После того как всякая надежда иметь своим вождем Луция Сергия Катилину исчезла, гладиаторы приняли предложение Спартака. Было решено ближайшей весной двинуться к Альпам, после перехода через Альпы войско восставших распустить, каждому вернуться в свою страну и стараться там поднять население против римлян. Спартак, обладавший здравым умом и прозорливостью, делавшими его одним из величайших полководцев своего времени, был уверен, что более продолжительная война с Римом в Италии не может окончиться иначе как победой квиритов. Поэтому в конце февраля 682 года он двинулся из Апулии с двенадцатью легионами по пяти тысяч человек в каждом, с пятью тысячами с лишком велитов и восемью тысячами кавалеристов – в общем, свыше чем с семьюдесятью тысячами солдат, великолепно обученных и прекрасно вооруженных, по направлению к Самниуму, держась ближе к морю.

После десятидневного похода, дойдя до области пелигнов, фракиец узнал, что консул Лентул Клодиан собирает в Умбрии армию, приблизительно в тридцать тысяч человек, чтобы загородить ему дорогу к Падусу, в то время как с тылу против него готов двинуться из Лациума другой консул – Геллий Публикола с тремя легионами и вспомогательными силами, чтобы отрезать ему путь к спасению и возвращению в Апулию. Встревоженный Сенат, принимая во внимание не только позор этого восстания, но также и опасность войны, выставил на поле, как в один из труднейших походов, обоих консулов и предоставил в их распоряжение две огромные армии, дав им поручение раз навсегда покончить с гладиатором.

Оба консула собрали свои войска через несколько дней после вступления в свои обязанности: один построил свою армию в Лациуме, другой – в Умбрии. Очевидно, опыт этой войны – поражения, понесенные претором Варинием, квестором Коссинием и самим Орестом, – ничему не научил ни Лентула, ни Геллия; консулы не подумали о совместном выступлении против Спартака, быть может из взаимного соперничества, из жажды славы или из неправильных тактических соображений. Они решили двинуться против Спартака двумя разрозненными армиями, с которыми он мог сразиться и которые мог победить каждую порознь, как в предыдущие годы.

Во всяком случае, велико было в Риме ожидание, еще сильнее – желание и больше всего – надежды, возлагавшиеся на этот двойной поход, в результате которого все рассчитывали, что позорная война с рабами будет ликвидирована навсегда.

Спартак, узнав, каковы были намерения его противников, ускорил свое передвижение через Самниум, решив сперва атаковать Геллия, который должен был выйти ему навстречу из Лациума и которого он надеялся встретить на дороге между Корфиниумом и Амитернумом.

Придя сюда, он через рабов, находившихся на службе у патрициев окрестных городов и не решавшихся убежать в лагерь гладиаторов, но оказывавших фракийцу огромное содействие шпионажем, узнал, что Геллий все еще находится в Анагнии, в ожидании своей кавалерии, и что он не двинется оттуда ранее чем через пятнадцать дней.

Тогда вождь гладиаторов решил идти вперед и направиться в Пицене, где надеялся встретить Лентула, двигавшегося из Умбрии, вступить с ним в бой и разбить его, а потом вернуться немного назад, разгромить Геллия и двинуться затем к Падусу или же направиться прямо к Альпам, не обращая внимания на Геллия.

Дойдя до Аскулума на реке Труентус, он получил известие от своих многочисленных разведчиков, что Лентул выступил из Перузии больше чем с тридцатью тысячами солдат, направляясь к Камеринуму, чтобы напасть на него. Тогда Спартак остановился. Расположившись лагерем на сильной позиции и значительно укрепив ее, он решил здесь подождать четыре-пять дней, потребных консулу, чтобы дойти до Камеринума, где предполагал схватиться с ним.

Утром, в день, следующий за тем, в который гладиаторы раскинули свой лагерь возле Аскулума, Спартак выступил из лагеря во главе тысячи всадников для обследования окрестностей. Он ехал один впереди своего отряда, весь погруженный в глубокие размышления, делавшие его лицо угрюмым и суровым.

О чем он думал?

С того дня, как Эвтибида стала любовницей Эномая, последний, попав в сети куртизанки, постепенно становился угрюмым и молчаливым и несколько раз показал, что не питает уже прежнего уважения и любви к Спартаку. Затем на военном совете начальников в лагере под Гнатией, после отказа Катилины стать во главе гладиаторов, один только Эномай был против решения уйти за Альпы и каждому вернуться в свою страну. И, высказывая свое мнение, несогласное с предложением Спартака, он употребил грубые и резкие слова по адресу последнего и произнес какие-то загадочные и угрожающие фразы о необъяснимой тирании, о заносчивом злоупотреблении властью, которое дольше невозможно терпеть, о равноправии, ради которого гладиаторы и взялись за оружие и которое теряло смысл при диктатуре некоего лица; пришло-де время перестать подчиняться ему, как мальчики подчиняются учителю.

Сперва Спартак вскочил в страшном гневе на эту дикую вспышку германца, но потом снова сел и ответил в ласковых, дружеских словах, чтобы успокоить этого столь дорогого ему человека. Но Эномай, увидев, что Крикс, Граник и остальные начальники – все присоединяются к предложению Спартака, в бешенстве вышел из палатки, не желая больше присутствовать на совещании своих братьев по оружию.

Поэтому фракийца уже много дней сильно заботило поведение Эномая, постоянно избегавшего встречи с ним. А когда случайно Эномаю приходилось говорить с ним, то он смущался, отмалчивался и уклонялся от объяснений, которых Спартак старался от него добиться.

Дело в том, что Эномай, ставший дерзким и злым под внушением Эвтибиды, чувствовал, что в душе его угасает всякий гнев, когда он находился лицом к лицу со Спартаком, таким добрым, сердечным и бесконечно простым в своем величии; честная душа германца восставала против наущений гречанки, когда он находился в присутствии великого вождя. Он невольно, как бы себе назло, вынужден был признавать превосходство души и ума Спартака, но чувства преданности и любви, которые испытывал к нему прежде, старался превратить во враждебные.

Что касается Спартака, то, сколько он ни пытался, ему не удавалось открыть причин, вызвавших такую внезапную перемену в Эномае, к которому он питал искреннюю и сильную привязанность. И так как Эвтибида, сделавшая Эномая покорным, подобно ручному ягненку, держала в самой глубокой тайне свою преступную связь с начальником германцев, то Спартак, по своей честности и благородству, даже не мог и подумать о коварных ухищрениях и черных интригах, в которые куртизанка искусно вовлекла Эномая, а вместе с ним и его самого, и что в странном, непонятном поведении германца могла играть какую-нибудь роль Эвтибида; о ней он почти забыл, потому что она избегала встреч с ним.

Вернувшись из своей поездки по окрестностям Аскулума, Спартак в мрачном раздумье удалился в свою палатку и приказал одному из контуберналиев попросить Эномая зайти к нему.

Контуберналий вышел из претория для исполнения полученного приказания; но едва Спартак, весь ушедший в свои думы, сел на скамейку в ожидании возвращения своего посланца, как последний уже вернулся.

– Я шел за Эномаем, – сказал он, – и как раз встретил его на пути к тебе… Вот он идет.

С этими словами контуберналий, отступив в сторону, дал дорогу Эномаю, который, насупившись, остановился перед Спартаком и сказал:

– Привет, верховный вождь гладиаторов! Мне нужно с тобой поговорить…

– И мне с тобой, – прервал его Спартак, встав с места и сделав знак контуберналию выйти.

Когда тот вышел, он ласково обратился к Эномаю:

– Добро пожаловать, брат мой Эномай, говори, что ты хотел мне сказать?

– Я хотел… – начал угрожающим тоном и с презрительным видом, тем не менее опуская глаза, германец, – мне… надоело, и я устал… служить забавой… для твоих капризов… Рабство так рабство! Я предпочитаю рабство у римлян… Я хочу сражаться и не хочу служить никому.

– Клянусь молниями Юпитера! – воскликнул Спартак, сложив руки с видом глубокой горечи и подняв глаза к небу. – Да ты совсем с ума сошел, Эномай.

– Клянусь шелковыми косами Фреи! – ответил германец, подняв голову и устремив на лицо Спартака горящий взгляд своих маленьких глаз. – Я в полном рассудке!

– Да помогут тебе боги! Про какие мои капризы ты говоришь и когда это я пытался сделать своей игрушкой тебя или кого другого из наших товарищей по несчастью и по оружию?

– Я не говорю этого… и я не знаю, ты ли… – ответил Эномай, снова опустив глаза с явным смущением. – Но в конце концов, и я человек…

– Конечно, человек честный и мужественный! – сказал Спартак, глядя сверкающими глазами в глаза и лоб Эномая, как бы для того, чтобы извлечь оттуда его самые глубокие и тайные мысли. – Но какая тут связь с тем, что ты мне сказал? Когда это я пробовал поставить под сомнение твой авторитет в нашем лагере?.. Как пришла тебе в голову мысль, что я не то что презирал тебя, но не отдавал тебе должного, того, что заслуживает твоя храбрость и смелость в глазах каждого, кто только тебя знает? Как же ты мог поверить, что заставило тебя заподозрить это? Откуда исходит это необъяснимое, непонятное отношение ко мне?.. Чем я тебя оскорбил?.. В чем я провинился – перед тобой ли лично или перед нашим общим делом, которое я взялся осуществить и которому целиком отдал свою жизнь?

– Оскорблен… обижен… чтобы по правде… чтобы сказать точно… оскорблен… обижен… поистине, нет… ты меня не оскорбил… Ты ни в чем не виноват перед нашим делом… Напротив, способный вождь… самый способный… в конце концов, ты это доказал и… Счастливый… и победоносный… Ты превратил толпы сбежавшихся к тебе гладиаторов в дисциплинированное и грозное войско… и… и… в конце концов… мне не за что жаловаться на тебя…

Так ответил Эномай, речь которого, сперва угрюмая и дерзкая, стала постепенно и незаметно мягкой, тихой и покорной и закончилась в нежном и дружелюбном тоне.

– Но почему ты так изменился? Почему дуешься на меня? Ведь я всегда искал только блага и победы гладиаторам. Будучи избран против желания верховным вождем, разве я не держал себя со всеми моими товарищами по несчастью и в особенности с тобой всегда как брат, как искренний друг и как соратник?

Так говорил Спартак, с выражением сожаления и печали на благородном лице, желая только одного: договориться с Эномаем и проникнуть в самые глубокие тайники его сердца.

– Нет, Спартак… не говори так… не смотри так на меня, – ответил хотя ворчливым, но растроганным голосом Эномай, с трудом скрывавший волнение. – Я не говорил… Я не имел намерения сказать…

– Если я отстаивал план возвращения в наши страны, то только потому, что после долгого и зрелого размышления я увидел, что, сражаясь на итальянской почве, мы никогда не сможем окончательно победить Рим. Рим!.. Завоевать Рим!.. Уничтожить его могущество, разгромить власть тиранов!.. Разве ты не понимаешь, что эта мысль приходит мучить меня в сновидениях и нарушает покой моих ночей?.. Быть более великим, чем Бренн, Пирр и Ганнибал! Добиться того, чего не удалось совершить этим славным полководцам! По-твоему, разве это не было бы великой славой?.. Рим, на который нападают в Италии, – это Антей: побежденный и поверженный наземь Геркулесом, он подымается вновь, еще более сильным, чем раньше. После разгрома – тяжелого и кровопролитного – одной его армии Рим в несколько дней выставит тебе другую, потом третью и в конце концов пошлет войско в шестьдесят – семьдесят легионов, с которым он нас раздавит. Чтобы победить Антея, божественный Геркулес уже его не бросал на землю, но задушил его в своих могучих руках; чтобы победить Рим, мы должны поднять против него сразу все угнетенные им народы, двинуться со всех сторон против Италии, все более стягивать наше кольцо вокруг стен Сервия Туллия и, вторгнувшись в количестве шестисот – семисот тысяч, задушить навсегда этот роковой народ и этот роковой город. Вот единственный способ победить Рим, вот единственный путь к уничтожению его власти, и если это не удастся нам, то удастся нашим внукам, правнукам, но именно только так это совершится: всякая другая война, всякая другая борьба против римского могущества невозможны; Митридат будет разбит, как был разбит Ганнибал; народы Рейна и парфяне – как были разгромлены карфагеняне, греки и иберийцы; ничто, кроме одновременного союза всех угнетенных против единого угнетателя, не сможет дать победу над этим гигантским спрутом, который протягивает медленно, постепенно, но непреодолимо свои чудовищные щупальца по всей земле.

Спартак говорил страстно, сверкая глазами, почти вдохновенно, и, по мере того как он произносил свою речь, воодушевляясь и пылая, Эномай, который был, в сущности, человек честный, очень искренний и преданный Спартаку, чувствовал, что фракиец как бы против его воли притягивает его к себе, подчинялся чарам его красноречия и чувствовал, как угасает в его сердце гнев на Спартака, зажженный усердными стараниями и долгими бесчестными ухищрениями Эвтибиды. Когда вождь гладиаторов закончил свою речь, германец очутился, сам не заметив этого, так близко от него, что мог протянуть руки с умоляющим жестом к прекрасному и величественному лицу освободителя рабов, которое казалось в эту минуту окруженным сверхъестественным сиянием. Дрожащим от волнения голосом он прошептал:

– Прости… Спартак… прости!.. Ты не человек, а бог!..

– Нет… Я самый счастливый из людей, так как в тебе я нахожу снова брата! – воскликнул растроганный фракиец, открыв объятия Эномаю, в которые тот порывисто кинулся, прошептав:

– О Спартак, Спартак… я тебя почитаю и люблю еще больше, чем прежде!

Оба молча стояли некоторое время, сжимая друг друга в этом братском объятии. Первым оторвался Спартак, спросив германца еще взволнованным тоном:

– Теперь скажи мне, Эномай, зачем ты шел сюда?..

– Я?.. Но… я уже не знаю, – ответил тот очень смущенно, – зачем мне вспоминать об этом…

И на мгновение умолк, а затем с оживлением прибавил:

– Так как я пришел и ты находишь, что я обязательно пришел к тебе с какой-то просьбой, то я прошу у тебя для себя и для моих германцев самого опасного пункта в ближайшем сражении с консулом Лентулом.

Спартак взглянул на него ласковыми глазами и воскликнул:

– Всегда тот же! Так же храбр, как честен!.. Будет тебе самый опасный пункт.

– Ты мне обещаешь это?

– Да, – ответил Спартак, протягивая правую руку Эномаю, – в моей душе, ты знаешь, нет места ни для лжи, ни для страха.

Побеседовав еще немного, Эномай и Спартак ушли с претория. Спартак хотел отправиться с ним к палаткам германцев, но едва они успели сделать несколько шагов, как их догнал Арторикс. За три дня до этого вождь гладиаторов послал молодого галла во главе тысячи всадников на разведку к Реате, чтобы добыть сведения о войске Геллия. Он только что вернулся и, узнав, что Спартак ушел с Эномаем, пустился за ним следом и догнал его возле палаток германских легионов.

– Привет тебе, Спартак! – сказал он. – К Геллию пришла часть его конницы, и он двинулся уже из Анагнии в Карсиоли, куда прибудет завтра вечером и оттуда через Реате пойдет на нас. Нужно ждать его самое позднее через пять дней.

При этом известии Спартак впал в раздумье и спустя немного сказал:

– Отлично! Завтра вечером мы снимемся с лагеря и пойдем к Камеринуму, куда за десять часов утомительного перехода придем послезавтра до полудня. Лентул, вероятно, придет туда послезавтра вечером или еще позже – утром на четвертый день. Его войска будут утомлены от перехода, и мы, успев отдохнуть, смело нападем на него и разобьем. Потом сейчас же повернем против Геллия и разгромим его армию. После этого мы беспрепятственно будем продолжать наш путь к Альпам. Как ты находишь это, Эномай?

– Превосходная мысль, достойная великого полководца! – ответил Эномай.

И когда Спартак отпустил Арторикса, он увлек фракийца в свою палатку, где усадил его за стол вместе со своими контуберналиями, из которых только один отсутствовал, а именно – Эвтибида: у нее было слишком много причин уклоняться от встречи со Спартаком и не показываться ему на глаза.

За дружеской беседой за чашей терпкого, но благородного тронтского вина быстро пробежали несколько часов, и уже далеко перевалило за час первого факела, когда Спартак вышел из палатки германца. Эномай, сильно навеселе, так как он по обыкновению пил очень много, хотел проводить Спартака до претория; но тот не согласился и, только уступая настояниям контуберналиев Эномая, разрешил им проводить себя до своей палатки.

Едва Спартак ушел с контуберналиями и Эномай остался один, как Эвтибида, бледная, с распущенными по плечам рыжими густыми волосами, появилась из особой комнатки, устроенной для нее в палатке начальника германцев, и, скрестив руки на груди, остановилась против Эномая, который, проводив Спартака до выхода и вернувшись обратно, снова сел на скамейку, погруженный в думы о фракийце, полные нежности и любви.

– Значит, – спросила Эвтибида у Эномая, на которого, не замеченная им, смотрела некоторое время своими зелеными, как у дикого зверя, глазами, с выражением негодования и в то же время гнева и презрения, – Спартак снова поведет тебя, куда ему вздумается, как он ведет свою лошадь, и будет впредь пользоваться твоей силой и храбростью, чтобы возвыситься самому?

– О! Опять?.. – сказал глухим и грозным голосом германец, свирепо взглянув на девушку. – Когда же ты прекратишь свои подлые клеветы? Когда ты перестанешь вливать в мою кровь яд твоих внушений? Ты злее, чем волк Фенрис[107], трижды проклятая женщина!

– Хорошо! Хорошо! Клянусь всеми богами Олимпа… Ты злишься на меня потому, что ты грубый дикарь и к тому же глупое животное. И поделом мне, дуре и негоднице, которая любит тебя, вместо того чтобы презирать и предоставить самому себе! Поделом! Очень хорошо!

– Но зачем же для того, чтобы любить меня, тебе нужно, чтобы я ненавидел Спартака, благородного, честного, умного, который во много раз лучше меня?

– И я, несчастная дурочка, и я была введена в заблуждение его мнимыми добродетелями, поверила, что он не человек, а полубог, и я, хоть и поумнее тебя, долгое время полагала, что его сердце преисполнено самыми благородными чувствами; но я должна была, против воли, убедиться, что Спартак – лгун, что он подлый притворщик в каждом своем поступке, в каждом слове и что один только огонь воспламеняет его грудь – огонь честолюбия. Вот тогда-то я поняла, увидела и убедилась в том, что ты глупее барана…

– Эвтибида! – сказал, дрожа от ярости, голосом, похожим на рев полузадушенного льва, Эномай.

– …глупее барана, – смело продолжала девушка, и в глазах ее сверкал гнев. – Ты не видел этого и не видишь и только что за попойкой пел ему гимны и преклонялся перед ним, как самый подлый раб.

– Эвтибида! – воскликнул снова, едва сдерживаясь, германец.

– Я не боюсь твоих угроз! – презрительно сказала гречанка. – Лучше бы я не поверила твоим словам любви – я могла бы тебя ненавидеть так, как теперь презираю.

– Эвтибида! – закричал глухим, могучим голосом, похожим на удар грома, Эномай, в бешенстве поднимаясь с места и с грозно поднятыми кулаками сделав шаг к девушке.

– Ну! Смелее! – сказала она надменным, вызывающим тоном, топнув ногой и еще более гордо подступая к гладиатору. – Ну, силач, вперед, храбрец, бей, ударь, задуши своими чудовищными звериными лапами бедную девушку!.. Это принесет тебе больше славы, чем убийство твоих соперников в цирке… Ну, смелее!.. Скорее!..

При этих словах Эвтибиды Эномай бросился вперед, решив в первом своем порыве, очевидно, уничтожить ее, но, подойдя к ней, поднял вверх руки, которыми готов был уже схватить девушку, и, тяжело дыша и задыхаясь от гнева, сказал:

– Уходи отсюда… уходи ради твоих богов… пока я не потерял еще оставшуюся во мне каплю рассудка.

– И это все, что ты можешь сказать?.. И это все, что ты можешь ответить женщине, которая любит тебя, единственному человеку на земле, кто тебя любит?.. Этим ты платишь за мою любовь к тебе? Это благодарность мне за ласку и заботы, какими я тебя окружаю? Это награда за то, что уже несколько месяцев я думала только о тебе, о твоей славе, о твоей репутации?.. Хорошо!.. Пусть будет так… Я должна была ожидать этого… Делайте после этого добро! – прибавила девушка более мягким голосом. Но, увидев, что Эномай опустился снова на скамейку, она в раздражении забегала по комнате. – Заботьтесь о счастье другого. Вот что вас ожидает! Дура я несчастная!.. Но должна была я думать о тебе?.. Должна была я болеть душой за твою славу?.. Должна была я идти навстречу твоему дикому гневу и страшным проклятиям, чтобы спасти тебя от гнусных интриг, которые замышляются против тебя?!.

И после очень короткой паузы она добавила голосом, который постепенно становился все более дрожащим и трогательным:

– Я должна была позволить растоптать тебя… дать тебе погибнуть… Ах, если бы я могла!.. По крайней мере, мне не пришлось бы сегодня пережить это горе, гораздо более тяжелое, чем смерть… Терпеть от тебя оскорбления и брань… от человека, которого я так любила… который был для меня гораздо дороже жизни… Ах! Это слишком!.. Это слишком сильное страдание, и каковы бы ни были мои поступки в прошлом, этого горя я не заслужила!

С этими словами она разразилась безутешными рыданиями.

Этого было вполне достаточно, чтобы сбить с толку бедного Эномая, ярость которого мало-помалу испарялась, уступала место сомнению и неуверенности, а потом жалости, нежности, любви, так что, когда Эвтибида, закрыв лицо руками, направилась к выходу, он вскочил и, подбежав к дверям, сказал заискивающим голосом:

– Прости меня… Эвтибида… Я не знаю, что мне сказать… что мне делать… Не покидай меня так, прошу тебя!

– Отойди, ради богов – покровителей Афин! – сказала куртизанка, гордо поднимая лицо и устремляя на германца глаза, полные негодования, хотя и влажные от слез. – Отойди… Оставь меня в покое и дай мне в другом месте пережить мой позор, мое горе и нежные воспоминания об отвергнутой с презрением и разбитой любви.

– О, никогда… никогда!.. Я не допущу, чтобы ты ушла… Я не позволю тебе так уйти… – сказал германец, схватив девушку за руку и с мягким насилием увлекая ее вглубь палатки. – Выслушай меня… Выслушай мои оправдания… Прости меня… Прости, Эвтибида! Прости, если я тебя обидел… Я не знаю… это не я говорил… это обуявший меня гнев… был… но выслушай меня, прошу тебя.

– Слушать еще ругань, еще оскорбления? Оставь меня, дай мне уйти, Эномай, чтобы я могла избежать самого тяжкого горя – увидеть, как ты снова бросишься на меня, и чтобы мне не пришлось умереть от твоих рук.

– Нет… нет… Эвтибида… не думай, что я на это способен, не презирай меня, хотя я дал тебе право на это своей зверской злостью!.. Не своди меня с ума! Выслушай меня, Эвтибида, или – клянусь священной змеей Мидгардом![108] – я перережу себе глотку здесь, в твоем присутствии.

И с этими словами он вытащил кинжал, висевший у него на поясе.

– Ах нет!.. Нет!.. Клянусь молниями Юпитера!.. – воскликнула, притворившись испуганной, куртизанка, с мольбой протягивая свои маленькие ручки к гиганту. И еще более слабым и печальным голосом добавила: – Твоя жизнь мне слишком дорога… слишком драгоценна… о мой обожаемый Эномай… о любовь моя!

– Ах, Эвтибида!.. О моя Эвтибида, – сказал нежным и полным любви голосом гладиатор, – прости мне мой глупый гнев… прости… прости…

– О золотое сердце, о благороднейшая душа! – произнесла растроганным голосом девушка; все лицо ее осветилось улыбкой, и она обвила руками шею гиганта, находившегося у ее ног. – Я тоже должна просить прощения за гнев, с которым я только что накинулась на тебя и который довел тебя до бешенства.

Германец бешено прижал ее к своей груди, покрывая ее лицо поцелуями.

Спустя мгновение она прибавила томным голосом:

– Я слишком люблю тебя!.. Я бы не могла жить без тебя!.. Простим друг друга и забудем.

– О добрая моя… о великодушная Эвтибида!..

И оба долгое время молчали, тесно прижавшись друг к другу. Эномай был на коленях перед Эвтибидой, она стояла.

Вдруг девушка выскользнула из рук Эномая и вкрадчиво спросила его:

– Веришь ли ты, что я тебя люблю?

– О, я верю этому, как верю во всемогущую силу Одина и в то, что он позволит мне в тот день, когда душа моя расстанется с телом, пройти по великому трехцветному мосту для того, чтобы попасть в великий город блаженных и отдохнуть там под тенью гигантского ясеня Иггдрасиль[109].

– В таком случае клянусь золотыми стрелами Дианы, неужели ты мог бы хоть один миг думать, что я не желаю тебе добра?

– Но я никогда в этом не сомневался!

– А если ты не сомневаешься, если никогда не сомневался, то почему ты отклоняешь мои советы, почему веришь вероломному другу, который тебе изменяет, а не женщине, которая любит тебя больше себя самой и желает видеть тебя великим и счастливым?

Эномай вздохнул, ничего не ответил, поднялся и начал кружить по палатке.

Эвтибида украдкой взглянула на него и, усевшись на скамейку, опершись локтем правой руки о соседний стол и положив голову на ладонь этой руки, указательным пальцем левой руки стала играть серебряным браслетом, изображавшим змею, кусавшую себя за хвост, который она сняла с руки и положила на стол.

Так прошли минуты две, и ни он, ни она не произнесли ни слова. Наконец Эвтибида сказала тихо, как бы продолжая начатую мысль:

– Может быть, я предупреждаю его из-за какой-либо личной выгоды? Предостерегая его против слепой доверчивости, свойственной его открытому характеру, показывая ему сети, в которые самое черное предательство намерено запутать его и несчастных гладиаторов, храбро сражающихся за свободу и обреченных влачить судьбу гораздо худшую, чем прежняя, может быть, я руководилась своей выгодой?

– Но кто тебе это хоть раз сказал, кто подумал об этом? – спросил Эномай, останавливаясь перед девушкой.

– Ты! – воскликнула строгим голосом куртизанка. – Ты!

– Я? – спросил изумленно Эномай, приложив обе руки к груди.

– Да, ты! Ведь, в сущности, одно из двух: или ты веришь, что я тебя люблю и желаю тебе добра, – в таком случае ты должен верить, что Спартак вас предает и изменяет вам, или ты веришь, что Спартак – честный и добродетельный человек, и тогда ты должен думать, что я притворщица и изменяю тебе.

– Да нет же, нет! – воскликнул почти плачущим голосом бедный германец, который не был силен в логике и никак не мог уйти от неумолимой убедительности этой дилеммы.

– Зачем я стала бы предавать тебя – ведь вот что непонятно! – продолжала Эвтибида.

– Прости меня, Эвтибида, я не только не понимаю, но даже вовсе не думаю, чтобы ты могла или хотела предать меня. Ты давала мне столько доказательств твоей любви и таких… но… извини меня… но… я не могу тоже видеть… я не мог бы понять, зачем Спартак стал бы изменять.

– Зачем?.. Зачем?.. – сказала Эвтибида.

Она поднялась с места и подошла к Эномаю, который наклонил голову, словно испугавшись чего-то.

– О!.. – воскликнула немного погодя девушка, сложив маленькие руки и подняв сверкающие глаза к небу. – О, слепой безумец, ты еще спрашиваешь!

И после новой, короткой паузы она добавила:

– Скажи мне, легковерный человек, после сражения при Фунди не сам ли Спартак сказал, что консул Варрон Лукулл явился к нему с предложением высоких постов в испанской армии или префектуры в Африке, если он согласится покинуть вас?

– Да, он сказал это, но ты ведь знаешь, как Спартак ответил консулу…

– А ты, несчастный глупец, знаешь, почему он так ответил?.. Потому что сделанные ему предложения не соответствовали той услуге, которую от него требовали.

Эномай, поникнув головой, снова стал молча ходить по палатке.

– Потому что ему недостаточно было чина квестора и должности префекта…

Эномай молчал и ходил.

– Теперь предложения были возобновлены, удвоены, утроены, и он вам об этом ничего не сказал.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Эномай, останавливаясь перед Эвтибидой.

– Да ведь Рутилий, отправившийся под видом апулийского земледельца в Рим предложить Катилине командование гладиаторским войском… Неужели ты веришь, что он поехал только для этого?

– Но если…

– Это вы можете верить хитрому и коварнейшему человеку… но не я, которая отлично поняла, что посланец отправился в Рим, чтобы возобновить переговоры, начатые в Фунди, лично с самим консулом.

Эномай возобновил свое безмолвное хождение.

– И если бы это было не так, то почему посылать Рутилия, именно Рутилия, латинянина и свободнорожденного?

Эномай ничего не ответил.

– И почему после таинственной смерти Рутилия, не сказав ни слова вам, таким же вождям, как он сам, и даже более мужественным и доблестным, почему Спартак послал своего верного Арторикса, переодетого скоморохом? Почему именно Арторикса, любовника своей сестры Мирцы?.. Почему не другого?..

После короткого молчания, во время которого Эномай продолжал ходить по палатке, Эвтибида снова начала:

– И почему, когда Арторикс вернулся из Рима, он пожелал, чтобы вы решили во что бы то ни стало покинуть Италию и вернуться во Фракию, в Галлию, в Иллирию и в Германию?

Эномай остановился и стал смотреть неподвижными детскими глазами на одно из железных колец, державших палатку натянутой и прикрепленной к крюку, вбитому в пол, в то же время машинально кусая ногти на правой руке, а другую держа у левого бока.

– Разве все это было естественно, логично, правильно и честно?.. – сказала после некоторой паузы Эвтибида и тут же прибавила: – Как?.. Рим, исчерпавший все силы, не может более найти легионов для того, чтобы сопротивляться победоносному Серторию в Испании, победоносному Митридату в Азии, а мы в этот страшный для Рима момент, имея семьдесят тысяч хорошо обученных, превосходно вооруженных человек, победителей во многих сражениях, вместо того чтобы идти на неприятельский город, овладеть которым никто нам не мешает, бежим от него?.. Разве это логично?.. Разве естественно?..

Эномай все стоял неподвижно и только время от времени медленно качал головой.

– Лентул, Геллий, две армии… Это выдуманные Спартаком басни для того, чтобы оправдать, объяснить каким-либо образом это позорное и непонятное бегство, чтобы скрыть от глаз обманутых людей страшное и слишком очевидное предательство… Геллий… Лентул… и их армии!.. – продолжала как бы сама с собой рассуждать девушка. – Но почему на разведку о движении предполагаемого войска Лентула он сегодня лично отправился с тысячей всадников и почему для наблюдения за воображаемым войском Геллия у Реате он послал опять Арторикса? Почему всегда этот его Арторикс?.. Почему он не послал кого-либо из вас?..

– Ты права… к сожалению… ты права… – прошептал едва внятно Эномай.

– О, клянусь всеми богами небесных сфер! – вскричала со страшной энергией Эвтибида. – Проснись же наконец от рокового летаргического сна, в который тебя, убаюкивая, погружает предательство! Проснись, ради всех богов, открой глаза и взгляни на край ужасной бездны, в которую тебя готов ввергнуть друг, руководивший тобой до сего дня… И если ты желаешь еще других доказательств предательства и других мотивов, которые могли толкнуть на измену этого человека, вспомни, что он безумно любит римскую патрицианку Валерию Мессалу, вдову Суллы, и что ради нее, ради своей любви он предаст вас всех римскому Сенату, который в благодарность даст ему в жены любимую им женщину, а вместе с нею виллы, богатство, почести и величие…

– Правда!.. Это правда!.. – закричал Эномай, пораженный этим последним соображением и теперь окончательно убежденный этим роковым скоплением улик, явно доказывавших в общей совокупности предательство фракийца. – Измена Спартака очевидна… Пусть чудовищный мерзкий пес Манигармор[110] вечно раздирает в безднах Нифльгейма его проклятое тело!

Эвтибида, глаза которой засверкали жестокой радостью при этом проклятии германца, подошла еще ближе к нему и быстро, настойчиво, задыхающимся голосом воскликнула:

– Скорее же! Чего ты еще ждешь?.. Разве ты хочешь, чтобы тебя с твоими верными германцами завлекли в какое-нибудь горное ущелье, где вы поневоле должны будете позорно сложить оружие, не имея возможности сражаться, и затем чтобы вас распяли или отдали на съедение диким зверям на арене цирка?

– Ну нет!.. Клянусь всеми молниями Тора! – вскричал в ярости громовым голосом германец, схватив сложенные в одном углу палатки гигантские латы и надев их.

Прилаживая шлем, пристегивая к поясу меч и беря щит, он кричал:

– Нет! Я не позволю ему предать меня!.. С моими легионами… сейчас… немедленно… я ухожу из лагеря измены…

– И завтра все остальные последуют за тобой, с тобой пойдут галлы, иллирийцы и самниты, а с ними останутся только фракийцы и греки, и ты станешь верховным вождем, и ты, ты один покроешь себя славой за атаку и взятие Рима… Иди… Иди… устрой, чтобы твои бесшумно поднялись… Устрой, чтобы без шума разбудили и галльские легионы, и отправляйся, мы отправимся сегодня же ночью… И слушайся советов той, которая тебя любит… той, которая тебя обожает… той, которая желала бы видеть тебя величайшим и знаменитейшим из всех людей!

Так говорила Эвтибида, тоже надевая латы и шлем. Увидев, что Эномай уже готов выйти, она прибавила:

– Ты иди, а я велю оседлать лошадей.

Спустя несколько минут букцины германских легионов затрубили зорю, и меньше чем в час десять тысяч солдат Эномая собрали палатки и выстроились в боевой порядок для выступления из лагеря.

Часть лагеря, занятая этими легионами, была расположена около главных, правых ворот. Эномай сказал пароль декану охраны этих ворот и без шума вывел свои легионы. Однако сигнал среди германцев разбудил и галлов, их соседей: некоторые из них думали, что все войско должно выступить, другие – что неприятель подошел к гладиаторскому лагерю. Все поспешно вскочили, вооружились, вышли из палаток и без приказа от кого-либо велели трубачам взять букцины и протрубить зорю. Вскоре весь лагерь гладиаторов был на ногах, и все легионы схватились за оружие среди суматохи и беспорядка, которые всегда возникают даже в самом дисциплинированном войске при неожиданном появлении неприятеля.

В числе первых вскочил с ложа Спартак и, бросившись к выходу палатки, спросил у солдат, несших охрану на претории, что случилось.

– По-видимому, подходит неприятель, – ответили ему.

– Но как?.. Откуда?.. Какой неприятель?.. – спрашивал он, еще более изумленный этим ответом.

Быстро вернулся он в палатку, и так как считал, что на войне возможны всякие неожиданности, то и предположил, что произошел удивительный случай: по неизвестной ему дороге к Аскулуму подошел форсированным маршем один из консулов. Спешно вооружившись, он вышел и направился к центру лагеря.

Там он узнал, что Эномай со своими легионами уходит из лагеря через главные, правые ворота и что остальные легионы, тоже вооруженные, готовились идти вслед за Эномаем в уверенности, что приказ выступить исходил от Спартака.

– Ах!.. Что же это?.. Неужели он?.. – воскликнул фракиец, ударив себя по лбу левой рукой. – Но нет! Это невозможно!

И при свете пылавших там и сям факелов он направился быстрыми шагами к указанным воротам.

Когда он подошел, уже второй германский легион заканчивал выход из лагеря. Спартак, прокладывая дорогу своими сильными локтями, успел перегнать последние ряды. Выйдя за ворота и быстро пробежав пространство в четыреста – пятьсот шагов, он достиг того места, где Эномай верхом на лошади, окруженный своими контуберналиями, ожидал, пока закончится прохождение его второго легиона.

Какой-то человек, тоже в полном вооружении, обогнал Спартака; в нем фракиец тотчас же узнал Крикса. Последний подбежал к Эномаю и закричал сильным, прерывающимся от бега голосом:

– Эномай, что ты делаешь?.. Что случилось? Почему ты поднял весь лагерь на ноги?.. Куда ты направляешься?..

– Подальше от лагеря изменника, – невозмутимо ответил германец громовым голосом. – И ты, если не хочешь быть жертвой обмана, если не хочешь вместе с твоим легионом быть подло преданным в руки врагов, иди тоже со мной. Мы вместе двинемся на Рим.

Крикс уже готовился ответить на эти ошеломившие его слова, но в этот момент, тяжело дыша, к ним подошел Спартак и спросил Эномая:

– О каком изменнике говоришь ты, Эномай? На кого ты намекаешь?

– О тебе я говорю и тебя имею в виду. Я воюю против Рима и пойду на Рим, я не желаю идти к Альпам, чтобы попасться – по несчастной случайности, конечно! – среди горных ущелий в когти неприятелю!

– Клянусь всеблагим, всесильным Юпитером! – воскликнул вне себя от гнева Спартак. – Если ты шутишь, то я должен тебе сказать, что это самая скверная шутка, какую только можно себе представить…

– Я не шучу, клянусь Фреей… я не шучу, я говорю как нельзя более серьезно и в полном рассудке!

– Ты считаешь меня изменником? – сказал Спартак, задыхаясь от негодования.

– Не только считаю тебя таковым, но уверен в этом и объявляю это во всеуслышание.

– Ты лжешь, подлый пьяница!.. – закричал Спартак громовым голосом и, вынув из ножен свой меч, бросился на Эномая, который, обнажив свой меч, погнал лошадь на Спартака.

Но контуберналии Эномая удержали его, а Крикс, стоявший перед ним, схватив за уздцы его лошадь, с силой осадил ее назад и закричал:

– Эномай!.. Если ты не сошел с ума, как это доказывают твои поступки, то я утверждаю, что ты предатель, подкупленный золотом и наущениями римлян, и…

– Что ты говоришь, Крикс?.. – сказал, дрожа от ярости, германец.

– Клянусь могуществом лучей Белена[111], – воскликнул галл в сильном раздражении, – только один из римских консулов, если бы он был на твоем месте, мог бы поступить так, как поступаешь ты!

Между тем Спартака, которого удерживал Граник, окружили Арторикс, Борторикс, Фессалоний и другие двадцать высших начальников; однако порыв гнева, овладевший им, был так силен, что непобедимая сила его мышц удвоилась, он оттолкнул удерживавших его, опрокинув их на тех, которые его окружали, и пробил себе дорогу к Эномаю. Подойдя к нему, Спартак спокойно вложил меч в ножны и, устремив глаза, за момент до этого свирепые и сверкающие, а теперь полные слез, на Эномая, сказал дрожащим голосом:

– Что твоими устами говорит одна из эриний, я не сомневаюсь: ты, Эномай, мой товарищ в опасном переходе из Рима в Капую и во всех страшных тревогах и радостных событиях с самого начала нашего восстания, не мог бы говорить так, как ты говорил сейчас. Я не знаю… не понимаю… но, вероятно, ты и я являемся жертвами гнусной, ужасной интриги, идущей из Рима, которая, я не могу понять, каким образом, проникла в наш лагерь. Но дело теперь не в этом: если бы кто-нибудь другой, а не ты, которого я всегда любил как брата, произнес слова, которые ты сказал только что, он был бы теперь мертв… Уходи… Бросай дело своих братьев и свои знамена… Я клянусь здесь перед твоими легионами и твоими братьями прахом моего отца, памятью моей матери, жизнью моей сестры, всеми богами неба и ада, что я не запятнал себя никакими подлостями, о которых ты говоришь и которые ты мне приписываешь. И если я хоть на одно мгновение нарушил самое малое из своих обязательств как брата и вождя, пусть меня поразит молнией и испепелит Юпитер и пусть мое имя перейдет к самым отдаленным потомкам с неизгладимым позорным клеймом предателя и будет навеки более отвратительным и проклятым, чем имя братоубийцы Тиеста, детоубийцы Медеи и гнусного Долона!

Эта клятва, произнесенная Спартаком твердым и торжественным голосом, с очень бледным, но спокойным и ясным лицом, казалось, произвела сильнейшее впечатление на слышавших ее и, по-видимому, поколебала даже дикое упрямство Эномая, но вдруг звук букцин третьего легиона (первого галльского) послышался вблизи главных, правых ворот и привлек внимание всех присутствующих, пришедших при этих звуках в глубокое изумление.

– Что это такое? – спросил Борторикс у Арторикса.

– Что это должно означать? – спросил тот одновременно.

– Клянусь богами ада! – воскликнул Спартак, бледное лицо которого стало мертвенным. – Значит, уходят и галлы?

И все побежали к воротам вала.

Тогда Эвтибида, которая до сих пор находилась на своей маленькой изящной лошади рядом с Эномаем, с опущенным на глаза забралом и почти скрытая за гигантской фигурой германца, схватила удила его лошади и потянула ее за собою на дорогу, по которой уже отошли на некоторое расстояние оба германских легиона, а за германцем и гречанкой последовали и остальные ординарцы Эномая.

В то время как Крикс и Спартак спешили обратно, к воротам лагеря, тридцать конных германских стрелков из лука, задержавшиеся в лагере, выехали оттуда и направлялись по дороге, чтобы догнать своих соотечественников. Увидев Спартака и Крикса, идущих навстречу им, они разразились криками:

– Вот Спартак!

– Вот изменник!

– Смерть ему!

Схватив луки, они прицелились в обоих вождей, в то время как их декан закричал:

– В тебя, Спартак, в тебя, Крикс, изменники!

И тридцать стрел со свистом вылетели из луков в Спартака и Крикса.

Оба едва успели прикрыть лица щитами, в которые впилось немало этих стрел. Крикс, который в тот самый момент, когда укрылся щитом, выступил впереди Спартака, чтобы защитить его своим телом, закричал ему:

– Ради любви к нашему делу, прыгай через ров!

Одним прыжком Спартак перескочил через тянувшийся вдоль дороги ров и очутился на прилегающем лугу, за ним последовал Крикс. И они поступили разумно, так как германские стрелки, пришпорив лошадей, бросились на них во весь опор; только таким образом оба избежали нападения со стороны дезертиров, которые, не обращая больше внимания на Спартака и Крикса, продолжали путь к германским легионам.

– Проклятые дезертиры! – воскликнул Крикс.

– Пусть консул Геллий изрубит вас в щепки! – прибавил Спартак в припадке гнева.

Двинувшись по краю рва, Спартак и Крикс скоро дошли до ворот лагеря, где Арторикс и Борторикс с огромным трудом, умоляя и ругаясь, удерживали солдат третьего легиона, желавших выйти из лагеря и последовать за германскими легионами.

Их удержал Крикс, который на их родном языке принялся громко осыпать их угрозами и бранью, называя их подлым сбродом, сборищем разбойников и толпой предателей. Ему скоро удалось успокоить даже самых упрямых, а когда он закончил свою речь клятвой Гезу, что, как только настанет день, он разыщет и велит предать распятию подкупленных подстрекателей этого позорного бунта, то немедленно тихо и послушно, как ягнята, галлы вернулись в свой лагерь.

Кончая свою речь, Крикс внезапно побледнел и голос его, сначала сильный и звучный, стал слабым и хриплым, и едва первые ряды взбунтовавшегося легиона сделали кругом марш, он зашатался, почувствовал, что лишается сознания, и упал на руки стоявшего рядом Спартака, который моментально подхватил его.

– О, клянусь богами! – воскликнул горестно фракиец. – Наверно, тебя ранили, когда ты закрывал меня от стрел.

Действительно, одна стрела попала Криксу в ляшку, а другая, пробив кольца панциря, вонзилась между пятым и шестым ребром.

Его перенесли в палатку и тотчас же заботливо перевязали раны. Хотя он очень ослабел от большой потери крови, однако врач уверил Спартака, который, бледный и дрожащий, стоял у ложа друга, что раны не представляют никакой опасности.

Всю ночь бодрствовал Спартак возле Крикса, погруженный в скорбные мысли, вызванные в нем событиями этого дня, причем он так же сильно негодовал против Эномая за его необъяснимое дезертирство, как горевал об этих десяти тысячах германцев, ушедших навстречу огромным опасностям.

На рассвете следующего дня, согласно намеченному плану, побуждаемый Криксом, Спартак приказал своим легионам сняться с лагеря и направился к Камеринуму, куда он, как и предполагал, прибыл поздней ночью, а консул Лентул с почти тридцатитысячным войском – на день позже его.

Консулу, который был не особенно опытен в военном деле, патрицию, насквозь пропитанному латинской надменностью, казалось невозможным, чтобы четыре римских легиона, насчитывающие двадцать четыре тысячи человек и подкрепленные двенадцатью тысячами вспомогательных воинов, не разбили меньше чем в двадцать четыре часа сборище из семидесяти тысяч гладиаторов, плохо вооруженных, без чести, без веры и без дисциплины, которые обязаны разгромом войска преторов не доблести своей, а невежеству последних.

Поэтому, заняв выгодную позицию у подножия находившихся там холмов и произнеся своим войскам речь, начиненную гордыми и хвастливыми словами, способными воспламенить сердца легионеров, он на следующий день вступил в сражение со Спартаком, который с мудрой предусмотрительностью сумел извлечь выгоду из численного превосходства своего войска и меньше чем в три часа почти со всех сторон окружил консула. Римские легионы, несмотря на то что сражались очень мужественно, были вынуждены отступить, чтобы не подвергнуться нападению с тыла.

Спартак искусно использовал это колебание неприятеля и, лично появляясь в разных местах, примером своей необыкновенной храбрости так поднял дух гладиаторов, что последние стремительно бросились на римлян, в несколько часов прорвали их ряды и разгромили, захватив их лагерь и обоз.

Остатки легионов Лентула бежали – одни к сенонам[112], другие, среди которых был сам консул, в Этрурию.

Несмотря на радость, вызванную этой новой, столь блестящей победой, тем более славной, что она была одержана над одним из консулов, Спартака волновала мысль о Геллии, втором консуле, который мог за это время напасть на Эномая и уничтожить его войско.

Ввиду этого на следующий день после битвы при Камеринуме он велел собрать палатки и, повернув назад, направился к Аскулуму, выслав, как обычно, вперед многочисленную конницу под начальством наиболее осторожных командиров для того, чтобы она, двигаясь далеко впереди, доставляла ему все время сведения о неприятеле.

И действительно, после того как Спартак со своим войском, отдохнув под Аскулумом, пошел на следующий день по направлению к Требулануму, вечером к нему явился Мамилий, начальник всей кавалерии, с сообщением, что Эномай расположился лагерем возле Писцельской горы, а Геллий, узнав, что отряд в десять тысяч германцев из-за несогласий со Спартаком ушел от него, спешно выступил, чтобы его уничтожить.

Поэтому, дав отдохнуть своим легионам шесть часов, Спартак ушел от Требуланума и, повернув назад через суровые скалы каменистых Апеннин, направился к Писцельской горе.

За это время консул Геллий Публикола с двадцатью восемью тысячами солдат пришел туда ночью и, едва взошла заря, стремительно атаковал Эномая, который необдуманно принял неравный бой.

Жестока и кровопролитна была схватка и в течение свыше двух часов оставалась безрезультатной, так как обе стороны сражались с равной яростью и с одинаковым мужеством. Но вскоре Геллий, растягивая фронт своего войска, обошел оба германских легиона и, чтобы сильнее сжать их в кольцо, приказал двум своим легионам, сражавшимся с гладиаторами с фронта, несколько отступить назад. Этот маневр чуть не повлек за собой поражения римлян, так как германцы, полагая, что легионеры консула начали подаваться, воодушевленные примером Эномая, еще более бурным натиском ударили на римлян, расстроивших несколько свои ряды из-за этого маневра. Последние вынуждены были по-настоящему отступить, и в рядах их произошло сильное смятение.

Но так как легкая пехота римлян напала на гладиаторов с флангов, а вслед за нею далматские стрелки атаковали их с тыла, германцы оказались окончательно стиснутыми в кольце смерти. Увидев бесполезность всякой попытки спастись, они решили погибнуть смертью храбрых, и, яростно сражаясь еще свыше двух часов, все пали, причинив огромные потери римлянам.

Одним из последних пал Эномай. Он собственноручно убил одного военного трибуна, одного центуриона и очень много легионеров, с необыкновенной храбростью продолжая сражаться среди нагроможденных вокруг него трупов. Почти сплошь покрытый ранами и пораженный сразу несколькими мечами в спину, он упал, испустив дикий стон, рядом с Эвтибидой, упавшей раньше его.

Так закончилось это сражение, в котором Геллий уничтожил все десять тысяч германцев, из которых не спасся ни один.

Но едва прекратилась эта битва, как хриплый звук букцин, означавший сигнал к атаке, предупредил победителей о приближении нового неприятеля.

Это был Спартак, который только что прибыл к месту сражения. Несмотря на то что его легионы были утомлены тяжелым походом, он расположил их в боевой порядок и, проходя по рядам и воодушевляя пламенными словами к битве, чтобы отомстить за избиение угнетенных братьев, готовился атаковать расстроенные войска консула Геллия.

Последний употребил все возможные усилия, чтобы перестроить свои легионы; они с большой быстротой и довольно стройно сумели переменить фронт, чтобы встретить лицом к лицу нового неприятеля.

И началось сражение, еще более яростное, чем первое.

Между тем умирающий Эномай испускал тяжелые стоны, произнося по временам имя Эвтибиды.

Так как новое сражение отвлекло римлян в другую сторону, то место побоища германцев осталось пустым, и среди этого огромного поля трупов слышались только слабые стоны и болезненные вопли, непрерывно испускаемые ранеными и умирающими.

Кровь потоками лилась из многочисленных ран, которыми было покрыто огромное тело Эномая, но сердце его еще не перестало биться, и, в то время как он в своем предсмертном хрипении призывал имя любимой девушки, последняя поднялась с места, где она упала, и, оторвав от туники убитого возле нее контуберналия полосу, перевязала ею свою левую руку, довольно сильно пораненную и окровавленную. Ввиду неожиданного нападения Геллия Эвтибида не имела времени дезертировать к римлянам или удалиться с места сражения, она была вынуждена принять участие в битве и при первой же ране решила, что самым безопасным будет упасть между восемью или десятью трупами офицеров и легионеров, лежавшими возле Эномая, и притвориться мертвой.

– О Эвтибида… О моя обожаемая… – прошептал едва слышно германец, побледневшее лицо которого застилалось покровом смерти. – Ты жива?.. Жива?.. О! я умру теперь… с радостью… Ах, Эвтибида!.. Я хочу пить… я хочу пить… у меня сухо в горле… сухо на губах… Дай мне глоток воды… и последний твой поцелуй…

Между тем Эвтибида с бледным, обезображенным свирепой радостью лицом, казавшимся еще более жестоким при виде этого поля, сплошь, насколько простирался взор, покрытого трупами, на которое зеленые глаза этой женщины смотрели со зверским наслаждением, даже не оглянулась на слова умирающего. Только вдоволь налюбовавшись этим ужасным кровавым зрелищем, она повернула голову в сторону, где лежал Эномай.

Сквозь застилавший его глаза туман Эномай увидел девушку, всю выпачканную в своей крови, а еще больше в крови трупов, среди которых она лежала, и принял ее за умирающую, но злобный блеск ее глаз, в то время как она удалялась, топча и отталкивая ногами трупы, грудами лежавшие на земле, убедили его в том, что она была только ранена, и, вероятно, легко. Страшное подозрение пронзило его мозг. Однако он сейчас же отогнал от себя эту мрачную мысль и слабеющим голосом сказал:

– Ох, Эвтибида… один поцелуй… дай мне… Ох, Эвтибида…

– Я спешу! – ответила гречанка, проходя мимо умирающего и бросая на него равнодушный взгляд.

– А!.. Молния… Тора… пусть испепелит тебя! – закричал, напрягая последние силы, Эномай.

Приподнявшись немного и собрав остатки жизненной энергии, с грозно расширенными глазами, он громко закричал:

– А! Теперь… я все понимаю… подлая куртизанка!.. Спартак ни в чем не виновен… Ты – злое чудовище!.. Будь проклята!.. прокля…

И он упал безжизненной массой, без слов, без движения.

Эвтибида, которая при первых бранных словах Эномая повернулась к нему с грозным, сверкающим от гнева взглядом, как бы для того, чтобы броситься на него, сделала несколько шагов, но, увидев, что он уже умер, остановилась и, протянув свою маленькую белую руку, запачканную кровью, в сторону германца, с жестом проклятия воскликнула:

– В ад!.. И как тебя я увидела умирающим в отчаянии, так пусть вышние боги дадут мне увидеть последнее издыхание гнусного Спартака!..

И она направилась в ту сторону, откуда доносился отдаленный шум новой битвы.