– Ты должна наконец высказаться, Мирца, должна открыть мне печальную тайну, которую ты так упорно скрываешь от меня два года, должна поделиться со мной тайным горем, которое терзает тебя! О Мирца! Если в тебе есть хоть капля жалости ко мне, если ты так же благородна и великодушна, как красива, ты откроешь мне сегодня эту тайну, которая отнимает тебя у моей страсти, крадет тебя у моей любви, похищает тебя у моих пламенных поцелуев. Пойми же, что я тебя люблю, Мирца, со всем пылом, со всем порывом, всеми силами души!

Так говорил Арторикс спустя двадцать дней после похорон Крикса, стоя у входа в палатку Спартака, спиной к преторию, а лицом к палатке, выход из которой он таким образом закрывал для Мирцы.

Лагерь гладиаторов из Фурий был перенесен в Грументум в Лукании, и вследствие нового наплыва рабов число солдат в каждом легионе возросло до шести тысяч, а общее количество гладиаторской пехоты достигло семидесяти двух тысяч.

Спартак вышел из лагеря во главе двух тысяч конных, чтобы пробраться до Ястребиной горы, откуда, по слухам, приближался Красс с семьюдесятью восемью тысячами римлян.

Арторикс, который в течение двух лет боролся против все возраставшей любви, который двадцать раз тщетно осаждал Мирцу, не менее его печальную, одинокую и грустную, чтобы вырвать у нее тайну, по-видимому, решил в это утро добиться во что бы то ни стало объяснения девушки, поведение которой огорчало его и ставило в тупик.

С того дня, как Мирца подружилась с Эвтибидой, она тоже обучилась искусству владеть оружием; верховой езде с первых же дней восстания обучил ее сам Спартак, чтобы бедная девушка не была вынуждена пешком следовать за войском, которому часто приходилось совершать в течение нескольких дней подряд очень тяжелые переходы.

И в дни, когда восставшие стояли лагерем близ Равенны, Мирца получила от брата вооружение, специально заказанное искусному мастеру в этом городе и во всех мелочах похожее на вооружение Эвтибиды; с этим вооружением она, раз надев его, уже не расставалась; девушка понимала, что теперь опасности, угрожавшие ее брату, стали во много раз больше, и решила всегда быть рядом с ним, даже в дни сражений, чтобы помочь ему, где было возможно, и в худшем случае разделить его судьбу.

Когда Арторикс преградил девушке выход из палатки Спартака, Мирца была в плотно облегавшей и доходившей почти до колен стальной кольчуге, сверкавшей, как серебро, на ногах ее были железные поножи, правая рука была в железном же наручнике, а в левой она держала небольшой, круглый, легкий бронзовый щит; у изящного пояска висел маленький легкий меч, а на голове был серебряный шлем с коротеньким нашлемником.

В этом одеянии рельефно выделялись стройные формы девушки. Ее бледное лицо, обрамленное белокурыми волосами, выбивавшимися из-под шлема, было грустно. В своем вооружении Мирца была прекрасна, и ее фигурка имела вид более энергичный, чем в женской одежде.

– Что это значит? Арторикс! – сказала она с упреком в ответ на излияния юноши.

– Как что? Разве я не сказал тебе? – возразил нежным голосом галл, с обожанием смотря на девушку. – Ты не можешь утверждать, что я тебе неприятен или что я тебе внушаю отвращение, ты не только опровергала это своими устами, а взглядами сказала мне противное. И сама же ты говорила, что Спартак, который любит меня, как брата, был бы очень доволен моим браком с тобой. Ты не любишь никого другого – в этом ты мне клялась тысячу раз. Почему же, почему ты так упорно отказываешься отвечать на мою пламенную, могучую, непобедимую любовь?

– А ты, – возразила взволнованным голосом девушка, в ясных синих глазах которой против ее воли сквозила ее любовь к юноше, – а ты зачем приходишь искушать меня? Зачем подвергаешь меня этому мучению? Зачем подвергаешь меня такой пытке? Разве я тебе не говорила это тысячу раз? Я не могу, не могу быть твоей и никогда не буду…

– Так скажи мне тогда причину! – воскликнул Арторикс, побледнев еще сильнее; голубые глаза его наполнились слезами, которые он с большим трудом сдерживал. – Именно о причине этой невозможности я у тебя спрашиваю, об этом я тебя умоляю! Ведь имеет же право человек, который мог бы быть самым счастливым и который безжалостно обречен на самую несчастную жизнь, знать по крайней мере, почему вместо того, чтобы быть на вершине счастья, он обречен на падение в бездну отчаяния.

Слова Арторикса исходили из сердца; в них было столько чувства и такая сила, что Мирца почувствовала себя побежденной, сломленной, очарованной. Ее глаза засияли любовью… она смотрела на юношу с таким искренним и могучим выражением любви, что Арторикс весь был охвачен его теплотою; ему казалось, что чувство, которое он читал в глазах девушки, проникало в его кровь и воспламеняло ее.

Оба дрожали всем телом, и оба, устремив друг на друга взоры, казалось, находились под влиянием одинакового очарования. Они стояли безмолвно и недвижимо в течение нескольких минут. Арторикс первым нарушил молчание. Дрожащим, еле слышным, нежным голосом сказал он, не стараясь уже сдерживать слезы, которые текли по его бледным щекам:

– Вот… видишь… Мирца… Я не трус… Ты знаешь это… В бою я всегда в первых рядах и отступаю в числе последних. Душа моя не доступна никакому низкому чувству… В опасностях я не дорожу жизнью… и не боюсь смерти, так как еще мать научила меня считать настоящей жизнью жизнь наших душ… Все это ты знаешь, и, однако, ты видишь, я плачу теперь, как мальчик…

Мирца сделала движение к Арториксу, как бы желая сказать что-то.

– Нет, не прерывай меня, моя божественная Мирца, лучше выслушай меня. Да, я плачу, но это сладостные слезы, нежное излияние моей страсти к тебе… И я тебя уверяю, что эти слезы приносят мне радость… Я так счастлив… здесь, перед тобой, глядя на твои грустные синие глаза, верное зеркало благородной души, – глаза, с такой любовью и лаской устремленные на меня.

Мирца почувствовала, будто пламенем вспыхнули ее щеки, ставшие сразу пурпуровыми, и опустила глаза.

– Умоляю тебя, Мирца, – продолжал Арторикс мягким и взволнованным голосом, с мольбой протягивая руки к девушке, – если у тебя есть чувство жалости, не отнимай у меня божественного света твоих глаз! Смотри, смотри на меня так, как ты только что смотрела! Твой нежный и любящий взгляд покоряет меня, влечет к тебе, чарует, отнимает у меня всякое другое ощущение мира… и ввергает меня в чистое, непостижимое наслаждение. Я не умею… я не могу передать, но это наполняет душу такой нежной сладостью, что я прошу, призываю смерть в этот момент, так как чувствую, что умереть в этот миг было бы божественным наслаждением…

Он умолк и с восторгом смотрел на девушку, которая, будто охваченная нервной дрожью, вскричала:

– Но что… ты говоришь… о смерти?.. Ты должен жить… мой герой… жить… и стараться быть счастливым… и…

– Но как я могу быть счастливым? – закричал с отчаянием, прерывая ее, гладиатор. – Как?.. Как буду жить, если мне недостает твоей любви?..

И после недолгого молчания, в течение которого сестра Спартака, снова опустив глаза, стояла в безмолвном смущении, юноша, схватив порывисто руку девушки и притягивая ее к груди, заговорил, волнуясь и захлебываясь:

– О моя обожаемая, моя возлюбленная! Не лишай меня этой сладкой иллюзии… Скажи мне, что ты меня любишь… Приласкай меня своим божественным взглядом… Позволь, чтобы перед моими глазами всегда сверкал этот луч счастья, чтобы я мог думать, чтобы мне было возможно мечтать о таком блаженстве…

И, говоря так задыхающимся голосом, Арторикс поднес руку Мирцы к губам и стал покрывать ее жаркими поцелуями, а она, дрожа, как былинка, всем своим телом, шептала прерывисто:

– Ах, оставь… оставь… Арторикс… оставь меня… уходи… Если бы ты знал, какое горе… причиняют мне твои слова… если бы знал, какое мучение…

– Но если это иллюзия с моей стороны… если были обманчивы твои нежные взгляды… если это неправда… так скажи мне это… будь честной… будь смелой… скажи мне: «Тщетны, Арторикс, твои надежды, я люблю другого…»

– Нет… я не люблю, я никогда не любила, – сказала порывисто девушка, – и никогда не полюблю никого, кроме тебя!

– Ах!.. – воскликнул в невыразимой радости Арторикс. – Любим тобой!.. Любим тобой!.. О моя обожаемая!.. Могут ли боги испытывать такую радость, как я!

– Ах боги! – сказала она, освобождаясь из объятий юноши. – Боги не только испытывают, но и опьяняются радостями… в то время как мы осуждены любить друг друга втайне, не смея никогда излить в поцелуях пыл нашей любви, не смея…

– Но кто… но кто нам запрещает это? – спросил Арторикс, глаза которого сверкали радостью.

– Не ищи того, кто нам запрещает это, – возразила печальным голосом девушка, – не старайся узнать его… Судьба не хочет, чтобы мы были соединены… Это тяжкая… это жестокая… но непреодолимая судьба… Оставь меня… уходи… и не добивайся большего.

И после короткой паузы она, разразившись горькими рыданиями, добавила:

– Ты видишь, как я страдаю?.. Знаешь ли ты, как я страдаю?.. Знаешь ли ты, как бы я гордилась твоей любовью?.. Я считала бы себя самой счастливой среди людей… И вот… я не могу… я не могу быть счастливой… Мне запрещено это навсегда… Поэтому уходи и не усиливай моих мук своими вопросами… Иди, оставь меня одну с моим горем.

И, бросив щит в угол, она закрыла лицо руками, разразившись безудержным плачем.

Арторикс, растерявшись, подбежал к ней. Он старался ее утешить, хотел целовать ее руки. Она, снова оттолкнув его, нежно и в то же время решительно сказала:

– Беги от меня, Арторикс, если ты честный и благородный человек, беги от меня, уходи дальше, далеко!

Подняв глаза, она увидела Цетул, нумидийскую рабыню, проходившую в этот момент перед преторием. Эта девушка прибежала в лагерь гладиаторов из Тарентума двадцать дней назад, в день, когда ее госпожа, япигская матрона, за нескромную болтовню приказала отрезать ей язык. Увидев ее, Мирца позвала:

– Цетул! Цетул!

И сказала юноше:

– Вот она идет сюда… Надеюсь, Арторикс, что хоть теперь ты уйдешь.

Галл взял ее руку и прижал к губам:

– И все-таки ты должна будешь открыть мне эту тайну.

– Никогда!

В эту минуту Цетул подошла к палатке Спартака, и Арторикс, веселый и грустный, со сладостными чувствами на сердце и с печальными мыслями в голове, медленными шагами удалился с претория.

– Хочешь, пойдем принесем в жертву Марсу Луканскому эту овечку? – сказала Мирца нумидийке, стараясь скрыть от нее волновавшие ее чувства и показывая на белую овечку, привязанную за веревку к столбу палатки.

Несчастная рабыня, лишенная языка своей бесчеловечной госпожой, кивнула в знак согласия на предложение Мирцы.

– Я нарочно надела оружие, чтобы идти в храм бога войны, и собиралась позвать тебя, – прибавила девушка, поднимая и надевая на руку щит, который незадолго до этого бросила на землю, – когда Арторикс пришел сюда искать Спартака.

Чтобы скрыть от нумидийки румянец, покрывший ее лицо при этой лжи, она пошла в угол, где находилась овечка, и, отвязав веревку от столба, дала конец ее Цетул. Рабыня повела животное, а Мирца пошла рядом. Они очень скоро вышли из лагеря через декуманские ворота, выходившие на реку Акри, – преторские ворота выходили на Агроментум. На расстоянии мили от лагеря Мирца и Цетул поднялись на небольшой холм, на котором находился храм, посвященный Марсу Луканскому.

Здесь, согласно греческому, а не латинскому обряду, Мирца принесла овечку в жертву богу войны, призывая его милость на гладиаторское войско и на его верховного вождя.

Тем временем Спартак во весь опор примчался со своими кавалеристами из разведки, в которую он выехал утром; он наткнулся на неприятельский патруль и обратил его в бегство, захватив в плен семерых; от них он узнал, что Красс со всей армией движется на Агроментум.

Спартак подготовил все для генерального сражения с Крассом, и тот спустя два дня явился в полдень со своим войском, которое и выстроил в боевом порядке перед гладиаторами.

С обеих сторон прогремели сигналы. Войска сошлись, и началась страшная общая схватка. Свыше четырех часов длился бой; с обеих сторон сражались с одинаковой храбростью и одинаковым пылом, но к заходу солнца левое крыло восставших, руководимое Арториксом, начало подаваться, так как многие новички-солдаты, находившиеся в гладиаторских легионах, не имели достаточно энергии и опыта, чтобы оказать сопротивление натиску римлян, которые после децимации сражались героями. Расстройство и суматоха, увеличивавшиеся с минуты на минуту, распространились очень скоро к центру сражения. Несмотря на чудеса храбрости, проявленные Арториксом, который сражался пешим и, будучи ранен в грудь и в голову – шлем его был проломлен и кровь заливала ему лицо, – бился, как лев, легионы продолжали отступать все в большем беспорядке.

Взбешенный, примчался сюда Спартак и громовым голосом закричал:

– Неужели поражения, которые вы наносили римлянам, превратили их в отважных львов, а вас в трусливых кроликов? Остановитесь, во имя Марса Гиперборейского! За мной! Сражайтесь рядом со мной! Покажите себя героями, и мы на этот раз так же обратим их в бегство, как всегда!

С этими словами, швырнув щит в наступавших врагов и взяв в левую руку меч одного убитого гладиатора, он бросился на римлян с двумя мечами, как это делалось в гладиаторских школах. Он так быстро описывал ими круги, наносил удары с такой силой и быстротой, что очень скоро тела легионеров усыпали землю; римляне были приведены в расстройство и стали отступать, так как против могучей силы этих ударов не помогали ни щиты, ни латы. Все сокрушали эти удары, все дробили, раны и смерть отмечали путь Спартака.

Видя это, воспрянули духом гладиаторы и с новым пылом бросились в бой, в то время как Спартак, перейдя к рядам соседнего легиона, совершал те же чудеса и там, решая судьбы боя.

Но в это время центр гладиаторского войска, против которого были направлены все усилия Красса, лично возглавлявшего свой любимый шестой легион, составленный исключительно из ветеранов Мария и Суллы, – центр гладиаторского войска, не будучи в силах сопротивляться страшному натиску ветеранов, пришел в расстройство, заколебался и начал отступать.

Спартак с левого крыла увидел печальное зрелище бегства своего центра. Он бросился к кавалерии, стоявшей в резерве как раз позади центра, вскочил на своего коня, которого под уздцы держал один нумидиец рядом с Мамилием, велел трубить сигнал кавалерии выстроиться в двенадцать рядов и таким образом образовал вторую боевую линию; в промежутки могли уйти в лагерь приведенные в расстройство легионы.

Но все эти распоряжения не могли помешать отступлению в большом беспорядке и с огромными потерями легионов центра и левого фланга. Только правый фланг, твердо руководимый Граником, отходил с боем.

Чтобы все же задержать натиск победителей и воспрепятствовать полному разгрому, кавалерия, руководимая самим Спартаком, с такой яростью обрушилась на римские когорты, которые в пылу преследования тоже расстроили свои ряды, что они должны были остановиться и построиться в круги, каре и треугольники, чтобы не быть изрубленными вконец гладиаторской конницей; и все-таки потери римлян вследствие этой конной атаки были огромны.

Красс хотел ввести в дело свою кавалерию, но ему помешала наступившая ночь. Обе стороны протрубили отбой, обе армии отступили на свои стоянки.

Сражение окончилось. Римляне потеряли пять тысяч, а гладиаторы восемь тысяч человек и пленными тысячу двести.

Спартак, вернувшись в свой лагерь, с помощью всех остальных начальников, трибунов и центурионов принялся за восстановление своих легионов и, поручив лечить Арторикса, раны которого были признаны врачом неопасными, приказал зажечь в лагере, как обычно, костры и затем, незадолго до полуночи, потихоньку выступил из Грументума и двинулся в Нерулум. Придя туда в полдень, он дал войску только четырехчасовой отдых и до рассвета следующего дня вышел по направлению к Пандузии, откуда решил переброситься на землю бруттов и пробраться к Консенцию.

В Пандузии его нагнал гонец Красса, который, раньше отказавшись от обмена ста пленных-римлян на Эвтибиду, находившуюся в его лагере, теперь предлагал обменять тысячу двести гладиаторов, взятых им в плен при Грументуме, на эту сотню патрициев.

Спартак, посоветовавшись с Граником и с начальниками легионов, согласился на обмен, и было договорено с послом, что взаимная передача состоится через три дня в Росциануме.

Когда гонец Красса уехал, Спартак подумал, и не без основания, что римский полководец сделал это предложение в надежде задержать передвижение гладиаторов и выиграть таким образом упущенное время, поэтому он решил послать в Росцианум тысячу двести гладиаторов верхом с двумя тысячами четырьмястами коней, с сотней пленных-римлян и со следующим строжайшим приказом Мамилию, который должен был руководить этим делом: сдать сотню римлян, лишь получив тысячу двести гладиаторов; получив их, сейчас же сажать на запасных лошадей и скакать в Темезу, куда он, Спартак, придет с войском через четыре дня; при малейшем признаке измены или обмана со стороны римлян изрубить эту сотню патрицианских отпрысков и возвращаться к армии, предоставив пленных-гладиаторов их участи.

В походе из Пандузии в Темезу Спартак наткнулся на вооруженный отряд, который его разведчиками сперва был принят за римлян, но то были пять тысяч рабов, собранные и кое-как обученные Гаем Ганником. Ганник раскаялся в зле, которое он причинил когда-то Спартаку, и теперь привел подкрепление восставшим для того, чтобы таким почетным образом загладить прошлое. Он клялся, что будет теперь так же крепко соблюдать дисциплину, как раньше он был непокорен.

Спартак принял с братскими объятиями самнита и его солдат, которым велел немедленно дать лучшее вооружение и распределил отдельными группами по двенадцати легионам; начальником одного из легионов снова был назначен Ганник.

Через пять дней после этого вернулся Мамилий с тысячью двумястами пленниками, к которым Спартак в присутствии всего войска обратился с краткой, но строгой речью, полной упреков, сказав, что не всегда найдутся в лагере сто пленных римских патрициев, которые своею жизнью спасли теперь жизнь гладиаторов, давших себя взять неприятелю живыми, что без этой счастливой случайности все они в этот момент висели бы на деревьях вдоль дорог и кормили воронов и коршунов апеннинских лесов, что лучше пасть, сражаясь в бою, чем отдаться пленниками в руки неприятеля и быть затем позорно повешенными.

Красс опоздал с прибытием в Темезу больше чем на двадцать дней. Он разослал письма во все муниципии Лукании и Апулии, Мессапии и Япигии с требованием солдат. Первым двум провинциям он напоминал о вреде, причиненном им гладиаторами Спартака, и доказывал, как выгодно будет для них полное истребление этих разбойников; последним же двум провинциям он, преувеличивая истинное положение вещей, давал понять, что без его поддержки они почувствуют тяжесть рук гладиаторов. Этим способом он получал подкрепления со всех сторон и за пятнадцать дней составил еще четыре легиона, так что, когда он выступил в поход против Спартака, у него была армия почти в сто тысяч человек.

Между тем фракиец вступил в переговоры с киликийскими пиратами, которые крейсировали в это время у берегов Тирренского моря: он запросил их, не перевезут ли они его войско в Сицилию, обещая им за эту услугу тридцать талантов; это была вся казна гладиаторов, хотя им и приписывались великие грабежи.

Но пираты, согласившись на предложение Спартака и даже получив от Граника, который вел эти переговоры, десять талантов в задаток, в ночь накануне посадки гладиаторов, вероятно устрашенные мыслью о мести со стороны римлян за помощь, оказанную их врагам, тайком ушли из Темезы, обманув, таким образом, Спартака.

В то время как начальники гладиаторов смотрели из своего лагеря на паруса пиратских кораблей, удалявшихся от берега и исчезавших на краю горизонта, манипула разведчиков примчалась в лагерь с сообщением о приближении Марка Красса.

Гладиаторы поспешили к оружию и, выстроившись в боевую линию, ожидали приближавшегося неприятеля, но, прежде чем легионы последнего построились для сражения, первая линия войска Спартака, составленная из шести первых легионов, с яростью напала на римлян, внеся в их ряды сильнейшее расстройство.

Во второй линии фракиец расположил четыре легиона, а по краям правого и левого крыла поместил по четыре тысячи кавалеристов.

Два легиона оставались в Темезе, куда Спартак, в случае поражения, решил укрыться со всем своим войском и выждать там благоприятного момента для реванша. Вероятно, он уже обдумывал способ, при помощи которого он мог выйти из затруднительного положения.

Прежде чем повести войско в бой, Спартак предупредил начальников шести легионов, из которых состояла первая линия, что в случае, если они будут вынуждены отступить, пусть они дадут сигнал букцинами, а трибуны, центурионы и деканы на словах прикажут солдатам отступать за вторую линию через промежутки последней.

Несколько часов продолжалась схватка без результата, так как та и другая сторона сражались с одинаковым мужеством и упорством, но в час пополудни Красс ввел свежие силы и растянул свою боевую линию вправо и влево. Тогда Граник, командовавший боем, дал приказ к отступлению, чтобы не быть обойденным с флангов; это отступление благодаря вниманию и энергии командиров произошло очень быстро и с самым ничтожным расстройством рядов: через интервалы во второй линии первая линия прошла в тыл. Поэтому, когда римские легионеры бросились преследовать гладиаторов, которых они сочли бежавшими, им пришлось столкнуться с линией свежих войск, обрушившихся на них с бешеным натиском и принудивших их отступить в большом беспорядке и с очень тяжелыми потерями.

Поэтому Марк Красс был вынужден трубить отбой, двинуть другие восемь легионов и начать новое и еще более упорное сражение. Введя еще два легиона, один – со своего правого фланга, а другой – с левого, он рассчитывал, что обойдет гладиаторский фронт, но кавалерия Спартака, выступив с того и другого фланга, совершенно разрушила замыслы римского полководца.

Тем временем Граник собрал и вновь выстроил в боевой порядок шесть первых легионов на склоне холмов, окружавших стены Темезы, и, когда Красс приказал двинуться своей кавалерии, Спартак мог отступить в полном порядке за первую линию, руководимую Граником, которая снова оказалась готовой к сражению с римскими легионами.

Таким образом, сражаясь и отступая двумя линиями попеременно, гладиаторы отошли к вечеру под стены Темезы, так что Марк Красс не мог извлечь никакого преимущества из своего численного превосходства. Ему не осталось ничего другого, как трубить отбой. Остановившись у подошвы холмов, окружающих Темезу, он сказал своему квестору Скрофе:

– Презренный гладиатор, подлый гладиатор, называй его как хочешь… Но надо признать, что у этого распроклятого Спартака все качества великого полководца.

– Скажи прямо, – ответил с болью в душе Скрофа, понизив голос, – что Спартак – доблестный, проницательный, безусловно превосходный полководец.

Таким образом закончилось это сражение, длившееся свыше семи часов. Гладиаторы потеряли шесть тысяч убитыми, а римляне – семь.

Это не помешало Крассу, ввиду того что Спартак отступил и укрылся в Темезе, объявить себя победителем и написать Сенату, что он надеется закончить войну в двадцать – тридцать дней, так как он запер гладиатора так, что тому уже не удастся спастись.

Спартак, уже раньше окопавший стены города широкими рвами, был настороже и принимал все необходимые меры обороны. Но втайне он обдумывал план, с помощью которого собирался вырваться из тисков.

Он строго-настрого запретил жителям выходить под каким-либо предлогом из города, ворота и стены которого постоянно охранялись гладиаторами.

Это распоряжение очень испугало жителей Темезы; они уже предвидели все опасности и невзгоды длительной осады и в особенности блокады, которой Красс должен был подвергнуть Темезу; им уже рисовались все ужасы голода.

Спартак воспользовался их страхом и городским властям, явившимся к нему с просьбой удалиться из города и заявившим о своей готовности снабдить его оружием, провиантом и большой суммой денег, ответил, что у них есть только один способ избавиться от ужасов осады и голода – собрать, сколько у них имеется, кораблей, рыбачьих барок, лодок, шлюпок и прочих судов и доставить их ему возможно скорее к берегу, где стояли лагерем кавалерия и три легиона; послать к нему, сколько есть в городе, мастеров, умеющих строить барки и лодки, доставить ему одновременно весь имеющийся в их распоряжении строительный лес для того, чтобы иметь возможность соорудить небольшой флот для перевозки войска в Сицилию: таков, говорил он, способ избавиться от последствий длительной осады и жестокой войны.

Городские власти и патриции Темезы, а также все население согласились на это, и вскоре вдоль берега моря сотни рабочих совместно с тысячами гладиаторов горячо принялись за постройку флота небольших по размеру, но многочисленных судов.

В то время как все это происходило в Темезе, вне ее Красс, заняв наиболее важные позиции для преграждения выхода неприятелю, отправил гонцов в Фурии, Метапонтум, Гераклею, Тарентум и Брундизиум с требованием немедленной присылки осадных орудий в большом количестве, так как он понимал, что без таранов, катапульт и баллист война затянулась бы надолго.

Пока один готовился к форсированному штурму Темезы, а другой – к переправе в Сицилию, чтобы там поднять войну еще более энергичную, Эвтибида, полная нетерпения и гнева, с сердцем, жаждущим мести, одиноко бродила по римскому лагерю и, по врожденной смелости, задумала посетить окрестности города и пробраться, насколько возможно, ближе к вражеским аванпостам, чтобы узнать, нет ли какого-нибудь доступа к стенам и нельзя ли попытаться неожиданно проникнуть в город.

Приказав двум рабыням, купленным ею в Тарентуме и взятым с собою, приготовить мазь каштанового цвета, она натерла ею на несколько дней руки, лицо и шею; это сделало ее совсем неузнаваемой и совершенно похожей на эфиопку. Затем, надев платье рабыни и собрав свои рыжие волосы под широкую темную повязку, она однажды утром, за несколько часов до рассвета, вышла из лагеря с глиняным кувшином на руке, чтобы походить на рабыню, идущую за водой, и направилась к холму, на вершине которого подымалась стена Темезы, а на склоне, как ее уверяли некоторые окрестные земледельцы, находился источник.

Мнимая эфиопка осторожно пробиралась в темноте, и, очутившись по соседству с указанным ей источником, остановилась, и вскоре услышала тихое шушуканье и шум от ударов нескольких мечей о щиты, и поняла, что на страже у этого источника, очевидно, стояла когорта гладиаторов.

Тогда, потихоньку повернув налево, она пошла вдоль холма, чтобы ознакомиться с местностью.

Пройдя около полумили, Эвтибида очутилась на месте, где холм, который она обходила, образуя небольшую впадину, соединялся с другим холмом, более высоким. Отсюда налево от себя гречанка увидела море. Она остановилась, осмотрела кругом всю местность, и при неверном свете зари ей показалось, что среди темной массы деревьев возвышается какое-то здание. Она всмотрелась и увидела, что это храм.

На миг она остановилась в раздумье, а затем с решительным видом быстро направилась к этому храму, который, отстоя на значительном расстоянии от городских стен, не мог, по ее мнению, быть занят гладиаторами.

Через несколько минут Эвтибида подошла к зданию; оно было небольшое, но очень изящное, целиком мраморное, дорического стиля. Она поняла, что это храм, посвященный Геркулесу Оливарию, и так как он не охранялся гладиаторами, аванпосты которых в эту сторону не были продвинуты так далеко, то она решила войти в него.

Он был пуст, и Эвтибида, обойдя вокруг него, собиралась уже уйти, как вдруг увидела старика, в котором по одеянию узнала жреца; он был весь погружен в свои мысли и стоял, опершись об одну из колонн храма, возле жертвенника, перед которым возвышалась великолепная мраморная статуя Геркулеса с палицей из оливкового дерева, откуда и прозвание его – Оливарий.

Гречанка подошла к жрецу, сказала ему на латинском, но нарочно испорченном языке, что она хотела набрать в свой кувшин воды из водоема в храме, и сообщила, что она рабыня одного местного земледельца, что ее хозяин при приближении воюющих армий скрылся в развалинах храма Януса, в одной из соседних долин, где совершенно нет питьевой воды.

Жрец, принадлежавший к потициям[113], проводил Эвтибиду к водоему и завел с ней разговор о печальных последствиях этой войны, особенно печальных вследствие запустения, в которое пришла, как он говорил, религия – единственный источник процветания народов. Эвтибида согласилась с ним и посредством тонких ухищрений, вопросов и восклицаний, грубых и наивных на первый взгляд, заставила потиция разболтаться. Он говорил, что благочестие и поклонение высшим богам всегда были отличительной чертой древних италийцев, к которым поэтому Сатурн, Юпитер, Марс, Юнона, Церера, Геркулес, Янус и прочие боги были всегда щедры, дарили свое расположение и покровительство; что теперь распространяются религиозные сомнения, эпикуреизм, пренебрежение к культам богов и насмешки над жрецами, а за нечестие оскорбленные боги налагают тяжкую и заслуженную кару; ибо, по мнению доброго потиция, все мятежи, войны, погромы и убийства, повергнувшие в горе Италию за последние тридцать – сорок лет, были очевидным проявлением небесного гнева.

Особенно жаловался старик на печальные последствия осады и запрещения выхода из Темезы: никто не приходил приносить жертвы богу, никто, даже если бы хотел, не мог приносить положенную десятину и дары. Понятно, почему все это огорчало доброго старика: ведь каждое жертвоприношение Геркулесу оканчивалось пирушкой, а жертвы и дары переходили к жрецам.

Словом, тогдашний жрец, как и нынешний священник, как и служитель культа всех эпох, всех религий, всех народов, прислужник лицемерия и предрассудков, судил о религиозном пыле глупых, отупевших и обманутых людей по количеству и качеству приносимых в храм даров, которые под именем богов откармливали ненасытное брюхо служителей культа.

– Вот уже двадцать дней, как никто больше не заглядывает к нам в храм Геркулеса Оливария, столь почитаемый во всей области луканов и бруццов, – говорил, вздыхая, потиций.

– Хорошо, я скажу своему хозяину, чтобы он, ради неприкосновенности дома и имения, пришел принести жертвы или по крайней мере прислал дары великому Геркулесу Оливарию, – сказала с видом тупого и глубокого убеждения рабыня, коверкая латинскую речь.

– Да защитит тебя Геркулес, добрая девушка, – ответил потиций и тотчас же добавил: – Вот так всегда… Набожность – женского рода и чаще всего живет в сердцах женщин. Я только что сказал тебе, что за двадцать дней никто не приходил приносить жертвы нашему богу. Это не совсем верно, так как два раза сюда приходила для жертвоприношений одна девушка, я думаю – гречанка, из войска гладиаторов, благочестивая и набожная девушка и очень привлекательная.

Глаза Эвтибиды засверкали от радости, дрожь пробежала по всему ее телу, и лицо внезапно вспыхнуло пламенем, – к счастью, черная мазь, покрывавшая лицо Эвтибиды, помешала жрецу заметить этот румянец, который мог открыть ему, что перед ним совсем не та женщина, какой она хотела казаться.

– А! – сказала она, стараясь преодолеть волнение. – Ты сказал, что одна девушка приходила из вражеского лагеря?..

– Да, девушка, которая носит вооружение и на поясе меч и которую оба раза сопровождала негритянка, как ты… но немая, бедняжка, так как ее госпожа приказала отрезать ей язык.

Эвтибида отшатнулась и после недолгого раздумья сказала с наружной простотой и добродушием:

– Вот даже… у врагов… – ибо мой господин говорит, что это наши враги, – у врагов и то есть почтение к всевышним богам… Да, завтра… завтра я снова приду сюда… до рассвета… так как я боюсь гладиаторов… и, если не сумею убедить хозяина прислать дары непобедимому Геркулесу Оливарию, я принесу сюда свою скромную лепту.

Потиций похвалил ее за ее благочестивые чувства, обещал ей покровительство Геркулеса, а на прощание показал тропинку, по которой легче было спускаться и подниматься незаметно.

Нет нужды описывать, с какой радостью возвращалась вероломная гречанка. Сердце ее так и колотилось – она нашла союзника гораздо лучшего, чем могла надеяться. Продажность и жадность жреца были очевидны: его легко можно было подкупить, и с его помощью, вероятно, можно было найти какой-нибудь тайный подступ к стенам. Во всяком случае – и это было именно то, что заставляло сильнее биться ее сердце, – при помощи этого жреца и этого храма, если никаким другим способом не удается поразить Спартака, она причинит ему смертельное горе: убьет его сестру.

Вернувшись в лагерь, она прошла в свою палатку и там скрывалась целый день. Ночью она отправилась на преторий и, немедленно введенная к Крассу, сообщила ему о сделанном ею открытии, так много обещавшем. Она попросила у него денег, и Красс предоставил в ее распоряжение кассу квестора. Эвтибида сказала, что в данный момент ей требуется только пять талантов, которые и были выданы ей Скрофой.

В час пополуночи гречанка снова вышла из лагеря, захватив с собой молодого ягненка, двух молочных поросят и четырех белоснежных голубей; по тропинке, указанной ей потицием, она поднялась к храму Геркулеса, куда пришла приблизительно за два часа до рассвета. Она должна была ждать более часа, пока потиций открыл дверь храма и вместе с двумя товарищами принял дары бедной рабыни.

Беседуя с потицием, имя которого было Аий Стендидий, девушка сказала ему, что завтра придет ее господин с богатым жертвоприношением богу, а если страх помешает прийти ему самому, она попросит, чтобы он поручил это благочестивое дело ей.

На следующий день она действительно пришла и привела за собой рабочего быка, нагруженного зерном и вином, которого от имени своего господина преподнесла богу.

Продолжая в течение следующих пяти-шести дней свои прогулки к храму Геркулеса, Эвтибида ловко прощупывала душу Аия Стендидия и подготовляла его к тем предложениям, которые она решила ему сделать. Наконец она призналась ему, что она вовсе не рабыня, что она служит у римлян и стоит за римлян, что Красс щедро вознаградит за услуги и его, и остальных жрецов. А требуется от них, чтобы они указали место в стене, где можно было бы произвести неожиданное нападение на город.

Жрец, уже подготовленный к такой беседе, сначала притворился изумленным:

– Так ты не эфиопка-рабыня? Гречанка… преданная интересам римлян? Ловко же ты притворялась!..

– Это была военная хитрость…

– Я и не обвиняю тебя. Всевышние боги защищают дело римлян, справедливо прославленных за их благочестие. И обязанность жрецов Геркулеса, конечно, быть на стороне римлян, преданнейших почитателей нашего бога, в честь которого они в своих городах воздвигли шесть великолепных храмов.

– Значит, ты поможешь планам Красса? – спросила, сверкая глазами от радости, гречанка.

– Постараюсь, сколько могу… чем только могу… – ответил потиций.

Они быстро пришли к соглашению. Жрец сказал, что хотя он подвергнется большим опасностям при попытке войти в город, но тем не менее пойдет туда под каким-либо благовидным предлогом, он надеялся на поддержку со стороны Мирцы: как только та придет в храм, он вместе с ней пойдет в город. Он добавил, что знает тропинку, которая ведет через обрывистые и крутые склоны к одному месту, где стены почти разрушены и откуда, даже если бы это место было сильно укреплено гладиаторами, нетрудно ворваться в город. В заключение он просил Эвтибиду приходить к нему каждую ночь получать сообщения об этой военной хитрости – благочестивый жрец так назвал интригу, задуманную им вместе с Эвтибидой. А тут с часу на час могла явиться в храм сестра Спартака, и у него могли оказаться интересные новости для Эвтибиды. Со своей стороны Эвтибида обещала жрецу десять талантов в счет большого вознаграждения, которое он получит от Красса по выполнении заданий.

В эту ночь, сняв с немалым трудом с лица бронзовую краску и приняв свой прежний вид, Эвтибида оделась в свой военный костюм, отправилась в храм Геркулеса и передала десять талантов жрецу; но он не мог сообщить ей ничего нового.

На следующую ночь Эвтибида снова пошла, но не нашла Аия Стендидия в храме; от других жрецов она узнала, что Мирца накануне приходила принести жертвы Геркулесу и Аий Стендидий ушел с ней вместе в город.

С сердцем, трепещущим и колеблющимся между надеждой и страхом, ждала Эвтибида целый день, спрятавшись в храме, возвращения потиция, который наконец пришел к вечеру и рассказал, что место, где стена была разрушена, заново восстановлено Спартаком, который, как предусмотрительный полководец, уже давно обследовал все стены и укрепил слабые места.

Эвтибида была очень огорчена сообщением жреца. Она бесилась и проклинала проницательность и предусмотрительность Спартака.

Погрузившись надолго в свои мысли, она наконец спросила жреца:

– А Мирца, сестра гладиатора, когда она придет снова в этот храм?

– Но… я не знаю… – ответил нерешительно жрец, – вероятно… она придет… послезавтра… в день антимахий – праздника в честь Геркулеса, во время которого в память о бегстве его в женской одежде с острова Кос обычно приносятся нашему богу в жертву женские платья. Сестра фракийца сказала мне, что она намерена прийти послезавтра в храм, чтобы совершить такое жертвоприношение с целью испросить покровительства бога оружия восставших рабов и в особенности своему брату!

– А! Юпитер, ты справедлив! Справедлив и ты, Геркулес! Справедливы все боги Олимпа! – подняв глаза к небу с выражением жестокой радости, воскликнула гречанка, которая с улыбкой эринии и с невыразимым волнением следила за каждым словом потиция. – Я отомщу страшнее, чем мстила ему до сих пор. Это будет настоящая кровавая месть!

– О какой мести говоришь ты? – спросил с удивлением жрец. – Ты знаешь, что боги не одобряют и не покровительствуют мести…

– Да, но если месть вызвана тяжким оскорблением, если такое оскорбление нанесено без всякого основания… О, тогда, наверно, даже боги неба, не только боги ада, одобряют месть и помогают ей, – сказала Эвтибида.

Она сняла с плеч толстую золотую цепь, к которой был привешен ее маленький меч с рукояткой, усыпанной драгоценными камнями, и подала все это Стендидию.

– Не правда ли, Стендидий? – прибавила она в то время, как жрец жадными взорами окидывал полученный дар и мысленно оценивал, – не правда ли, справедливая месть угодна и небесным богам?

– Конечно… наверно… когда она справедлива… когда обида была несправедлива, – ответил тот, – даже боги Олимпа… И затем, разве месть не была названа радостью богов?

– А разве это не правда? – прибавила Эвтибида. Она сняла с головы серебряный шлем, обвитый сверху маленькой золотой змейкой с двумя огромными рубинами вместо глаз, и протянула его потицию. – Разве это не правда?

И пока жрец, жадно сверкая глазами, разглядывал новые драгоценные дары, она продолжала:

– Непобедимому Геркулесу подношу я эти ничтожные вещи, а завтра принесу еще десять талантов… Непобедимому Геркулесу, – и она сильно подчеркнула последние два слова, – для того, чтобы ты, жрец его, помог мне осуществить мою месть.

– Клянусь Кастором и Поллуксом! – воскликнул жрец. – Раз она справедлива… конечно, надо, чтобы я тебе помог! Клянусь скипетром Прозерпины! Было бы очень красиво, если бы жрец всевышних богов не помог в деле, которому, очевидно, они сами покровительствуют!

– Ты должен спрятать здесь завтра ночью двух храбрых и верных воинов.

– Здесь?.. В храме?.. Осквернить священное место божественного Геркулеса?.. Подвергнуться риску быть повешенным гладиаторами как сообщник римлян, если они случайно найдут здесь твоих двух воинов? – сказал, отступив на два шага, жрец.

– Но каким же образом ты поможешь мне в моей мести, как ты только что обещал? – спросила Эвтибида.

– Ну, я… не могу допустить, чтобы та… чтобы Мирца… была убита… когда придет в храм моего бога… Ведь не в этом призвание жреца… Если бы дело шло о том, чтобы захватить ее как пленницу… и отдать ее тебе…

Зеленые сверкающие глаза Эвтибиды вспыхнули мрачным блеском, и загадочная улыбка появилась на ее губах.

– Да, да! – закричала она. – Пленницей… в моих руках… Так как я… я сама хочу убить ее, если Спартак не придет отдать мне себя взамен сестры!

– Что ты сделаешь с ней… я не должен… я не хочу знать… Я только хочу знать, что моя рука не принимает участия в кровавом преступлении… что я не участвую в убийстве, – сказал лицемерно потиций.

– Это верно, – ответила Эвтибида, – верно. Значит, завтра ночью здесь, в храме… – Затем она сняла с безымянного пальца левой руки золотое кольцо, в которое был вправлен большой топаз, и протянула его жрецу.

– Не здесь, не в храме, – возразил потиций, поспешно схватив предложенное ему кольцо, – я покажу твоим верным воинам место, где они должны будут спрятаться… совсем недалеко отсюда… в роще каменных дубов… у самой дороги… в роще, которая будто нарочно для этого создана!

– Не сможет ли она убежать оттуда?

– Но раз я тебе говорю, что роща будто нарочно посажена, чтобы поймать дроздов в ловушку…

– Ну хорошо… пусть будет так, как ты хочешь… И пусть успокоится твоя щепетильность честного жреца, – сказала с тонкой иронией девушка и тут же добавила: – Кстати, не будет ли риска?..

– В чем? – спросил Аий Стендидий.

– Что сегодня же твоя щепетильность заговорит снова, ущемит твое сердце, пробудит твою честную совесть и, подкрепленная ужасом перед находящимися по соседству гладиаторами и страхом быть повешенным, посоветует тебе, например, уйти со всем своим имуществом в Темезу.

Медленно произнося эти слова, она не сводила глаз с глаз жреца, как бы желая разгадать его душу и намерения.

– Что ты сказала? – произнес Стендидий, бесстрашно выдерживая это испытание и придав голосу тон оскорбленного достоинства. – Что это тебе пришло в голову?

– Прекраснейшая мысль, славный и благочестивый жрец!

– А именно?

– Чтобы ты, не сообщая об этом своим двум товарищам-жрецам, со мною вместе, спрятав в безопасном месте эти малые дары, которые я преподнесла богу, сошел в долину и сел со мной за стол… за роскошный стол… которым я в твоем лице хочу почтить не только уважаемого жреца Геркулеса Оливария, но и честного, порядочного человека и настоящего гражданина.

– Клянусь богами! – воскликнул жрец, притворяясь негодующим. – Ты, значит, не доверяешь мне?

– Нет, я не тебе не доверяю… а угрызениям нечистой совести.

– Но я не знаю, следует ли…

– Нужно ли тебе идти со мной!.. Да ведь необходимо, чтобы ты помог мне принести сюда пятнадцать условленных талантов… Кажется, я раньше сказала десять?

– Пятнадцать, пятнадцать ты сказала! – поспешно подхватил потиций.

– Во всяком случае, если я даже сказала десять… то это была ошибка… так как я ради моей мести приношу богу пятнадцать талантов! Так пойдем вместе, честный Стендидий, ты будешь доволен сегодняшним днем!

Жрец спрятал в укромном месте шлем, меч и кольцо Эвтибиды и пошел с ней в лагерь римлян.

Марк Красс теперь слишком доверял гречанке, чтобы не позволять ей совершенно свободно уходить и приходить в лагерь, одной или с кем-либо по ее желанию.

В лагере Эвтибида устроила потицию роскошный пир, и тот утопил в восьми или десяти чашах превосходного вина горе, причиненное ему недоверием куртизанки.

Тем временем последняя позвала к себе своего верного Ксенократа и, переговорив с ним коротко и вполголоса, отпустила.

Около полуночи Эвтибида, надев на голову стальной шлем и перекинув через правое плечо ремень, на котором висел острый небольшой меч, вышла из лагеря в сопровождении жреца, который не особенно твердо держался на ногах, так как был сильно пьян.

В нескольких шагах позади Эвтибиды и Аия Стендидия следовали в полном вооружении два огромного роста раба-каппадокийца, принадлежавшие Марку Лицинию Крассу.

Пока они двигаются по направлению к храму Геркулеса Оливария, заглянем на минуту в Темезу, где Спартак уже три дня как заготовил многочисленную флотилию, ожидая темной ночи, чтобы посадить на нее пятнадцать тысяч гладиаторов, так как тысячи собранных всякого рода судов не могли поднять большего числа людей.

Едва зашло бледное солнце, которое весь день было скрыто за серыми и черными тучами, все сгущавшимися на небе, Спартак, предвидя, что эта ночь будет желанной темной ночью, велел трем легионам, стоявшим лагерем на берегу, тихо собрать палатки и спуститься на скучившиеся в порту суда; затем, усадив туда же Граника, которому дал все необходимые инструкции, он, как только настал час первого факела, приказал распустить паруса на судах, где они были, и взяться за весла, где их не имелось, и отплыть.

Гладиаторская флотилия, взяв курс в открытое море, в глубокой тишине вышла из Темезы.

Однако тот же ветер – сирокко, нагнавший густые тучи на небо, дул сильнейшим образом с берегов Африки и, несмотря на геркулесовские усилия мореплавателей, не позволял им взять курс на Сицилию, а, наоборот, гнал их к берегам земли бруццов.

Бешено работая веслами, гладиаторы, однако, продвинулись на несколько миль вперед, но после часа пения петухов, так как море становилось все более бурным, а ветер так свирепел, что становился опасным для хрупкой флотилии, по совету моряков и рыбаков из Темезы, которые управляли некоторыми судами, а также по совету тех гладиаторов, которые были опытны в морском деле, Граник пристал к берегу и велел пятнадцати тысячам восставших спуститься на пустынный берег близ Никотеры. Оттуда он немедленно повел их в горы и послал к Спартаку легкое суденышко с центурионом и восемью или десятью солдатами для сообщения о случившемся.

Между тем оба каппадокийца, дойдя к храму Геркулеса Оливария со жрецом и Эвтибидой, с полуночи были оставлены в роще каменных дубов, находившейся у края дороги, по которой спускались из города в храм. На расстоянии полутора выстрелов из лука от этой рощи стояла вилла, в которой помещался аванпост гладиаторов, откуда, несмотря на все предосторожности последних, оба каппадокийца слышали по временам, когда в их сторону неслись порывы бешено дувшего ветра, шум шагов и тихий разговор.

– Значит, Эрцидан, нужно сделать все, – говорил шепотом на родном языке один из рабов другому, – чтобы взять эту молодую амазонку живьем.

– Сделаем, Аскубари, – ответил Эрцидан, – если только сумеем…

– Я это тоже говорил… если сумеем.

– Потому что, сказать откровенно, если я увижу, что она собирается защищаться мечом или кинжалом, я убью ее двумя ударами; тем более что если мы слышим отсюда тихий шепот гладиаторов, то они, наверно, услышат сверху крик, который поднимет эта плакса.

– Конечно, они услышат, моментально бросятся на нас, и мы погибнем; ведь от гладиаторских аванпостов до нас расстояние едва в два выстрела из самострела, а от нас до нашего лагеря – несколько миль.

– Ты прав, клянусь Юпитером!.. Это предприятие начинает меня беспокоить.

– А я так уже целый час беспокоюсь.

И оба каппадокийца замолчали, погрузившись в тяжелые размышления.

Вдруг среди шелеста листьев, вызванного ветром, они услыхали очень ясно шум шагов между кустарниками, совсем недалеко от них, в глубине рощи, в которой они скрывались.

– Кто там? – спросил приглушенным голосом Аскубари, вынимая из ножон меч.

– Кто там? – повторил Эрцидан, подражая своему товарищу.

– Молчите! – произнес женский голос. – Это я… Эвтибида… Я обхожу окрестности… Не заботьтесь о том, что происходит позади вас, наблюдайте за дорогой.

Все это она сказала вполголоса, приближаясь к обоим каппадокийцам, затем скрылась в роще, и вскоре оба раба перестали слышать что бы то ни было, кроме шума ветра.

Аскубари и Эрцидан молчали довольно долго, наконец первый сказал очень тихо, обращаясь ко второму:

– Эрцидан!

– Ну!

– Знаешь, что я думаю?

– Наше предприятие будет, пожалуй, потруднее, чем казалось сначала?..

– Об этом я тоже думал, но в данный момент я соображаю, как нам выйти с честью из этого дела, чтобы сохранить в целости свои шкуры.

– Очень хорошо! И ты нашел способ?

– Кажется.

– Ну-ка!

– Когда маленькая амазонка приблизится, ты и я тихонько возьмем наши луки и в двенадцати или пятнадцати шагах пустим в нее две хороших стрелы, одну – в шею, другую – в сердце… Я ручаюсь, что она тогда не будет в состоянии кричать. Что ты скажешь?

– Браво, Аскубари! Это недурно.

– А той, другой, мы скажем, что она попыталась сопротивляться.

– Превосходно!

– Так решено?

– Решено!

– Ты уверен, Эрцидан, что за двенадцать шагов попадешь прямо в сердце?

– Вполне. А ты уверен, что сможешь прострелить ей шею?

– Увидишь сам.

И оба каппадокийца приготовили луки и стояли молча, не двигаясь, насторожив уши в сторону дороги.

Между тем Эвтибида в беспокойстве блуждала вокруг и в страстном нетерпении ожидала наступления рассвета, часа, когда, по ее расчетам, Мирца должна была выйти из города, направляясь в храм. Часы казались ей вечностью. Пять или шесть раз доходила она до конца рощи, чуть не к самому аванпосту гладиаторов, и пять или шесть раз возвращалась обратно. Наконец она заметила, что сирокко, бушевавший всю ночь, понемногу совершенно затих. Поглядев на край горизонта, на вершины Апеннинских гор, она увидела, что сгустившиеся там тучи начали слабо окрашиваться в бледно-оранжевый цвет, и испустила глубокий вздох удовлетворения, поняв, что это были первые признаки рассвета.

Тогда она еще раз прошла на дорогу, ведущую к вилле, и осторожно двинулась к аванпосту. Но едва она сделала двести шагов, как приглушенный, но грозный голос остановил ее словами:

– Кто там?

Это был патруль гладиаторов, который вышел до рассвета из аванпоста осмотреть окрестности.

Эвтибида не ответила ничего, но, повернувшись спиной к патрулю, быстро и стараясь производить возможно меньше шума, побежала в сторону рощи.

Патруль, не получив ответа, быстро двинулся в ту сторону, куда побежала Эвтибида.

Очень скоро бегущая и преследователи приблизились к роще, на краю которой с натянутыми луками стояли, спрятавшись, оба каппадокийца.

– Слышишь шум шагов? – спросил Аскубари у Эрцидана.

– Слышу.

– Так будь готов.

– Я готов.

Первые проблески зари, усиливавшиеся с минуты на минуту, начали рассеивать густой ночной мрак, и поэтому оба раба могли заметить маленького воина, быстро к ним приближавшегося, не различая, однако, его лица.

– Это она… – сказал едва внятным голосом Аскубари своему товарищу.

– Да… на ней панцирная туника… шлем… и она такого маленького роста, что, несомненно, это женщина.

– Это она… это она…

И оба каппадокийца, прицелившись, одновременно спустили тетиву луков, и две стрелы полетели со свистом; одна вонзилась в белую шею, а другая, пробив серебряный панцирь, – в грудь Эвтибиды. Раздался долгий, пронзительный и мучительный крик. Аскубари и Эрцидан тотчас же услышали шум многих шагов, приближавшихся бегом, и громкий голос, воскликнувший:

– К оружию!

Оба каппадокийца стремглав побежали по направлению к римскому лагерю, а декан и четыре гладиатора, составлявшие патруль, остановились у тела Эвтибиды, которая упала на дорогу в лужу крови, струившейся из ее ран и особенно из раны в шею, так как стрела Аскубари пронзила и разорвала сонную артерию.

Эвтибида испускала глухие стоны, отчаянно хрипела, но не могла выговорить ни слова.

Гладиаторы наклонились над нею, и, пока подымали ее с земли, все пятеро одновременно спрашивали ее, кто она такая и почему ее ранили.

Между тем почти совсем рассвело; гладиаторы, положив Эвтибиду на краю дороги и прислонив ее спиной к стволу дуба, сняли с ее головы шлем. Увидев распустившиеся по плечам умирающей рыжие густые волосы, они воскликнули в один голос:

– Женщина!

Наклонившись, чтобы разглядеть ее лицо, уже все покрытое предсмертной бледностью, они узнали ее сейчас же и воскликнули разом:

– Эвтибида!..

В эту минуту к дубу подошла манипула гладиаторов и окружила раненую.

– Раз она ранена, значит кто-то должен был ее ранить, – сказал центурион, командовавший солдатами. – Пусть пятьдесят человек поймают убийц, которые не могли убежать далеко.

Пятьдесят гладиаторов побежали к храму Геркулеса Оливария. Остальные, окружив умирающую, стояли с мрачными лицами и в глубоком молчании смотрели на агонию этой несчастной, причинившей им столько бед. Ее панцирь весь побагровел от крови, которая продолжала литься ручьем из шеи. С лицом, уже посиневшим, с полузакрытыми глазами, куртизанка беспокойно двигала головой, склоняя ее то на одно плечо, то на другое, испускала бешеные стоны и подымала руки, как бы желая дотянуться ими до шеи, а затем бессильно опускала их вниз и судорожно открывала рот, как бы желая что-то сказать.

– Эвтибида! Проклятая предательница! – воскликнул после некоторого молчания мрачным и суровым голосом центурион. – Что ты здесь делала в этот час?.. Кто тебя ранил? Я ничего не понимаю… но чую какой-то новый злодейский замысел с твоей стороны, жертвой которого тебя сделал, может быть, случай, а может быть, само предательство, повернувшееся против того, кто его задумал.

Из посиневших губ Эвтибиды вырвался еще более мучительный стон, и она сделала руками знак гладиаторам, чтобы они ушли от нее.

– Нет! – закричал центурион, грозя ей правой рукой. – Ты своим предательством погубила тридцать тысяч наших братьев… и, напоминая тебе о твоих преступлениях, усиливая твои предсмертные муки, мы хотим умилостивить их неотмщенные тени.

Эвтибида склонила голову на грудь, и если бы не тяжелые, прерывистые стоны ее, можно было подумать, что она уже умерла.

В это время пятьдесят гладиаторов, посланные вдогонку за каппадокийцами, вернулись назад, совсем запыхавшись, ведя за собой Эрцидана, который, раненный стрелою в ляшку, упал и был взят в плен, между тем как Аскубари удалось спастись.

Каппадокиец рассказал все, что ему было известно, и тогда гладиаторы поняли все происшедшее.

– Что тут случилось? – спросил в эту минуту женский голос.

Это была Мирца, вооруженная как обычно, в сопровождении Цетул. Она шла к храму Геркулеса.

– Стрелы, которые эта гнусная Эвтибида приготовила для тебя и которые должны были в этот момент тебя поразить, благодаря своевременному вмешательству какого-то бога, может быть божественного Геркулеса, настигли ее самое, – ответил центурион, уступая Мирце дорогу, чтобы она могла войти в круг, образованный гладиаторами.

Услыхав голос Мирцы, Эвтибида подняла голову и, увидев ее, устремила на нее расширенные, сверкающие ненавистью и отчаянием глаза. Искривив губы, как бы желая произнести какие-то слова, и протягивая руки с растопыренными пальцами, словно намереваясь схватить Мирцу, она с величайшим усилием бросилась всем телом вперед, затем, испустив последний стон, закрыла глаза, ударилась безжизненной головой о ствол дерева и бездыханной упала на землю.

– На этот раз птицелов сам попал в сеть! – воскликнул центурион.

Предложив Мирце и всем остальным следовать за ним, он молча удалился от трупа ненавистной предательницы.