье ненавистного врага, которое заставляет нас упиваться его слезами, которое приводит нас в экстаз при виде его крови?.. Лишь бы я могла стать коленом на грудь Спартака, умирающего среди своих перебитых товарищей, лишь бы я могла услышать последнее его хрипение среди безграничного поля трупов! На что мне нужны твои дары! К чему мне награды Сената!

В то время как куртизанка мрачным, тихим голосом, с бледным лицом, сверкающими глазами, дрожащими устами произносила эти жестокие слова, в которых проявлялась вся глубина ее ненависти и ее кровожадных мечтаний, лицо ее исказилось так ужасно, что даже Красс почувствовал отвращение и дрожь, похожую на ту, которая пробегает по телу под влиянием страха.

Они договорились, так как Красс, который серьезно задумывался над исходом этой войны, решил, что можно быть не очень щепетильным в выборе средств, лишь бы они привели его к победе.

Эвтибида, вскочив на коня, тихонько выехала из римского лагеря и, пустив горячее животное крупной рысью, направилась к лагерю гладиаторов.

На рассвете Красс велел снять палатки. Он пустил вперед пять тысяч всадников с приказом осторожно продвигаться на три мили впереди легионов и осматривать окрестности во избежание какой-либо засады или неожиданности. А вскоре после восхода солнца выступил и сам по направлению к Сипонтуму, двигаясь медленно, с одной стороны, для того, чтобы избежать ловушек, с другой – для того, чтобы не утомить своих солдат, на тот случай, если придется неожиданно вступить в бой с неприятелем.

Тем временем в лагере гладиаторов Спартак, после того как палатки были убраны, выступил с восемью легионами и кавалерией по направлению к Барлетте. Крикс же остался со своими шестью легионами в Сипонтуме. По окрестностям прошел слух, что войско восставших вследствие сильной ссоры, возникшей между Спартаком и Криксом, разделилось на две части, причем одна часть замышляла остановить римские легионы, стоявшие лагерем близ Арпинума, а вторая решила двинуться через Беневентум на Рим. Этот слух был тотчас же сообщен Крассу его разведчиками.

«Пока что, – подумал начальник римлян, – Эвтибида была точна и не обманула нас. Это является хорошим предзнаменованием для остального».

Так действительно и было.

Следующей ночью, пока войско Красса, притаившись, стояло вблизи густейшего леса, в обрывах цепи Гарганских гор, в четырех милях от Сипонтума, Эвтибида во весь опор мчалась по дороге в Барлетту. Она везла донесение Крикса Спартаку, что неприятель вышел из Арпинума и попал в ловушку; пусть Спартак немедленно выступит, чтобы вернуться к Сипонтуму.

Когда гречанка явилась к Спартаку, он, скрывавшийся со всеми своими легионами в северных зарослях обрывов, окаймлявших дорогу от Сипонтума в Барлетту, тревожно спросил ее:

– Ну, как?

– Красс еще не двинулся из Арпинума; хотя он и послал несколько тысяч разведчиков к Сипонтуму, но наши шпионы заверили Крикса, что никакой приказ еще не был дан римским легионам приготовиться к выступлению из лагеря.

– Во имя богов! – воскликнул фракиец. – Этот Красс умнее и хитрее, чем я думал!

После недолгого раздумья он сказал, обращаясь к Эвтибиде:

– Возвращайся к Криксу и скажи ему, чтобы он не двигался из лагеря что бы ни случилось, а когда Красс подойдет к нему и начнет с ним сражение, пусть пошлет ко мне трех ординарцев с промежутками в четверть часа одного за другим, с тем чтобы предупредить меня: из трех во всяком случае один доберется ко мне. Я не знаю… но мне кажется, что это нежелание Красса использовать благоприятный случай разбить нас, меня и Крикса, порознь, является дурным предзнаменованием для нас.

И фракиец несколько раз провел правой рукой по лбу, как бы желая прогнать грустные мысли; затем спросил Эвтибиду:

– Сколько часов ты ехала из вашего лагеря сюда?

– Меньше двух часов.

– Ты мчалась во весь опор?

– Можешь убедиться по состоянию моего коня.

Спартак подумал и сказал:

– Ну так возвращайся тоже во весь опор.

Эвтибида попрощалась со Спартаком и, повернув лошадь, пустила ее галопом по направлению к Сипонтуму.

Явившись туда, она передала Криксу, что Спартак приказал ему выступить из Сипонтума, направиться к подошве горы Гарганус и постараться занять там неприступную позицию.

Когда Эвтибида прибыла в лагерь легионов Крикса, до рассвета было еще два часа, поэтому галл немедленно приказал своим солдатам потихоньку собрать палатки, и раньше, чем взошло солнце, войско Крикса было уже на пути к Гарганусу.

Через четыре часа оно дошло до подошвы очень высокой горы. С нее открывался обширный вид на прозрачное Адриатическое море, среди волн которого мелькали паруса рыбачьих барок.

В то время как Крикс, находившийся на крайнем отроге Гарганской горной цепи, как раз у самого моря, в удобном и защищенном месте, отдавал приказ разбить лагерь, внезапно среди легионов поднялись тысячи голосов, восклицавших:

– Римляне!.. Римляне!..

Это были легионы Красса, пришедшие по указанию предательницы атаковать тридцать тысяч гладиаторов, в то время как они находились в семи часах хода от войска Спартака.

Крикс не растерялся при этом неожиданном нападении, а со спокойствием и твердостью доблестного полководца расположил в боевой порядок свои легионы, применяясь к неровностям почвы; четыре легиона он поместил открытым фронтом к неприятелю и для того, чтобы выставить перед римлянами возможно более длинную линию фронта, протянул ее направо до холма, где предполагал разбить лагерь, который бы охранялся пятым и шестым легионами, стоявшими здесь в резерве; левую сторону фронта он протянул к обрывистым и неприступным скалам, у подошвы которых с тихим рокотом разбивались волны моря.

Очень скоро шесть римских легионов сомкнутым строем стремительно бросились на гладиаторов. Дикие крики сражавшихся, оглушительный шум ударов мечей и щитов нарушили вековой покой пустынного лесного места, и эхо повторяло от пещеры к пещере, от скалы к скале эти необычные заунывные звуки.

Крикс объезжал свои ряды, Красс – свои, воодушевляя войска к битве. И она была ужасна, так как ни та ни другая сторона не отступала ни на шаг. Смерть давалась и принималась с диким безумием.

Крайнее левое крыло легионов Крикса, так как римляне атаковали сплошным строем, не было окружено; благодаря этому свыше трех тысяч человек из четвертого легиона стояли здесь в бездействии, пассивными зрителями этого боя, горя желанием принять в нем участие. Видя это, самнит Онаций, командовавший легионом, сам поспешил стать во главе этих трех тысяч и, скомандовав им «оборот направо», повел их на правое крыло римлян. Гладиаторы обрушились на них так стремительно, внося смерть в их ряды, что римский легион, составлявший крайнее правое крыло, теснимый с фронта и с фланга, сразу пришел в полное расстройство.

Но это оказалось успехом мнимым и кратковременным, так как квестор Скрофа, командовавший этим крылом, помчался, пришпорив коня, к месту, где стояла в резерве римская кавалерия, и приказал Гнею Квинту, ее начальнику, ударить с шестью тысячами коней на левый фланг, который маневр Онация оставил незащищенным. Квинт немедленно помчался, и вскоре третий и четвертый легионы гладиаторов подверглись натиску римской кавалерии с тыла, в результате чего ряды гладиаторов были сломлены, их охватила паника, и началось страшное избиение.

А Красс одновременно послал два легиона и шесть тысяч стрелков в обход правого фланга Крикса; с необычайным пылом и быстротой вскарабкавшись на вершины, находившиеся позади холма, на котором стояли резервы гладиаторов, они очень скоро взобрались на этот холм, перебежали его и, спускаясь кольцом, напали на пятый и шестой легионы; но те, вытянув свой правый фланг, насколько позволяла местность, образовали новую боевую линию; таким образом, оба гладиаторских фронта представляли две стороны треугольника, основанием которого было море, а вершиной – вышеупомянутый холм.

Завязалось ожесточенное и страшное сражение.

Красс, заметив искусный маневр Мессембрия и Ливия, начальников пятого и шестого легионов, и видя, что ему не удается окружить правый фланг гладиаторов, воспользовался промахом, совершенным Онацием и уже использованным Скрофой, – он бросил в эту же сторону с целью окружения левого фланга не только остаток своей кавалерии, но еще два легиона, приказав обойти гладиаторов с тыла.

Так, несмотря на чудеса храбрости, совершенные в этой схватке тридцатью тысячами человек против восьмидесяти тысяч, меньше чем в три часа шесть легионов Крикса, окруженные со всех сторон и теснимые почти тройным числом врагов, были безжалостно изрублены и, не пытаясь спастись, сражаясь, подобно диким зверям, пали с честью, дорого продавая жизнь на этом обширнейшем поле смерти.

Крикс, сражавшийся до конца со свойственным ему мужеством и до конца надеявшийся на приход Спартака, увидев, что большая часть его товарищей погибла, остановил своего коня – это был третий за этот день, так как два уже были убиты под ним, – и окинул полным невыразимой нежности взглядом это ужасное побоище, представшее его глазам. Крупные горячие слезы потекли по его щекам. Устремив взор на ту точку горизонта, откуда должен был прийти Спартак, он воскликнул дрожащим и полным любви голосом:

– О Спартак!.. Ты не придешь вовремя ни чтобы спасти нас, ни чтобы отомстить за нас!.. Каково будет у тебя на сердце, когда ты увидишь жалкую гибель тридцати тысяч твоих доблестнейших товарищей!

Подняв левую руку, он решительным движением вытер слезы и, повернувшись к своим контуберналиям – среди них с самого начала сражения уже не было Эвтибиды, – сказал спокойным и звучным голосом:

– Братья!.. А теперь пора умирать!

И, подняв меч, весь красный от крови убитых им римлян, он пришпорил коня и обрушился на манипулу пеших врагов, окружавших восемь или десять гладиаторов, которые, покрытые ранами, еще сопротивлялись, и, вращая над головой своим страшным мечом, закричал громовым голосом:

– Эй вы, храбрые римляне! Вы смелы, когда вас трое против одного! Держитесь! Я иду умирать!

Крикс и его четверо контуберналиев, врезавшись в неприятельские ряды, начали валить на землю, топтать лошадьми и убивать мечами римлян, которые с трудом, хотя их было восемьдесят или девяносто, могли защищаться от этой бури могучих ударов. Сперва легионеры, пришедшие в некоторое расстройство, отступили, а потом, по мере того как к ним подходили по два, по четыре, по десяти новых товарищей, сомкнулись все вокруг этих пятерых гладиаторов. Они были сбиты с коней, которые пали, пронзенные многими мечами, и, пешие, дрались с неслыханной яростью. Но римляне, нападая на них спереди, с боков и сзади, скоро покончили с ними сотнями ударов. Пал и Крикс, тело которого представляло собой одну сплошную рану. Падая, он повернулся к римлянину, поразившему его в спину, и пронзил его своим мечом, увлекая его за собой. Но клинок остался вонзенным в грудь легионера, и Крикс, не имея уже сил извлечь его, пораженный стрелой, пущенной в него на расстоянии пяти шагов, прошептал:

– Пусть улыбнется тебе… Спартак… победа… – И сомкнул уста.

Другой легионер, метнув дротик в его покрытую кровью и израненную грудь, закричал:

– А ты пока отправляйся на тот свет!

– Клянусь богами Пателлариями! – воскликнул один ветеран. – Во всех войнах Суллы я не видел человека более живучего!

– Такого сильного и бесстрашного я никогда не видел во время похода Мария в Африку и в войнах против тевтонов и кимвров, – заметил другой ветеран.

– Смотрите, клянусь Марсом, – сказал третий легионер, показывая на трупы римлян, лежавшие вокруг Крикса, – сколько он перерезал наших, пусть Эреб поглотит его душу!..

Так в течение трех часов закончилось сражение у Гарганской горы, в котором погибло десять тысяч римлян и были изрублены тридцать тысяч гладиаторов.

Только около восьмисот человек из гладиаторов, большей частью раненые, были по приказу Красса взяты в плен и присуждены к распятию вдоль дороги, пройденной римлянами в течение прошлой ночи.

После полудня Красс приказал трубить сбор, сжигать трупы римлян, а после этого заняться разбивкой лагеря и укреплением его широкими рвами. Трибунам и центурионам он велел приготовить легионы и когорты к выступлению до полуночи.

Между тем Спартак в невыразимой тревоге ожидал весь день и всю ночь контуберналиев Крикса, которые должны были прибыть с сообщением о приближении римлян. Увидев, что никто не является, он послал на рассвете двух собственных контуберналиев, каждого с сотней кавалеристов и с промежутком в полчаса одного за другим, к Сипонтуму, чтобы собрать сведения о неприятеле и о Криксе; он сделал это еще потому, что его солдаты, выступив из лагеря, взяли с собой продовольствия только на три дня; с концом этого дня они оставались без пищи.

Когда первый контуберналий Спартака прибыл в лагерь при Сипонтуме, он нашел его, к своему крайнему изумлению, покинутым и, не зная, что делать дальше и как это истолковать, ждал прибытия второго контуберналия, чтобы посоветоваться с ним насчет дальнейшего. Пока они стояли в сомнении и нерешительности, по направлению к лагерю мчались на тяжело дышавших и покрытых пылью лошадях два контубериалия, посланные Криксом к Спартаку при первом появлении римлян – ибо Крикс полагал, согласно донесению Эвтибиды, что Спартак уже в течение нескольких часов на пути в Сипонтум, – для того, чтобы ускорить его продвижение.

Легко себе представить настроение четырех контуберналиев, когда они поняли предательский замысел Эвтибиды и ужасное положение, в котором очутился Крикс. В этих тяжелых обстоятельствах они решили, что им остается сделать одно: во весь опор мчаться уведомить обо всем Спартака.

Они так и сделали; но, когда они прибыли туда, где гладиаторы стояли в засаде, сражение у Гарганской горы уже близилось к концу.

– Клянусь богами ада! – проревел Спартак, побледнев, как мертвец, при злополучном известии о подлой измене, все страшные последствия которой сразу стали ему ясны. – В поход! Немедленно в поход, к Сипонтуму!

Садясь на коня, он позвал Граника и голосом, в котором слышались слезы, сказал ему:

– Поручаю тебе вести форсированным маршем восемь легионов. Пусть у каждого солдата вырастут крылья на ногах, ради богов!.. Это день несчастий для нас… И пусть у каждого сердце будет тверже алмаза!.. Летите!.. Летите!.. Крикс гибнет!.. Наши братья умирают массами, зверски избиваемые!.. Я иду на помощь вперед с кавалерией… Ради всего для вас святого, спешите, летите!

Сказав это, он во главе восьми тысяч всадников во весь опор помчался по дороге в Сипонтум.

За полтора часа они прибыли туда на дымящихся и обессиленных конях, и первые, кого Спартак увидел, когда оказался близ места, где Крикс стоял лагерем до этого дня, были семь или восемь гладиаторов, окровавленные и задыхавшиеся, которые чудом спаслись от побоища.

– Ради Юпитера Мстителя, скажите, что случилось? – спросил Спартак, задыхаясь.

– Мы разбиты… уничтожены… от наших шести легионов осталось одно название!

– О мои несчастные братья!.. О мой любимый Крикс!.. – воскликнул в отчаянии Спартак, закрыв лицо руками и разразившись безудержными рыданиями.

И начальники кавалерии, и контуберналии Спартака хранили глубокое молчание при виде этой благородной и святой скорби. Растерянность и тревога, появившиеся на всех лицах при этом ужасном известии, еще усилились при виде слез их мужественнейшего вождя.

Долго длилось молчание, пока Мамилий, находившийся рядом со Спартаком, не сказал ему мягким, дрожавшим от волнения голосом:

– Смелее… благороднейший Спартак… Будь мужествен в несчастье…

– О мой Крикс!.. Мой бедный Крикс!.. – воскликнул скорбным голосом фракиец, обнимая правой рукой шею Мамилия, скрывая лицо на его груди и снова разражаясь рыданиями.

Спустя мгновение он поднял мокрое от слез, бледное лицо и ладонью левой руки стал вытирать глаза.

Мамилий говорил:

– Мужайся, Спартак!.. Подумаем о том, как спасти остальные восемь легионов.

– Это верно. Необходимо найти средство против грозящей гибели и сделать менее пагубными последствия гнусного предательства этой подлой фурии ада.

И, погрузившись в глубокое раздумье, он долго стоял с расширенными глазами, неподвижно устремленными на главные, правые ворота, видневшиеся через частокол соседнего лагеря.

Очнувшись, он сказал:

– Надо отступать. После кровопролитной битвы, которую они должны были выдержать раньше, чем изрубить наших братьев, легионы Красса не будут в состоянии двинуться от Гарганской горы ранее чем через восемьдесят часов; нам необходимо использовать это время, чтобы поправить наше положение. – И, обращаясь к одному из контуберналиев, добавил: – Скачи к Гранику и передай ему, чтобы он остановился и повернул легионы назад.

А когда контуберналий помчался галопом, он снова повернулся к Мамилию и сказал ему:

– Через Минервий и Венузию, делая по тридцать миль в день по горам, мы в пять-шесть дней доберемся до земли луканов, где новые рабы присоединятся к нам; оттуда, если мы будем не в силах сразиться с Крассом, мы сможем всегда кинуться в область бруццов, и пробраться затем в Сицилию, и там вновь зажечь не совсем погасшее пламя восстания среди рабов.

Через полчаса отдыха, предоставленного измученным очень быстрой скачкой лошадям, он приказал кавалеристам повернуть обратно и восьми из них посадить позади себя восемь обессиленных гладиаторов, оставшихся в живых после побоища у Гарганской горы, и вернулся к восьми легионам, остановившимся на полпути.

Здесь, отозвав в сторону Граника, он сообщил ему свой план, который иллириец нашел превосходным. Выполнение этого плана фракиец поручил ему, рекомендуя идти в течение следующих двенадцати часов до Гердонеи.

– Сам я, – прибавил Спартак, – с тремястами всадниками решил отправиться к Гарганской горе, чтобы подобрать тело Крикса.

Граник пытался отговорить Спартака от этого намерения, указывая на опасности, которым он подвергал себя, доказывал ему, что он может презирать их как частный человек, но не имеет права идти им навстречу как вождь и душа святого и трудного дела.

– Я не погибну и догоню вас через три дня на Апеннинском хребте; но даже если бы мне пришлось погибнуть, то у тебя, храбрый и доблестный Граник, имеется достаточно опытности, авторитета и прозорливости, чтобы энергично и стойко продолжать войну против наших угнетателей.

И как Граник ни настаивал, он не хотел отказаться от своего намерения.

Взяв с собой отряд кавалерии, обняв Граника и Арторикса, которому велел повиноваться опытному и доблестному иллирийцу, и ничего не сказав Мирце, которую поручил заботам двух своих друзей, он уехал, молчаливый и грустный, от легионов, которые, покинув преторскую дорогу, двинулись, согласно его распоряжениям, через поля и виноградники по направлению к Гердонее.

К вечеру Спартак добрался до окрестностей Сипонтума и отправил вперед на несколько миль в сторону Гарганской горы часть своих кавалеристов обследовать местность и разведать передвижение неприятеля. Получив от них успокоительные известия, он приказал солдатам сойти с лошадей и вести их под уздцы. Они вступили в лес, окаймлявший дорогу от Сипонтума через Гарганскую гору к морю. Здесь, чтобы пройти с лошадьми, нужно было мечами рубить ветки кустов и молодых деревьев, которыми изобиловал этот девственный лес. Более двух часов двигались они этим трудным путем, пока не добрались до небольшой поляны, окруженной со всех сторон дубами и елями, на которых находились шалаши нескольких дровосеков, проводивших большую часть года в этих лесах.

Первой заботой Спартака было задержать всех этих дровосеков и оставить их под стражей, для того чтобы они не могли донести римлянам о его присутствии в этих местах. Затем он приказал им потушить костры, которые могли служить указанием для неприятеля, а самим гладиаторам сохранять глубочайшую тишину и прислушиваться.

То, что предвидел Спартак, в точности случилось: Красс, приказав своим легионам немного позже часа первого факела собрать палатки, повел их к Сипонтуму, так что, едва пропели первые петухи, гладиаторы, которые, окоченев от холода, прислушивались из глубины леса в сторону преторской дороги, могли услышать гул шагов пехоты, топот лошадей и тысячи голосов римского войска, двигавшегося без особых предосторожностей по указанной дороге; они чувствовали себя победителями, зная, что враг бежал и находится, наверное, далеко.

К счастью для гладиаторов, радость от одержанной победы побуждала римлян двигаться с шумом и гамом, так как иначе они, по всей вероятности, открыли бы присутствие гладиаторов в этом лесу: лошади их, почуяв римских коней, залились громким ржанием.

Через два часа после восхода солнца римская армия проследовала дальше. Спартак, бледный, унылый и подавленный, мог выйти из леса со своими тремя сотнями кавалеристов и быстрейшим галопом за два часа добрался до обширнейшего поля битвы, тянувшегося от подошвы Гаргануса до моря.

Сжалось сердце и потемнело в глазах у Спартака при виде этого страшного побоища, при виде этих тридцати тысяч трупов, покрывавших все пространство, какое мог охватить глаз; а гигантские костры, из пепла которых поднимался еще дым и ощущался острый запах горелого мяса, доказывали, что еще недавно здесь лежали и многие тысячи римских трупов. Перед этим печальным и безмолвным полем, где раньше кипела шумная жизнь и где теперь царила немая и неумолимая смерть, Спартак был охвачен страшным сомнением: мог ли он действительно оторвать столько людей от жизни, пусть очень скверной и презренной, но все же жизни, и вести их в объятия смерти? Имел ли он право это делать? Правильно ли поступал он, делая это?

И в то время как все его спутники предавались самым печальным, тяжелым думам, он чувствовал, как от этих тревожных размышлений и сомнений невыносимая боль сжимала его сердце, и ему казалось, что он задыхается под ее гнетом.

Очнувшись от этой мучительной борьбы мыслей, он пришпорил коня и поскакал по полю сражения, пока груды трупов не помешали ему ехать дальше; тогда он соскочил с коня, передав его одному из кавалеристов и приказав половине отряда следовать за собой, в то время как другая осталась вне поля битвы, с лошадьми, и стал обходить с отчаянием в душе это зловещее поле. На каждом шагу он встречал знакомые лица, покрытые мертвенной бледностью, обезображенные лица друзей, и глаза его наполнялись слезами.

В одном месте он увидел бедного Фессалония, жизнерадостного и благородного эпикурейца; он лежал на боку, тело его было покрыто сотней ран, и в руке он еще сжимал меч.

Затем он с трудом узнал Брезовира, грудь которого была пронзена восемью или десятью мечами, а череп совершенно раздроблен копытами лошадей. В другом месте он наткнулся на труп храброго и смелого Ливия Грандения, самнита, начальника шестого легиона, почти погребенного под трупами убитых им врагов; далее он увидел труп Онация, а еще дальше попался ему еще живой, хотя и покрытый ранами, Каст, галл, начальник третьего легиона, который слабым голосом звал на помощь. После того как его подняли и перевязали, как могли лучше, раны, он на руках нескольких гладиаторов был отнесен туда, где стояли полтораста человек, сторожившие лошадей, и был окружен самыми сердечными заботами.

Проблуждав еще более двух часов с безутешным отчаянием в душе по этому полю, сплошь покрытому мертвецами, Спартак наконец нашел окровавленный и почти изрубленный в куски труп Крикса, у которого только лицо было не тронуто и, хотя безжизненное, казалось, хранило еще печать благородной гордости и отваги, отличавшей его при жизни.

При этом зрелище Спартак почувствовал, как сердце у него сжимается под влиянием нового прилива жалости, и, упав на землю, покрывая поцелуями лицо друга, он воскликнул, рыдая:

– Ты пал жертвой самого черного предательства, родной мой Крикс! Погиб без меня! И я не мог прийти к тебе на помощь! И ты пал неотомщенный! О благородный, любимый мой Крикс!..

Он умолк, прижимая к груди доблестную руку убитого гладиатора.

Затем, разразившись проклятиями, с лицом, пылавшим страшным гневом, произнес мощным голосом:

– Но здесь, клянусь всеми божествами неба и ада, фуриями-мстительницами, зловещей Гекатой, я клянусь здесь, над твоим бездыханным трупом, брат мой, что за твою смерть кровавое возмездие постигнет гнусную предательницу, даже если она скроется в глубоких пучинах океана или в неизведанных безднах Тартара!.. Здесь я клянусь и призываю в свидетели моей клятвы всех богов, что для того, чтобы умилостивить твою душу, я принесу в жертву у твоего костра триста римлян, самых знаменитых и славных!..

Поднявшись с земли, с глазами, налитыми кровью и сверкавшими гневом, он поднял руки и лицо к небу, затем, взяв на руки тело Крикса, в сопровождении солдат отнес его на берег моря, где, сняв с тела с помощью спутников изрубленные и продырявленные доспехи и окровавленную одежду, погрузил его в волны и тщательно обмыл, затем, скинув с себя темную тогу, покрывавшую его латы, завернул в нее труп умершего гладиатора и приказал его отнести туда, где стояли в ожидании остальные кавалеристы и лошади.

А Каста, которого в его очень тяжелом состоянии нельзя было везти на лошади по крутым и обрывистым дорогам, он поручил заботам управителя одной патрицианской виллы, расположенной близ Сипонтума; управитель этот во время пребывания здесь гладиаторов тайно и с большой осторожностью признался Спартаку, что сочувствует восставшим. Затем, после того как труп Крикса, тщательно обернутый, был положен на лошадь, которую вел за собой сам фракиец, отряд кавалерии пустился в путь к Арпинуму и Гердонее.

Прибыв в Арпинум, Спартак узнал, что Красс со своим войском направился в Канны, поэтому он немедленно выступил из Арпинума и направился галопом в Гердонею. Но едва он отъехал на милю от Арпинума, страшное, кровавое зрелище представилось его глазам: он увидел висящие на деревьях, росших вдоль дороги, трупы гладиаторов, взятых в плен Крассом в сражении у Гарганской горы; и, следуя дальше по этой дороге, с бледным, искаженным лицом и пылающими глазами, при виде этого нового избиения и нового позора, он убедился, что на каждом дереве висел труп; всех их было восемьсот.

Среди этих повешенных Спартак увидел окровавленное и сплошь покрытое ранами тело мужественного своего соотечественника, фракийца Мессембрия. При виде этого Спартак закрыл глаза рукой, заскрежетал зубами и, испустив стон, подобный рыканью льва, погнал лошадь, чтобы возможно скорее уйти от этого страшного зрелища.

– А, Марк Красс, – вскричал он, – ты вешаешь пленных! Хорошо же, Марк Красс! Ты не хочешь обременять себя обузой в походах! Ах, клянусь богами, у вас, римлян, наиболее славных в военном деле, всему надо учиться. И всему я научился… Мне оставалось научиться еще и этому. Хорошо! К крестам я прибью взятых в плен твоих солдат, мудрый Марк Красс!

И добавил громовым голосом:

– Значит, за нами, гладиаторами, римляне не признают человеческих прав!.. А!.. Значит, мы – дикие звери, мерзкие пресмыкающиеся, убойный скот?.. Значит, с нами нечего церемониться? Клянусь пожирающим пламенем Тартара, пусть будет так! Но и мы, гладиаторы, поставим римлян вне закона, и мы будем обращаться с ними как с грязными животными! Слезы за слезы, кровь за кровь, резня за резню!

Спартак, не жалея лошадей, всю следующую ночь скакал по суровым тропинкам и, миновав Гердонею, где он узнал, что гладиаторские легионы прошли здесь не останавливаясь, направился к Аскулуму Апулийскому, или Сатрианскому, куда и прибыл в полдень следующего дня на измученных лошадях.

Войско гладиаторов стояло лагерем возле Аскулума Сатрианского и встретило своего верховного вождя радостными приветствиями.

В полночь сорок тысяч гладиаторов собрали свои палатки и направились к Минервию, где они задержались только на четыре часа, а затем снова пустились в путь на Венузию, куда и пришли к часу первого факела, усталые и выбившиеся из сил от этого продолжительного и тяжелого пути.

На следующий день Спартак велел своим солдатам сняться с лагеря, накануне вечером устроенного на хорошо защищенном холме возле города, и повел их на вершины окружных гор. Там, говорил он, придется располагаться лагерем в неудобных местах, терпеть холод и лишения, чтобы не быть застигнутыми и разбитыми Крассом.

Полководец римлян тем временем быстрыми переходами пришел из Арпинума через Канны и Канузиум к Руби, где устроил свою главную квартиру, послав четыре легиона, десять тысяч вспомогательных солдат и пять тысяч конницы в Андрию, под начальством квестора Скрофы, который должен был затем, согласно плану Красса, двинуться на Венузию по одной дороге, в то время как он сам пойдет по другой; кроме того, он послал в Бариум, Брундизиум и в соседние города набрать солдат, чтобы составить по крайней мере еще легион, который в известной мере возместил бы ему десять тысяч человек, погибших в сражении при Гарганской горе.

В то же время он послал письма в Сенат с сообщением об одержанной победе, преувеличивая ее значение и извещая, что гладиаторы, упавшие духом, отступают в землю луканов и что он готовится раздавить их между двумя корпусами своего войска.

Спартак после двух дней отдыха послал свою конницу собрать сведения о неприятеле и спустя еще два дня, получив точные данные, вышел ночью из Венузии. Передвигаясь весь день и всю ночь, он неожиданно явился в Руби. Там он сделал привал, тщательно скрываясь, и дал своим солдатам только шесть часов отдыха. А в полдень пошел на Красса, который полагал, что Спартак в Венузии, яростно напал на него, в трехчасовом бою разбил его легионы и заставил его в сильном расстройстве укрыться в Андрии. Шесть тысяч римлян было убито в этом бою и три тысячи взято в плен.

Спустя восемь часов он выступил по направлению к Гравине, направляясь в Метапонтум, и приказал повесить вдоль дороги две тысячи шестьсот римских солдат, взятых в плен в сражении при Руби, оставив в живых под стражей лишь четыреста пленников, принадлежавшие почти сплошь к патрицианским семействам Рима.

Одного из них он отпустил на свободу и послал его к Крассу для того, чтобы он сообщил, как он, Спартак, подражая жестокому примеру римского полководца, поступил с пленниками и будет поступать впредь. Кроме того, он поручил этому молодому патрицию предложить Крассу от имени Спартака в обмен на сто из четырехсот имеющихся у него еще пленников выдать ему гречанку Эвтибиду, которая, как, Спартак был уверен, скрывалась в римском лагере.

За четыре дня Спартак достиг Метапонтума и затем направился в Фурии, взял этот город приступом и укрепился в нем, решив здесь задержаться для того, чтобы набрать и составить новые легионы из рабов.

Действительно, за восемь дней к нему явилось свыше шестнадцати тысяч рабов, которых он постарался спешно обучить. Затем, отняв по две тысячи человек от каждого из своих восьми легионов, образовал из них новых четыре, доведя таким образом общее число легионов до двенадцати; а шестнадцать тысяч новых бойцов распределил в равных количествах по всем двенадцати легионам, численность которых, таким образом, и теперь доходила до четырех тысяч шестисот в каждом; общее число солдат под его знаменем снова поднялось до пятидесяти шести тысяч человек пехоты и восьми тысяч кавалерии.

Перестроив таким образом свое войско, он вывел его из Фурий, расположил кольцом на обширной равнине и приказал воздвигнуть в центре ее очень высокий костер, на который велел положить тело Крикса, все умащенное мазями и ароматными эссенциями.

Затем, приказав привести триста пленных римлян, одна половина которых была одета фракийцами, а другая – самнитами, он велел выстроить их перед собою. Сам он, бледный, с горящими глазами, с дрожавшими от гнева губами, в императорском одеянии, занимал возвышенное место по соседству с костром, на котором лежало тело Крикса.

Лица молодых римлян были бледны от негодования. Они от стыда опустили голову на грудь, а многие из них молча проливали слезы горя и бешенства.

– Благородные юноши, – сказал Спартак громким голосом, но с большой горечью, – вы происходите из самых знатных семейств Рима; предки ваши прославили свое имя как знаменитые разбойники благородным предательством, великодушными грабежами, великими обманами, великолепными подлостями, высокими гнусностями, покоряя народы, сжигая города, разоряя население. На слезах, на крови и на избиении всех народов они возвеличивали бессмертный Рим. Благородные юноши, вы покинули азиатскую негу вашего сладострастного города, взялись своими нежными руками за слишком тяжелое оружие, чтобы сражаться против гнусных и презренных гладиаторов, которых вы считаете животными. Благородные юноши, вы, которые так весело забавлялись в амфитеатрах и цирках вашей прекраснейшей родины кровавыми боями гладиаторов – бедных диких зверей в образе человеческом, вы, которые смеялись с таким наслаждением над смешной бойней слепых андабатов, вы, которые, опустив большой палец, требовали громкими, неистовыми криками смерти ретиария, упавшего под мечом мирмиллона; вы, которые опьянялись видом отчаянных судорог, мучительными стонами сотни фракийцев и сотни самнитов, резавших друг друга с дикой свирепостью на залитой кровью арене, чтобы доставить вам удовольствие, – теперь вы дайте нам доказательство вашего прославленного мужества, теперь вы позабавьте хоть раз тех, которые забавляли вас столько лет. Смелее! Сразитесь друг с другом, убивайте и умрите достойно у костра этого несчастного и презреннейшего гладиатора, гнусная и отвратительная душа которого желает быть умилостивлена благороднейшей и чистейшей римской кровью.

Пока Спартак со все возрастающей силой и энергией произносил эту речь, вокруг его лица, страшного от гнева и возбужденного страстным желанием мести, блистал как бы ореол сверхъестественного света; пламя, казалось, исходило из его горящих глаз, он предстал во всем блеске своей мужественной и гордой красоты перед взорами шестидесяти четырех тысяч гладиаторов и многих тысяч граждан города Фурии, приглашенных Спартаком на похороны.

По окончании его речи неистовый, мощный, неописуемый рев вырвался из глоток всех гладиаторов, глаза которых засверкали от радости, если и жестокой, то все же справедливой, так как в этот день, в этом зрелище боя они могли найти отмщение за перенесенные унижения, за презрение, на которое они были осуждены, за бойни, которые для увеселения римского народа беспрерывно устраивались в цирке над их братьями.

Мысль Спартака была грандиозна: подняться из грязи, в которую они были незаслуженно ввергнуты, из угнетенных восстать сильными и храбрыми против угнетателей, отомстить за свое попранное человеческое достоинство, низвергнув своих палачей до состояния диких зверей, любоваться в течение часа в качестве зрителей взаимной резней тех, которые до этого времени упивались их резней, поменяться на миг ролями – из рабов стать господами и видеть, как гордые и надменные господа оказались в роли рабов, погрузиться в высшее наслаждение и созерцать, как режут друг друга те, которые изобрели это избиение, смотреть со ступеней этого амфитеатра на арену, где находились те, которые всегда смотрели на них в цирке, присутствовать при их побоище, упиться их слезами, видеть, как течет их кровь, слушать их хрипение, их стоны, крики, страдальческие и отчаянные… Ах! Все это было для несчастливых гладиаторов великим… едва постижимым… божественным! И это была месть! Ах! Это была месть, достойная только всесильных богов!

Невозможно описать дикие и оглушительные крики, которыми разразились гладиаторы, радостные возгласы и рукоплескания, приветствовавшие Спартака. Это было какое-то исступление обезумевших людей – в этот день они праздновали над римлянами самую блестящую из всех побед, одержанных ими за три года.

Триста римлян, из которых более тридцати принадлежали к сословию сенаторов, а более ста – к сословию всадников, стояли с устремленными в землю глазами, безмолвно и неподвижно, в середине образовавшегося вокруг них пространства.

– Ну, смелее, славное потомство! Смелее, благородные отпрыски Флавиев, Фузиев, Юлиев, Генуциев, Фавниев, Ливиев, Муциев, Проциллиев! – закричал Спартак громовым голосом. – Вперед! Мечи в руки и начинайте бой! Я зажигаю костер… Бейтесь! Так как – клянусь богами! – мы желаем развлечься.

С этими словами Спартак, взяв зажженный факел из рук контуберналия, поджег кучу дров, и тотчас же все начальники, трибуны и центурионы последовали его примеру.

В то время как сухие смолистые дрова, из которых был сложен костер, быстро запылали, римляне оставались на месте, не думая сражаться и не желая добровольно подчиниться этому позору.

– А! – воскликнул Спартак. – Вам нравится только смотреть на бои гладиаторов, а быть на месте гладиаторов вам не по вкусу? Хорошо! – добавил он, обращаясь к легионам. – Лорариев сюда! Они заставят сражаться этих людей.

По приказу Спартака девятьсот гладиаторов, вооруженные длинными пиками и железными раскаленными копьями, вышли из рядов легионов и, став позади трехсот римлян, принялись колоть их и жечь этими копьями, подталкивая друг на друга.

Хотя римляне отказывались от этого братоубийственного и позорного сражения, однако, все более и более подгоняемые этим кольцом раскаленного железа, должны были броситься друг на друга и начать жестокую и кровопролитную схватку.

Гул криков, смеха, рукоплесканий, раздавшийся при этом, подобно громовому раскату, в рядах гладиаторов, невозможно передать. Слышался дикий рев, жестокий смех, бешеные рукоплескания, свидетельствовавшие о неописуемой радости от удовлетворенной мести.

– Так его!.. Так его!..

– Бей!.. Бей!..

– Режь!.. Коли!.. Руби!..

– Вот так резня!.. Вот избиение!.. Бойня!..

– Резня!.. Всем конец!..

Шестьдесят четыре тысячи ревущих голосов, шестьдесят четыре тысячи проклятий сливались в один ужасный вой, в один ужасный звук, в одно сплошное проклятие!

Через полчаса костер превратился в пепел, а триста знатных римских юношей лежали, изрубленные и умирающие, в луже крови около пепла от костра.

– Ах, как справедлива и как невыразимо сладка месть! – воскликнул Спартак, не пропустивший ни одного движения в этой кровопролитной схватке.