Исход начавшегося между Спартаком и Геллием сражения не мог вызвать никакого сомнения. Эвтибида, пробиравшаяся среди трупов к полю битвы, дошла туда до полудня и уже издали увидела, как слабо сопротивлялись римляне непреодолимому натиску гладиаторских легионов, которые обходили справа и слева фронт консульского войска, чтобы атаковать неприятеля с флангов.

В то время как смелая женщина наблюдала битву, исход которой лишал ее желанной мести, мимо нее промчалась белая лошадь с голубым чепраком и изящной сбруей; она неслась очертя голову, с широко раскрытыми глазами и настороженными ушами, бросалась от страха во все стороны, спотыкаясь о трупы, то отступая, то прыжком перескакивая через убитых и натыкаясь на них.

Эвтибида узнала эту лошадь: она принадлежала Уцилиаку, юному контуберналию Эномая, который пал на ее глазах одним из первых в кровопролитном утреннем сражении. И так как у нее среди трех ее коней был один тоже белый, то, предусмотрительная как всегда, она сразу увидела, какую пользу для своих коварных планов она может извлечь из этой лошади.

Она побежала в ту сторону, где металась лошадь, и, прищелкивая языком и пальцами, стала звать ее.

Но благородное животное, вместо того чтобы послушаться и подойти к куртизанке, в страхе убегало все дальше. Внезапно споткнувшись о трупы, лошадь упала и не могла подняться раньше, чем Эвтибида подбежала к ней и схватила за уздечку.

Животное, поднявшись на ноги, стало вырываться из рук Эвтибиды, тряся головой, бешено прыгая, становясь на дыбы и лягаясь задними ногами; но девушка крепко держала его, успокаивая жестами и словами, и разгоряченный конь постепенно успокоился, позволил гречанке погладить себя и совершенно покорился ей.

В это время ряды войска консула Геллия, разбитые и стиснутые со всех сторон возраставшими силами гладиаторов, в беспорядке отступили к полю, где они утром громили германцев; их яростно преследовали солдаты Спартака, которые со страшным «барра!» и дикими криками смыкались все теснее и теснее вокруг римлян, чтобы уничтожить их и отплатить за гибель десяти тысяч товарищей.

Звон мечей и щитов, громкие и яростные крики сражавшихся слышались все ближе, и вид схватки, сперва неясной, неопределенной, становился с каждым моментом все отчетливее. Эвтибида, наблюдавшая некоторое время это зрелище злыми глазами и с мрачным лицом, яростно заскрежетав своими белыми зубами, воскликнула вполголоса, как бы говоря сама с собою:

– Ах!.. Клянусь величием Юпитера Олимпийского!.. Это несправедливо!.. Я столько сделала, чтобы удалить из гладиаторского лагеря германцев, в надежде, что за ними последуют галлы, а галлы остаются; устроив так, чтобы эти десять тысяч были уничтожены Геллием, я надеялась, что Спартак будет захвачен обоими консулами в железное кольцо, но он является со всеми своими силами, чтобы разбить Геллия, а покончив с ним, он бросится на Лентула, чтобы разгромить и его, если только он уже этого не сделал!.. Но неужели он непобедим, о Юпитер Мститель? Неужели он непобедим?..

А преследуемые римляне, продолжая еще сопротивляться, подходили все ближе и ближе к полю утреннего побоища. Эвтибида, с бледным от досады и гнева лицом, подошла, все время ведя за узду белую лошадь Уцилиака, к месту, где лежало уже холодное, безжизненное тело Эномая; здесь она, выбрав небольшое пространство, оставшееся свободным между двумя кучами изрубленных тел, остановилась и, вынув из ножен маленький и острый меч, быстро вонзила его дважды в грудь несчастного коня. Раненое животное отскочило назад с пронзительным отчаянным ржанием и хотело убежать, но, удерживаемое за уздечку, сделало несколько прыжков, упало на передние ноги, а затем простерлось на земле, все залитое кровью, хлынувшей потоками из зияющих ран, и вскоре в страшных судорогах околело.

Тогда гречанка легла на землю возле коня, под шею которого подсунула одну ногу так, что всякий мог подумать, что всадница и лошадь упали здесь, пораженные неприятелем, первая – тяжело раненная, вторая – бездыханная.

Шум сражения между тем усиливался. Он приближался к месту, где лежала Эвтибида, и становился более ясным и отчетливым; по диким проклятиям галлов и жалобным возгласам латинян она все больше убеждалась, что римляне потерпели окончательное поражение.

Размышляя об этом быстром появлении Спартака и о своих надеждах, разбитых с поражением Геллия, о неудавшейся мести, о затруднениях и опасностях, связанных с новыми интригами, которые она уже надумала для того, чтобы довести Спартака и его дело до окончательной гибели, Эвтибида чувствовала, что ее одолевают различные противоречивые чувства; что-то парализовало силу ее тела и духа, она испытывала какую-то истому, подавленность, уныние, которые не могла себе объяснить, но которые ослабляли ее пыл и смелость.

Внезапно ей показалось, что солнце потемнело и что плотный туман сгустился вокруг нее, и она ощутила острую боль в левой руке. Она коснулась ее правой рукой и ощутила сырость. Поднявшись на локте, она посмотрела на раненую руку и увидела, что бинт весь пропитался кровью. Лицо ее, и без того очень бледное, стало при этом как у трупа, ее зрение затуманилось; она хотела позвать на помощь, но из ее побелевших пылающих уст послышался только стон; попыталась встать, но вместо этого упала головой назад и замерла, безмолвная и неподвижная.

Тем временем римляне обратились в паническое бегство; гладиаторы преследовали их с яростью, усилившейся при виде поля, покрытого трупами германцев. Римляне потерпели полный разгром: они потеряли убитыми свыше четырнадцати тысяч человек; армия Геллия была совершенно уничтожена, и сам он, раненый, спасся лишь благодаря быстроте своего коня. Римляне разбежались и рассеялись во все стороны, потеряв обоз и знамена.

Радость гладиаторских легионов по поводу этой блестящей победы была омрачена печалью о гибели германцев, и Спартак приказал, чтобы не только не праздновалась, как всегда, победа, а наоборот, чтобы войско соблюдало траур в течение всего дня.

На следующее утро после этого двойного сражения гладиаторы приступили к сожжению трупов своих павших братьев: было разложено много костров, на которых сотнями сжигались тела убитых гладиаторов.

Вокруг костра, предназначенного только для трупа Эномая, собрались, молчаливые и грустные, все начальники, и четырехугольником выстроились четыре легиона.

Гигантское тело храброго германца, покрытое двадцатью семью ранами, обмытое и умащенное мазями и благовониями, присланными по требованию Спартака испуганными жителями соседнего города, завернутое в белый саван из тончайшей шерсти и покрытое массой цветов, было положено на костер. Спартак, поцеловав тело несколько раз, весь бледный, с глубочайшей печалью в душе, произнес о нем речь голосом, прерывающимся от рыданий. Восхваляя его, он напомнил о его храбрости, о его неукротимом мужестве и честнейшем сердце и затем, взяв факел, первый поджег костер, который, разожженный сотнями факелов, вскоре запылал среди облаков ароматного дыма тысячью красноватых огненных языков.

Прах Эномая, собранный в несгораемую ткань, был пересыпан в небольшую бронзовую урну, которую Спартак с того дня всегда хранил у себя как один из самых дорогих для него предметов.

Из десяти тысяч германцев, сражавшихся вместе с Эномаем, только пятьдесят семь было найдено на поле битвы еще живыми, хотя и ранеными, и из них только девять остались в живых, и между ними Эвтибида, которая, храбро сражаясь, упала тяжело раненная в левую руку под тяжестью своей лошади, убитой в то время, когда девушка, очевидно, скакала, чтобы передать какой-нибудь части войска приказ доблестного Эномая.

Велики были похвалы, раздававшиеся по адресу храброй девушки среди гладиаторских легионов, и велико было всеобщее восхищение ее доблестью. Его разделял и Спартак; великодушный и благородный сам, он ценил великодушные сердца и благородные поступки; поэтому он пожаловал гречанке гражданский венок – почетный знак, получить который все стараются, и сам ей преподнес его в присутствии и под рукоплескания всех легионов через двадцать два дня после сражения под Нурсией, на том самом поле, где произошло сражение.

Девушка приняла этот столь ценный знак отличия с сильнейшим волнением, как она ни старалась его побороть. Лицо ее покрылось мертвенной бледностью, и судорожная дрожь пробежала по всему ее телу. Гладиаторы приписали ее волнение скромности, хотя, вероятно, оно было только результатом угрызений совести.

Получив награду за свою самоотверженность и храбрость, Эвтибида, хотя еще не совсем оправившаяся от своей раны – она еще носила руку на перевязи, – заявила о своем желании остаться при войске восставших и попросила, как чести, быть зачисленной в контуберналии к Криксу, что и было ей разрешено с общего согласия Спартака и Крикса.

Восстановив силы своего войска, Спартак двадцать пять дней спустя после сражения под Нурсией ушел оттуда через Апеннины, перевалил снова в землю пиценов и потом повернул к провинциям сенонов, с намерением пробраться по Эмилиевой дороге к реке Падус и перейти ее, чтобы попасть в Галлию.

Через четырнадцать дней он дошел до Равенны, где остановился, расположившись лагерем в нескольких милях от города, с целью составить три новых легиона приблизительно из пятнадцати тысяч, рабов и гладиаторов, сбежавшихся к нему за время прохождения через землю сенонов.

Начальниками этих новых легионов были поставлены: свободнорожденный гладиатор Гай Ганник, галл Каст и фракиец Идомей, отличившийся своей необыкновенной храбростью в сражениях под Камеринумом и Нурсией.

С войском в семьдесят пять тысяч Спартак предпринял поход по направлению к Падусу.

Гай Кассий, бывший в предыдущем году консулом, а в это время претором в Галлии Циспаданской, узнав о поражениях, понесенных консулами Лентулом и Геллием, и о грозном приближении Спартака, поспешно собрал сколько мог римской милиции и вспомогательных войск, сосредоточив под своей командой по десяти тысяч тех и других, и с этими двадцатью тысячами переправился через Падус у Плаценции, чтобы помешать дальнейшему продвижению гладиаторов.

Между тем последние в два перехода дошли до Бононии и вечером, как обычно, раскинули лагерь возле города; нападать на него они не думали. Спартак решил остаться в этом лагере несколько дней, до тех пор пока конные разведчики, разосланные им, не доставят точных сведений о положении неприятельского войска и о намерениях его начальников.

На рассвете следующего дня, пока гладиаторы занимались внутри лагеря обычными упражнениями – ибо каждый из пятнадцати тысяч новых солдат был прикреплен для обучения к одному из гладиаторов из Капуи и Равенны, составлявших лучшее ядро ветеранов войска Спартака, – Эвтибида отправилась в палатку верховного вождя и спросила Мирцу.

Та вышла к ней навстречу, приняла ее радушно и приветливо, ибо, как женщина, она еще больше, чем мужчины, восхищалась мужеством и отвагой Эвтибиды.

И среди сердечных излияний благородного сердца сестры Спартака и притворных выражений любви со стороны вероломной гречанки последняя сказала Мирце, что она всегда питала самую искреннюю симпатию к ней и что, так как во всем войске они одни только женщины, ей кажется естественным, чтобы они были связаны нежной и сердечной дружбой.

С радостью, равной прямоте ее сердца, приняла Мирца слова Эвтибиды, и, торжественными клятвами и пылкими поцелуями заключив союз на жизнь и смерть, свыше двух часов они провели в беседе, поверяя друг другу свои секреты в милой болтовне, сплетенной целиком из мелочей, которая зачастую делает разговоры женщин похожими на милое щебетание птичек.

Уходя с претория, Эвтибида снова обняла Мирцу, обещая ей вернуться сегодня же вечером, если войско не выступит в поход. Простодушная девушка была совершенно очарована манерами своей новой подруги.

Каковы были планы куртизанки и для осуществления каких новых козней она искала дружбы Мирцы, мы увидим в дальнейшем, а теперь последуем за ней к той части лагеря, где стояли палатки галлов.

На улочках, отделявших один ряд палаток от другого, обучались военному строю пять тысяч галлов, из которых недавно был составлен четырнадцатый легион, набранный в сенонской провинции; ибо к десяти легионам организованного в самом начале, в Кампании, гладиаторского войска были прибавлены два в Апулии и три были составлены под Равенной; таким образом, в данный момент под Бононией гладиаторских легионов было тринадцать, так как два первых легиона, составленные целиком из германцев, были уничтожены консулом Геллием.

Против каждого нового солдата стоял ветеран, вооруженный деревянным мечом, и обучал новичка ударам и парированию по всем правилам фехтовального искусства. От возгласов команды, которые одновременно издавали эти пять тысяч учителей, в этой обширной части громадного лагеря стоял беспрерывный гвалт и гул.

– В позицию!

– Выше щит!

– Ниже острие меча!

– Смотри прямо мне в глаза!

– Выше голову!

– Смотри смелее!

– Отбей щитом удар в голову, бей мечом!

– Быстрее, ради Тараны… у тебя в руках не прялка, а меч.

– Шаг вперед!.. Шаг назад!.. Быстро, проворнее, ради Геза!

– В позицию!

– Отбей удар острием по голове!

– Прыжок направо!

– Бей!

– Полкруга мечом налево!

– В позицию!

– Прыжок назад!

– Живо! Вперед!.. Нападай!.. Вперед!..

Пять тысяч смелых и воинственных голосов кричали одновременно с энергичной интонацией, свойственной военным командам. Десять тысяч человек одновременно размахивали двадцатью тысячами рук. Все это придавало лагерю галлов необыкновенно оживленный вид.

Эвтибида вышла на квинтанскую улицу, отделявшую палатки третьего и четвертого галльских легионов от палаток пятого и шестого, и здесь остановилась на некоторое время – посмотреть на эту необыкновенную картину. Вдруг ее внимание было привлечено несколькими голосами, раздававшимися в соседней палатке, которая, судя по знамени пятого легиона, помещенному тут же, очевидно, принадлежала начальнику этого легиона, галлу Арвинию.

Внутри палатки шел оживленный спор, как Эвтибида могла догадаться по гулу голосов, то кричавших зараз, то уступавших место одному, более сильному, чем другие.

– В конце концов, – закричал хриплый и низкий голос, в котором Эвтибида узнала голос Орцила, начальника одиннадцатого легиона, состоявшего из нумидийцев и африканцев, – мы не бараны, чтобы нас гнали таким образом!..

– А без нас, – воскликнул другой голос, который Эвтибида тоже узнала – он принадлежал свободнорожденному Гаю Ганнику, начальнику тринадцатого легиона, – чем бы он был?

– Простым человеком… даже меньше чем человеком… был бы презренным, жалким гладиатором! – сердито говорил Брезовир.

– Я со своими африканцами в Галлию не пойду, клянусь богом Ваалом!.. Клянусь, не пойду! – прибавил Орцил.

– Прав был Эномай! – закричал Каст, начальник четырнадцатого легиона, тех пяти тысяч галлов, которые в этот момент обучались фехтованию.

– Бедный Эномай!.. Жертва предательства Спартака! – сказал Онаций, самнит, преемник Рутилия по командованию восьмым легионом.

– Ах! Клянусь всемогущей силой матери! – воскликнул в гневе мощным голосом эпирот Фессалоний, командир седьмого легиона. – Спартак предатель?.. Ну это слишком!.. Это слишком!

– Да, он и вместе с ним Крикс и Граник продают нас римскому Сенату…

– Все вы, желающие повести нас по ту сторону Альп и подальше от Рима, изменники!

– На Рим, на Рим мы хотим идти!..

И семь или восемь голосов одновременно с силой воскликнули:

– На Рим!.. На Рим!..

– Я верю Спартаку, самому благородному и честному человеку в мире, я верю Криксу и Гранику, после него самым благородным в нашем лагере, и я с моим легионом, который мне доверяет, пойду за ними, а не за вами.

– И я, – сказал Борторикс.

– Ну и идите с ними, а мы с нашими семью легионами, – сказал с силой Гай Ганник, – завтра пойдем назад к Равенне и двинемся на Рим.

– Да! Без Спартака вы наделаете великих дел! – сказал с иронией Борторикс.

– Вас изрубит в куски первый претор, который встретится с вами, – добавил Фессалоний.

– И это люди, которые хотят завоевать свободу! – воскликнул Гай Ганник. – Они стали рабами Спартака!

– Если вы под свободой подразумеваете беспорядок, смуту, безначалие, то такой свободы мы не хотим! – закричал Фессалоний. – Мы предпочитаем дисциплину и порядок и будем с тем, кто за два года войны показал себя мудрым и доблестным вождем.

В этот момент хриплый звук труб, призывавший к оружию третий легион, прервал спор гладиаторов и заставил Эвтибиду очнуться от восторга по поводу услышанных ею выражений ненависти и возмущения против Спартака.

Она повернула голову в ту сторону лагеря, откуда послышался сигнал тревоги, и направилась туда как раз в тот момент, когда начальники легионов, собравшиеся в палатке Арвиния, стремительно вышли все вместе, услышав неожиданный сигнал, и поспешно разошлись по своим легионам.

Вскоре сигнал тревоги был повторен букцинами четвертого, затем пятого легиона, а вскоре – всеми духовыми оркестрами лагеря гладиаторов.

Все воины бросились к своим палаткам, надели латы и шлемы и взяли в руки оружие, выстраиваясь по отделениям, манипулам и когортам.

Новый сигнал из третьего легиона, повторенный в остальных легионах, протрубил приказ свертывать палатки.

Через два часа лагерь был убран, и все легионы молча, в боевом порядке приготовились к походу. Третий сигнал созвал начальников легионов к верховному вождю за приказами.

Все начальники, пришпорив своих коней, поспешили к преторию, где Спартак сообщил им, что претор Гай Кассий двигается против них, что он придет в Мутину в этот же день вечером, что необходимо немедленно выступить в поход, чтобы напасть на него завтра же, раньше, чем другие отряды присоединятся к нему и преградят им желанную переправу через Падус.

Когда Спартак закончил свою речь, наступило всеобщее молчание.

После небольшого колебания Гай Ганник, опустив глаза в землю, явно смущенный, произнес вполголоса:

– Мы, конечно, будем сражаться против Кассия, но Падус переходить не будем.

– Как!.. – сказал изумленный Спартак. И, словно не понимая, он строгим голосом спросил, устремив сверкающие из-под нахмуренных бровей глаза на самнита: – Что ты сказал?

– Он сказал, что мы не последуем за тобой по ту сторону Падуса! – ответил нумидиец Орцил, дерзко глядя на Спартака.

– Семь легионов, – сказал Гай Ганник, – не желают возвращаться в свои страны, а хотят идти на Рим.

– О! – гневно воскликнул Спартак. – Опять бунт… Разве вам не достаточно, несчастные, печального примера Эномая?..

Лишь невнятный ропот раздался в ответ на его слова.

– Клянусь всеми богами! – продолжал порывисто Спартак после небольшого молчания. – Вы либо безумцы, либо предатели!

Мятежные начальники по-прежнему молчали, и фракиец сказал после минутного молчания:

– Сейчас перед нами неприятель, и вы все будете мне повиноваться, пока мы не разобьем Кассия; затем мы устроим совещание и решим, чтó лучше для нашего блага. А теперь ступайте. – И повелительным жестом он отпустил начальников.

В то время как они приводили в порядок своих лошадей, он прибавил внушительным тоном:

– Чтобы не было ни малейшего неповиновения в походе и в сражении, или – клянусь всевышним Юпитером! – первый, кто позволит себе мятежное слово или движение, погибнет от моего меча!

И новым жестом он отослал начальников, которые, покоряясь превосходству Спартака, в молчании отправились по своим постам.

Армия гладиаторов двинулась к Мутине, куда, промаршировав всю ночь, пришла за час до наступления следующего дня.

Кассий занимал два высоких холма и расположился лагерем, обнеся свою стоянку очень крепким частоколом и широкими рвами.

Около полудня Спартак с шестью легионами двинулся в атаку на претора. Позиция, занятая претором на склонах холмов, была очень благоприятна для римлян, но численное превосходство гладиаторов и пыл, с которым они бросились в атаку, очень скоро пересилили мужество двадцати тысяч римлян, большей частью ветеранов Мария и Суллы, которые хотя и храбро сражались, но меньше чем в два часа были разбиты. Все усиливавшийся напор гладиаторов заставил их обратиться в бегство.

Почти десять тысяч римлян в течение нескольких часов легли в этой битве, а остальные были рассеяны и разогнаны по окрестности. В числе бежавших находился и сам претор, под которым была убита лошадь. Ему удалось спастись только чудом. Все палатки и военное снаряжение римлян попали в руки победителей, потери которых в этом сражении были очень невелики.

На следующий день после этой битвы, по счету третьей, которую Спартак одержал над римлянами менее чем за один месяц, гладиаторские легионы были выстроены в четыре ряда четырехугольником на равнине вдоль реки Панарус, чтобы решить, идти ли дальше к переправе через Падус и вернуться в свои страны или же повернуть назад и идти на Рим.

Спартак начал говорить, с жаром описывая гладиаторам выгоду и целесообразность первого плана и вредные последствия, неминуемо вытекавшие из второго, напомнил об услугах, оказанных им святому делу угнетенных, которому он самоотверженно посвятил десять лет своей жизни, и указал на все, что он совершил. Он напомнил об этом не из тщеславия – этим он хотел прочнее убедить своих товарищей по несчастью и войне, по лишениям и победам в том, что его совет покинуть Италию проистекает из уверенности, что эта страна будет могилой для гладиаторов, как она была могилой для галлов Бренна, для греков Пирра, для карфагенян, кимвров, тевтонов, наконец, для всех чужеземцев, которые вторгались в Италию и пытались вести войну в ее пределах.

Он торжественно поклялся, что только благо гладиаторов побуждает его защищать этот план; пусть они решают, он подчинится воле большинства. Как вождь или солдат, он будет всегда сражаться рядом с ними и, если так написано в книге судеб, с радостью умрет с ними.

Сильные рукоплескания раздались после речи Спартака, и, вероятно, если бы сейчас же после нее нужно было перейти к голосованию, выдвинутое им предложение было бы принято огромным большинством. Но многие громкие победы, одержанные гладиаторами за два года главным образом благодаря Спартаку, поднимали дух гладиаторов и делали их самонадеянными, а многие из их начальников, которые, вероятно, в глубине души стояли за фракийца, с неудовольствием переносили железную дисциплину, введенную им в войске, запрещавшую грабежи и мародерство. Послышался глухой ропот сперва среди отдельных лиц, а затем, распространяясь подобно заразе, он охватил и целые легионы. Эвтибиде стало казаться, что пришел час, когда можно поднять легионы против Спартака и отомстить ему. Мы видели, как она сумела подчинить себе Эномая, в котором все недовольные смутьяны могли видеть вождя, достойного по силе и мужеству быть преемником Спартака. Но благодаря своей энергии Криксу удалось удержать галльские легионы от выступления вместе с германскими, и надежды гречанки тогда рухнули.

Но пример погибших германцев, вместо того чтобы вызвать спасительное раскаяние, зажег во многих сердцах сильнее, чем когда-либо, желание идти на Рим. Одним хотелось отомстить за уничтоженные легионы, другим – предаться грабежу, при котором они рассчитывали на богатую добычу; а многие думали, что, примкнув к плану, за который стоял всеми любимый Эномай и из-за которого он и его германцы погибли, они покажут свою любовь к нему и совершат поступок, приятный его душе и достойный его памяти.

Все эти кипевшие среди легионов страсти и настроения использовал Гай Ганник, который раньше, чем продать себя в гладиаторы, терся на Форуме и умел красно говорить. Взяв слово после Спартака, он начал с похвального слова его доблести и прозорливости, чтобы никто не подумал, что он питает недоброжелательное чувство к Спартаку, ибо это ослабило бы действие его речи. Но потом в живых красках обрисовал печальное положение римлян и невозможность для них в данный момент сопротивляться нападению страшного гладиаторского войска силою в семьдесят тысяч доблестных мечей. Он убеждал легионы не упустить удобного случая, который, может быть, больше никогда не представится, – овладеть Римом. И закончил предложением завтра же двинуться по направлению к Тибру.

– На Рим!.. На Рим!.. – раздался после речи Ганника, подобно удару грома, крик пятидесяти тысяч голосов. – На Рим! На Рим!

Когда перешли к голосованию, то оказалось, что семь легионов единогласно приняли предложение Ганника, остальные шесть отклонили его незначительным большинством и только кавалерия почти единогласно поддержала предложение Спартака; таким образом, в результате свыше пятидесяти тысяч гладиаторов пожелали идти на Рим, между тем как число желавших следовать совету фракийца не доходило до двадцати тысяч.

Легко понять, как сильно был огорчен Спартак неожиданным результатом этого голосования; оно опрокидывало все его планы и отдаляло гладиаторов от цели их восстания – сокрушить тираническое владычество Рима.

Долго стоял он, мрачный, подавленный и безмолвный, наконец, подняв лицо, бледное и грустное, сказал с горькой, иронической улыбкой Криксу, Гранику и Арториксу, которые, не менее грустные и потрясенные, чем он, молча стояли около него:

– Клянусь богами Олимпа! Не много сторонников набрал я себе среди гладиаторов после стольких трудов, опасностей и потрясений!.. Поистине, если бы чувство долга и голос совести меня не удержали, то можно было бы раскаиваться в том, что не были приняты предложения консула Марка Теренция Варрона Лукулла!.. Ну, пусть… Клянусь Геркулесом!.. Очень хорошо!..

Постояв еще несколько мгновений в раздумье, он внезапно как бы очнулся и, обращаясь к легионам, безмолвно ожидавшим решения, сказал громким голосом:

– Хорошо, я подчиняюсь вашему решению: вы пойдете на Рим, но под начальством другого начальника, так как я с этого момента отказываюсь от звания вашего верховного вождя, которое вы дважды мне давали и которое теперь прошу передать другому, более достойному, чем я.

– Нет… Ради богов! – закричал Ливий Грандений, самнит, начальник двенадцатого легиона. – Ты всегда будешь нашим верховным вождем, так как нет никого среди нас равного тебе!

– Да будет Спартак снова нашим верховным вождем! – закричал во весь голос Борторикс.

– Спартак – верховный вождь!.. Спартак – верховный вождь!.. – закричали, как один человек, семьдесят тысяч гладиаторов, подымая высоко щиты.

– Нет, никогда!.. Я против похода на Рим и не желаю вести вас. Выберите одного из тех, которые уверены в победе.

– Ты – вождь!.. Ты – вождь!.. Спартак!.. Ты – вождь! – восклицали и повторяли тридцать или сорок тысяч голосов.

Когда шум стал утихать, Крикс подал знак, что хочет говорить, и, когда наступила тишина, сказал:

– Пусть вас будет сто тысяч гладиаторов под оружием… Пусть вас будет только сто, но лишь один может и должен быть нашим полководцем… Только победитель под Аквинумом, под Фунди, Камеринумом, Нурсией и Мутиной может и должен быть вашим вождем!.. Да здравствует Спартак-император!

Страшный, оглушительный рев раздался по всей этой долине Панаруса:

– Да здравствует Спартак-император!

Возмущенный фракиец отказывался принять это звание и делал все, чтобы спастись от настойчивых просьб своих друзей; но, уговариваемый, осаждаемый и вынуждаемый всеми начальниками легионов, прежде всего Арвинием, Орцилом и Гаем Ганником, всеми шестьюдесятью пятью военными трибунами, всеми центурионами и деканами, которых манипулы и взводы толкали ближе к Спартаку, чтобы они, применив дружеское насилие, заставили его сохранить за собой командование гладиаторскими легионами, он сказал, явно растроганный этим блестящим доказательством любви и уважения со стороны своих товарищей, хотя и выказавших непокорность:

– Вы этого хотите?.. Пусть будет так. Я согласен, ибо понимаю, что избрание другого вместо меня приведет вас к кровавым внутренним столкновениям; я согласен сражаться рядом с вами и умереть впереди ваших рядов.

И в то время как все его благодарили и иные целовали его одежду, руки, превознося его доблесть и заслуги, он прибавил с очень печальной улыбкой:

– Я не сказал, что обещаю вести вас к победе, в этой необдуманной войне я не очень надеюсь на успех. Во всяком случае, мы пойдем на Рим. Завтра выступим в Бононию.

Таким образом, Спартак был насильно вынужден взяться за дело, которое он считал неосуществимым, и на следующий день, снявшись с лагеря, армия двинулась через Бононию к Ариминуму.

Но ослабление дисциплины и неповиновение стали замечаться в рядах гладиаторов, и это войско, столь грозное, одержавшее под руководством такого полководца, как Спартак, столько блестящих побед над войсками первого в мире народа, начало разлагаться и ослабевать под влиянием страсти к грабежу.

Спартак старался помешать этому, но безуспешно. То один легион, то другой, то сразу несколько нападали на города сенонов, через страну которых шло войско, и грабили их. Это приносило двоякий вред: стройные гладиаторские легионы превращались в распущенные орды разбойников, возбуждали ропот и проклятия у подвергавшегося насилиям населения; кроме того, постоянные остановки замедляли быстроту хода, в которой до сих пор главным образом заключался секрет побед Спартака.

Насколько последний был удручен этим упадком дисциплины, легче представить себе, чем сказать. Сперва он сердился, ругал и осыпал бранью тринадцатый легион, которым командовал Гай Ганник, первым подавший пример грабежа, шумел и проклинал. Он добился лишь уменьшения зла, но полностью ликвидировать его ему не удалось: через два дня пятый и шестой легионы, которые шли в хвосте колонны, пока он двигался на Фавенцию, вошли в Имолу и разграбили ее. Фракиец должен был вместе с Криксом и тремя фракийскими легионами вернуться с дороги для того, чтобы привести грабителей к сознанию своего долга. Пока он занимался этим печальным для него делом, одиннадцатый легион (африканский), выступив из лагеря под Фавенцией, вошел в Бертинорум, небольшой городок сенонов, и разграбил его дочиста. Спартак должен был поспешить и туда, чтобы положить конец солдатской распущенности.

Между тем в Рим дошли известия о поражении обоих консулов, а затем и претора Галлии Цизальпийской. Поднялись переполох и смятение. Скоро ужас народа и Сената усилился вестью о принятом гладиатором решении идти на Рим.

Комиции для выборов консулов на следующий год еще не собирались, и после поражений, понесенных Лентулом и Геллием, сильно уменьшилось число кандидатов, добивавшихся избрания на эту высокую должность. Тем не менее именно эти поражения и побудили Гая Анфидия Ореста просить консульства. Он говорил, что нельзя вменить ему в вину поражения при Фунди, где он с малыми силами был разбит Спартаком, раз обоих консулов с шестьюдесятью тысячами человек постигла та же участь. Сражения под Камеринумом и Нурсией, по его словам, напротив, являются его оправданием, даже больше – восстановлением его заслуг, до этого отрицаемых; ибо, говорил он, сражение при Фунди было менее сокрушительным для римлян, а для гладиаторов – гораздо более убийственным, чем сражения под Камеринумом и Нурсией.

Рассуждение было немного странное и грешило против здравого смысла, так как тот факт, что он причинил зла меньше, чем другие, не доказывал, что и Анфидий Орест вел дело хорошо. Однако настроение умов в Риме по поводу войны с гладиаторами было столь удрученным и недостаток в кандидатах на консульство, явившихся на собрание комиций, был так велик, что на этот высокий пост на будущий год большинством были избраны указанный Анфидий Орест и Публий Корнелий Лентул Фура, родственник Лентула Клодиана, состоявшего консулом в этом году и разбитого Спартаком под Камеринумом.

Между тем Спартак был поставлен в невозможность продолжать наступление на Рим из-за наглого поведения и неповиновения тех самых легионов, которые так шумно требовали похода на этот город; поэтому он задержался почти на месяц в Ариминуме, где отказался от командования и на много дней заперся в своей палатке, не уступая никаким просьбам до тех пор, пока однажды все войско, собравшись перед преторием, на коленях оплакивая свое гнусное поведение и прося прощения, не заставило его выйти из палатки.

Фракиец появился перед гладиаторским войском, очень бледный, со следами страдания на благородном открытом лице. Вид у него был изнуренный и разбитый и веки красны от долгих и горьких слез. При этом зрелище поднялись еще более громкие крики, уверения в любви и голоса раскаяния.

Он сделал знак, что желает говорить, и, когда воцарилась глубокая тишина, суровым и проникновенным голосом стал резко порицать поведение легионов; он говорил, что своими гнусными поступками они стали похожи не на людей, добивающихся свободы, а на самых подлых разбойников. Он остается непреклонным в своем решении не идти дальше с ними, если только они не предоставят ему полную и неограниченную власть подвергнуть примерному наказанию подстрекателей к грабежам и мятежам.

И после того как легионы единодушно согласились на его требование, Спартак принял снова командование над армией гладиаторов, и начал самыми суровыми мерами воскрешать в гладиаторах угасшее чувство долга, и снова вводить среди них строжайшую дисциплину.

Он присудил к смертной казни нумидийца Орцила, как самого дикого и упорного среди начальников легионов, который запятнал себя гнусным преступлением в Бертиноруме, и в присутствии всех легионов приказал его же собственным нумидийцам распять его на кресте; приказал побить палками и выгнать из лагеря двух начальников легионов – галла Арвиния и самнита Гая Ганника; кроме того – распять двести двадцать три гладиатора, которые во время грабежей выказали особенное зверство.

Затем он раскассировал все легионы и перестроил их не по национальностям, но, напротив, вливая в каждую манипулу и в каждую когорту соразмерное число солдат, принадлежавших к различным народностям, так что каждая манипула из ста двадцати человек составлялась из сорока галлов, тридцати фракийцев, двадцати самнитов и из десяти иллирийцев, греков и африканцев.

Реорганизованное войско было разделено на четырнадцать легионов, начальниками которых были следующие гладиаторы:

1-й легион – Брезовир, галл.

2-й легион – Фессалоний, эпирот.

3-й легион – Каст, галл.

4-й легион – Онаций, самнит.

5-й легион – Мессембрий, фракиец.

6-й легион – Ливий Грандений, самнит.

7-й легион – Идомей, фракиец.

8-й легион – Борторикс, галл.

9-й легион – Артак, фракиец.

Во главе десятого легиона был поставлен очень храбрый македонянин Эростен; во главе одиннадцатого – серьезный, строгий нумидиец, презирающий опасности и очень сильный Вибсальда; во главе двенадцатого – Элиал, галл, пожилой, бесстрашный гладиатор, насчитывавший пятьдесят лет и имевший на теле рубцы от пятидесяти ран; во главе тринадцатого – молодой иллириец, едва двадцати пяти лет, по имени Теулопик, благородного происхождения, богатый уроженец Либурнии, попавший в рабство и ставший гладиатором, очень преданный Гранику и обладавший почти сверхъестественной отвагой; наконец, во главе четырнадцатого, последнего легиона был поставлен галл, колоссального роста, дикой наружности, со взъерошенной густой бородой, по имени Индутиомар, который обладал необыкновенными силой и мужеством, благодаря чему пользовался большим уважением среди своих соплеменников.

Все эти легионы Спартак распределил на три корпуса: первый, состоявший из первых шести легионов, он поставил под команду Крикса; второй, состоявший из седьмого, восьмого, девятого и десятого легионов, имел командиром Граника; третий, образованный из четырех остающихся легионов, был поставлен под начальство Арторикса.

Начальником кавалерии, состоявшей из восьми тысяч человек, остался Мамилий.

Но, производя это переустройство войска, Спартак увидел сразу необходимость крепить и сплотить новые легионы, прежде чем идти на Рим, и поэтому, уйдя из Ариминума, он пришел, делая небольшие переходы, через Форум Семпрония и Арециум в Умбрию, с целью дать время солдатам узнать и оценить друг друга и освоиться с новыми начальниками.

Тем временем в Рим пришли вести о совершенных гладиаторами грабежах среди сенонов, преувеличенные и раздутые молвою из-за ненависти к самому имени гладиаторов и из страха. Волнение и ужас еще усилились, и народные трибуны стали во всеуслышание кричать на Форуме, что пришло время позаботиться о спасении находящегося в опасности отечества.

Собрался Сенат; и пока одни сожалели, что отцы-сенаторы из-за неспособности посланных раньше для ликвидации этого дела полководцев вынуждены серьезно обсуждать вопрос о смехотворном мятеже гладиаторов, превратившемся в страшную войну и в тягчайшую угрозу для самого Рима, другие кричали, что пришло наконец время подняться – раз они дошли до такого позора – со всеми силами государства против гладиатора.

С другой стороны, Сенат, учтя, что оба тогдашних консула были позорно разбиты Спартаком, а из двух назначенных на будущий год консулов один тоже потерпел поражение от восставших, другой же, вследствие своей неспособности к военному делу, не подавал никаких надежд, решил специальным декретом – «Senatus consultum» – не поручать больше ведение этой войны консулам, а возложить его на особого, опытного полководца; последнему дать сильное войско и самые неограниченные полномочия, чтобы возможно скорее закончить войну с этим дерзким Спартаком, который, не довольствуясь столькими победами, осмеливается даже угрожать стенам Рима.

Поэтому было решено, что поход против Спартака будет доверен претору Сицилии, которого как раз в эти дни предстояло избрать.

При известии об этом решении все кандидаты на должность претора Сицилии исчезли, испугавшись тяжести этой войны; а день комиций приближался, и все находились в растерянности, так как никто не являлся для избрания.

Очень многие граждане сожалели об отсутствии Метелла и Помпея, так как оба – первый при своем большом опыте, а второй при своей молодой доблести – были способны довести до успешного конца эту трудную задачу. Многие предлагали вызвать из Азии Лукулла, признанного опытнейшим и очень проницательным полководцем, чтобы поручить ему ведение этой войны.

Друзья Юлия Цезаря побуждали его предложить себя в качестве полководца в этом походе, обещая исходатайствовать для него у Сената и народа войско из восьми легионов и доказывая ему, что с сорока восемью тысячами легионеров и двадцатью или двадцатью двумя тысячами легковооруженных и кавалерии ему будет несложно одержать победу над гладиаторами.

Но Цезарь, которому постоянно мешали спать триумф и победы Помпея, решительно отказался от ведения этой войны, не менее трудной, чем война с Марианом Домицием и царем Ярбой в Африке, за которую Гней Помпей получил триумф, между тем как война с гладиаторами имела ту невыгоду, что победителя не наградили бы не только триумфом, но даже овациями, так как нельзя было допустить, чтобы римская гордость оказала презренным гладиаторам честь считать их настоящей воюющей стороной.

– Если я приму на себя ведение войны, то только такой, за счастливое окончание которой я мог бы получить триумф – триумф должен послужить мне ступенью к консульству.

Так Цезарь говорил друзьям. Но возможно, что он имел и другое, более веское соображение и что именно оно побуждало его к отказу: Цезарь, наблюдавший своим орлиным взором за язвами, которыми болела теперь республика, изучавший их причины в прошлом и вероятные следствия в будущем, ясно видел, что и взявшиеся за оружие гладиаторы, и несчастные рабы, приставшие к ним, и жалкие пастухи Самниума, последовавшие за их знаменами, представляли как раз те три класса из неимущих и угнетенных, страсти и силы которых он хотел использовать с целью сломить навсегда надменность и тираническую власть олигархов. Он понимал, что он не привлечет симпатии этих обездоленных классов тем, что предстанет пред ними в качестве карателя, покрытого кровью несчастных гладиаторов.

Итак, в день комиций вместо Цезаря явился на Форум в белоснежной тоге Марк Лициний Красс, выставивший свою кандидатуру на должность претора Сицилии; к этому шагу его побудили наиболее влиятельные сенаторы, бесчисленные его клиенты, а больше всего – его собственное честолюбие: ему было мало, что он был первый по богатству и влиянию, – ему страстно хотелось добиться и военных лавров, которые так быстро возвеличили и прославили Помпея.

Марку Лицинию Крассу в это время было около сорока лет, и, как мы упоминали, он уже сражался в разное время под начальством Суллы, сперва в войне с италийцами, а потом – во время гражданских мятежей, и дал доказательства не только твердости духа и необыкновенной доблести, но также проницательности и способности вести и более значительные военные предприятия.

Поэтому, когда народ увидел, что он появился в одежде кандидата на должность претора, продолжительные и шумные рукоплескания встретили его и показали ему, как велико было доверие к нему в этот момент трепета и страха и как велики также были надежды, возлагаемые на него в будущей войне против гладиаторов.

Когда наступила тишина, народный трибун Л. Аквилий Лемнон взял слово и призвал народ и Сенат к единодушному голосованию за Красса, лучше которого в это тяжелое время нельзя было желать для похода против Спартака.

– Однако необходимо, – сказал трибун, – наделить Красса такими силами и властью, которые дали бы ему возможность быстро закончить эту позорную, длящуюся уже три года войну.

Все согласились со словами Л. Аквилия, и Красс был единогласно избран претором Сицилии. Ему было предоставлено право набрать шесть легионов с соответствующим количеством вспомогательного войска и разрешено собрать разбитые легионы Лентула и Геллия, из остатков которых новый претор мог составить еще четыре легиона. Таким образом, Красс получал в свое распоряжение шестьдесят тысяч легионеров и двадцать четыре тысячи вспомогательных, а всего восемьдесят четыре тысячи человек – огромнейшее войско, больше которого не видали со времени возвращения Суллы в Италию после войны с Митридатом.

На следующий день после своего избрания Красс опубликовал воззвание, которым призывал к оружию граждан для войны против Спартака. Декрет Сената обещал необычайные награды тем ветеранам из войск Суллы и Мария, которые согласятся принять участие в этом походе.

Этот декрет и воззвание Красса подняли дух впавших в уныние граждан; новый пыл охватил народ, и поднялось благородное соревнование между молодыми людьми из самых знаменитых семейств – все спешили записаться в легионы Красса.

Последний с лихорадочной энергией занялся формированием войска, выбрал себе квестора и трибунов среди людей, наиболее опытных в военном деле, какие только были в Риме, не обращая внимания ни на их положение, ни на сословие. На должность квестора он назначил Публия Элия Скрофу, земледельца из Тибура, который после деятельного участия в одиннадцати войнах, более чем в ста тридцати сражениях, получив двадцать две раны, награды и венки, вернулся к мирной жизни. Красс не счел ниже своего достоинства пойти и просить его согласия поступить к нему на службу, чтобы раз навсегда покончить с гладиатором. Скрофа, растроганный посещением Красса, охотно согласился быть квестором в войске Красса и, покинув ясный покой своих веселых родных холмов Тибура, последовал за ним в Рим. Через одиннадцать дней после своего избрания претором Марк Лициний выступил во главе четырех легионов, составленных из старых солдат, набранных в Риме и в соседних областях, и направился в Отрикулум, город, находившийся между территориями экванов и умбров, в котором один из его заместителей – Авл Муммий – набирал и формировал два других легиона и вспомогательное войско.

В момент выступления из Рима Красса радостно приветствовал весь народ, собравшийся по ту сторону Ратуменских ворот, где он раскинул свой лагерь. Претору сопутствовали не только добрые пожелания граждан всех сословий, но еще и покровительство богов, проявивших свою благосклонность к этому походу путем добрых предзнаменований, – так, по крайней мере, заявили жрецы, гадавшие по внутренностям животных.

В первом легионе были две когорты, около тысячи человек, составленные целиком из юношей самых видных семейств, пожелавших следовать за Крассом в качестве простых солдат. Среди этих юношей были Марк Порций Катон, Тит Лукреций Кар, Гай Лонгин Кассий, Фауст, сын Суллы, Анний Милон, Корнелий Лентул Крус, Публий Ватиний, Кассиний Регил, Вибий Панза, Марций Цензорин, Норбан Флакк, Гней Азиний Поллион и сотни других из консульских фамилий, которые сами, в свою очередь, стали вскоре консулами, а также и сотни из всаднических фамилий.

Все родственники, друзья и клиенты этих юношей провожали легионы Красса до Мильвийского моста, где войско, оставив Фламиниеву дорогу, перешло на Кассиеву, направляясь к Баккане. Через четыре дня Красс дошел до Отрикулума, где раскинул свой лагерь на сильной позиции, решив заняться здесь обучением своего войска. В то же время он рассчитал, что с этого места он одинаково прикрывал Рим от нападения гладиатора – двинется ли тот непосредственно из Умбрии или же пройдет через область пиценов.

Почти целый месяц стояли в полнейшем бездействии Красс в Отрикулуме и Спартак в Арециуме, занятые только подготовкой к военным действиям, придумыванием новых планов и новых ловушек для неприятеля.

Когда, по мнению Спартака, наступило подходящее время, он в одну бурную ночь велел своим легионам, соблюдая полную тишину, выйти из лагеря и, оставив там семь тысяч кавалерии под начальством Мамилия, остальной тысяче двинуться вперед в качестве разведчиков. Воспользовавшись бушевавшим ураганом, он шел всю ночь, почти весь следующий день и достиг Игувиума, откуда намеревался двинуться, скрываясь от Красса, через Камеринум, Аскулум, Сульмону, Фуцинское озеро и Субиак на Рим.

Тем временем кавалерия, оставшаяся в лагере в Арециуме, продолжала свои набеги и разведки и, как обычно, запасалась в соседних городах продовольствием, с расчетом на семьдесят восемь тысяч гладиаторов, с целью уверить напуганное население, что войско гладиаторов все еще находится под Арециумом, о чем, по соображению Спартака, будет доведено до сведения Красса, который, таким образом, будет введен в заблуждение.

Между тем Спартак, идя вдоль цепи Апеннинских гор, по очень тяжелой дороге, заставляя свое войско делать не менее двадцати пяти – тридцати миль в день, шел через землю пиценов и спешил в Рим, к стенам которого он пришел бы неожиданно, если бы случай не открыл плана Спартака Марку Крассу.

Последний спустя три дня после ухода гладиаторского войска из Арециума, видя, что неприятель не выходит из своих окопов, решил пойти в атаку, пустив в ход все средства, чтобы вызвать его на генеральное сражение, которым ему удалось бы разом положить конец всей войне.

Он двинулся из Отрикулума и за четыре дня быстрейшего марша – ибо Красс понял, что Спартака можно победить его же тактикой, – достиг окрестностей лагеря под Арециумом, откуда Мамилий, узнав о приближении римского войска, согласно приказу верховного вождя гладиаторов, ночью со своей кавалерией потихоньку ушел; таким образом, на рассвете следующего дня разведчики Красса, проникшие до самого вала лагеря повстанцев, могли убедиться в том, что войско Спартака покинуло лагерь.

Красс был поражен этим известием и долго гадал, какое направление мог выбрать Спартак. Он немедленно послал свою кавалерию объехать все дороги, идущие от Арециума по разным направлениям, с приказом делать разведку не менее чем на тридцать миль в окружности.

Вскоре он узнал, что кавалерия восставших, скрывшаяся из Арециума при его приближении, направилась через Игувиум к Камеринуму, через который, как ему донесли, Спартак со всем своим войском прошел несколько дней тому назад.

Тогда Красс, с сообразительностью опытного полководца, сразу понял, каково было намерение гладиатора, и придумал очень остроумный план преградить дорогу Спартаку. Последний шел по дороге, идущей вдоль восточного склона Апеннин, Красс же решил быстро двинуться к Риму, держась вдоль западного склона этих гор. Таким образом, двигаясь параллельно Спартаку, Красс проходил почти по прямой, а следовательно, по значительно более короткой линии, чем Спартак, который был принужден идти по кривой, а потому и более длинной линии; благодаря этому один переход Красса равнялся трем переходам фракийца – преимущество, которое Крассу было необходимо иметь, если он хотел отвоевать время и пространство, уже выигранные гладиаторами.

Итак, в пять дней самого тяжелого марша, который римские легионы проделали с похвальным рвением, Красс дошел до Реате и, остановив здесь свои войска, дал им один день отдыха.

Тем временем Спартак прибыл, передвигаясь с необыкновенной скоростью, в Клитернум, возле Фуцинского озера, но неожиданно был задержан рекой Велинус, сделавшейся непроходимой от обильных дождей, которые выпали в эти дни. Он должен был задержаться на два дня, чтобы перебросить через реку плавучий мост, и еще на день – для переправы своего войска.

Красс же в это время, имея кавалерию в десять тысяч человек, которую он посылал на разведки далеко впереди своего расположения, был уведомлен об отходе Спартака к Клитернуму. Он приказал Авлу Муммию с двумя легионами и шестью тысячами вспомогательных частей перейти реку Велинус у Реате, затем скорым маршем вдоль левого берега реки двигаться на Альфабуцеллис, там перейти на правый и идти дальше, вплоть до Клитернума, но в то же время строжайше запретил Муммию принимать бой со Спартаком, а наоборот, отступать все время перед ним, пока он, Красс, не подойдет и не атакует Спартака с тыла.

Муммий точно выполнил полученные им от Красса распоряжения, касавшиеся передвижения, и на рассвете третьего дня пришел в Альфабуцеллис; но он не мог здесь расположиться лагерем и должен был выступить сейчас же, так как стремился догнать Спартака.

Хотя его солдаты были крайне утомлены, Муммий через ущелья Апеннин добрался до Субиака, где занял очень сильную позицию на склонах обрывистой скалистой горы с намерением двинуться отсюда на следующий день.

Но его трибуны стали уговаривать его не отступать больше перед неприятелем: они убеждали его, что он может использовать благоприятный случай, представляемый ему судьбой, и разбить Спартака без помощи Красса; в этих горных ущельях гладиатор будет лишен возможности использовать свое численное превосходство. Они упрашивали Муммия дождаться Спартака на следующий день на этой неприступной позиции: трибуны обещали ему от имени легионов, что будет одержана блестящая победа.

Муммий был совершенно увлечен надеждой на победу, которая казалась несомненной, и на следующий день при появлении Спартака вступил с ним в бой. Фракиец увидел, что он не может извлечь никакой пользы из занятой им позиции от своих четырнадцати легионов, и поэтому, пока тринадцатый и четырнадцатый легионы сражались с врагом, он, собрав в один корпус всех велитов и стрелков из остальных легионов, приказал им взобраться на вершины окружающих гор и с тыла ударить на римлян, обрушивая на них огромные камни и поражая их стрелами.

С большим рвением легковооруженные отряды повиновались приказу Спартака, и спустя едва три часа после начала битвы, в которой обе стороны сражались с равным мужеством и одинаковым упорством, римляне увидели, к великому своему изумлению и ужасу, что все близлежащие вершины покрыты неприятельскими пращниками и стрелками; они обрушивали на них град метательных снарядов всякого вида, а потом начали спускаться вниз, чтобы схватить их с флангов и с тыла. Увидев это, римляне повернули тыл и обратились в стремительное бегство, бросая оружие и щиты, чтобы бежать быстрее.

Однако на бежавших стремительно ринулись два легиона, сражавшиеся с ними до этого, и легкая пехота, спустившаяся со всех утесов и скалистых вершин. римлян постигло жестокое избиение: их пало свыше семи тысяч.