Четырнадцатый день до январских календ 682 года от основания Рима (19 декабря 681 года) был днем шумного веселья и празднества у народа Квирина; веселые и ликующие толпы двигались по улицам, заполняя Форум, храмы, базилики, главные улицы, термополии, ойнополии, съестные лавки и трактиры, предаваясь самому безудержному веселью.

В этот день праздновались сатурналии, которые должны были продолжаться три дня, в честь бога Сатурна. В течение этого праздника, согласно очень древнему обычаю, восходившему, по мнению некоторых, к временам Януса, царя аборигенов, задолго до основания Рима, или к пеласгам, потомкам Геркулеса, а по мнению других – к царю Туллу Гостилию, который установил этот праздник после счастливо закончившейся войны с альбанцами и сабинянами, давалось подобие свободы слугам и рабам, которые вместе с гражданами и вперемежку с сенаторами, всадниками, плебеями обоего пола и разного возраста сидели за общими столами и все три дня по-своему развлекались.

Более достоверным нужно считать, что праздник сатурналий действительно вел начало от незапамятных времен, но что обряды праздника были установлены двумя консулами – А. Семпронием Атратином и М. Минуцием Авгурином, которые воздвигли на улице, проходившей от Форума к Капитолию и к самой подошве этого холма, храм Сатурну в 257 году от основания Рима и в тринадцатом после изгнания царей.

Именно к тому времени, по всей вероятности, относилось установление регулярного празднования сатурналий. Жрецы на этих празднествах совершали жертвоприношение с непокрытой головой, в то время как жертвоприношения в честь остальных богов совершались с головой покрытой.

Эти празднества, посвященные Сатурну, богу земледелия, были, по существу, сельскими и пастушескими; и свобода, даваемая рабам, часто переходившая за три дня оргии в полную распущенность, исходила из того факта, что в счастливые времена Сатурна не существовало рабства и все люди были еще свободны и равны.

Пусть теперь читатель представит себе огромный Рим, стены которого имели в то время свыше восьми миль в окружности и были прорезаны двадцатью тремя воротами, пусть представит себе этот громадный город, полный величественных храмов, грандиозных цирков и амфитеатров, великолепных дворцов, изящнейших портиков, роскошных базилик, пусть представит эту столицу, число граждан которой, согласно последней переписи, произведенной одиннадцать лет до этого, в третье консульство Луция Корнелия Цинны и в первое Гнея Папирия Карбона, доходило до четырехсот шестидесяти трех тысяч, а число рабов было не менее двух миллионов; пусть он представит себе такой город и такое колоссальное население, со всеми жителями окружавших в то время Рим плодородных полей и соседних городов, многими тысячами собиравшимися на празднование сатурналий, пусть вообразит себе все эти три миллиона людей, предающихся бесшабашному веселью, бегающих по улицам и кричащих в один голос, оглушительно и страшно:

– Jo, bona Saturnalia! Jo, bona Saturnalia![101] – и он получит лишь слабое представление о той новой, внушительной и потрясающей картине, какая представилась в этот день, 19 декабря 681 года, молодому скомороху, который в сопровождении собаки, с маленькой ручной лестницей на спине, с несколькими веревками и железными кольцами разной величины, неся на левой руке маленькую обезьяну, входил в Рим через Эсквилинские ворота, открывавшиеся на консульскую Пренестинскую дорогу.

Скоморох был юноша высокого роста, гибкого и изящного телосложения, с бледным и несколько исхудалым, умным лицом, белокурыми волосами и голубыми глазами; в общем – юноша красивый, привлекательный и симпатичный. На голове его была войлочная шляпа с широкими полями, на плечах – плащ из шкур, а под ним – короткая туника из грубого серого сукна.

Этот скоморох был Арторикс.

Когда он вошел в город, улицы, расположенные поближе к воротам, были безмолвны и безлюдны. Но неясный шум, напоминавший жужжание огромного, чудовищного улья, предупредил его о том шумном веселье, которое царило в центре огромного города. По мере того как Арторикс продвигался вперед по кривым улицам Эсквилина, эхо этих отдаленных криков становилось более ясным и отчетливым, и вскоре, едва он вошел в начальные улочки Субурры, до его ушей стал доноситься возглас, повторяемый тысячами голосов:

– Jo, bona Saturnalia! Jo, bona Saturnalia!

И действительно, войдя на улицу Карин, он сразу увидел пеструю толпу людей, впереди которой шли музыканты и цитристы, бешено пляшущие и распевающие во все горло гимны в честь Сатурна.

Арторикс, знакомый уже с одеждой римлян, сразу увидел, что эта толпа состояла из граждан разных сословий; рядом с ангустиклавой всадника он мог отличить серую тунику лишенного прав и рядом с белой столой матроны – красную куртку бедного раба.

Скоморох посторонился, держась как можно ближе к стене, чтобы пропустить волну народа, которая двигалась безумствуя; он не очень старался привлечь к себе взгляды этих людей, старался скрыть обезьянку, лестницу и кольца, которые могли выдать его профессию, ибо у него не было особенного желания давать представление этим сумасшедшим и прервать свое путешествие, имевшее, очевидно, определенную цель.

Но это ему не удалось, так как очень скоро кое-кто в толпе заметил его. В нем сейчас же признали паяца, стали кричать ушедшим вперед, чтобы они остановились, остановились сами, принудив этим остановиться и следовавших за ними.

– Jo, circulator!.. Jo, circulator![102] – восклицали в толпе, весело хлопая в ладоши.

– Да здравствует, да здравствует скоморох! – кричали все остальные.

– Покажи свои фокусы! – шумел один.

– Почти Сатурна! – кричал другой.

– Посмотрим, что умеет делать твоя обезьяна! – воскликнул третий.

– Заставь прыгать твою собаку!

– Обезьяну!.. Обезьяну!..

– Собаку!.. Собаку!..

– Шире, шире круг!..

– Дайте ему свободное место!..

– Сделаем круг…

– Шире, шире круг!..

Но, требуя расступиться и освободить место, все, еще больше навалившись друг на друга, толпились и теснили друг друга, а Арторикс, который не мог двинуться, чтобы начать требуемое представление, был так притиснут к стене, что не мог уже сделать ни одного шага.

Между тем стоявшие к нему ближе стали его усовещивать дружескими словами и лестными обещаниями, чтобы он согласился дать им представление:

– Не бойся, бедняжка!

– Мы дадим тебе монетки!

– Наполним медяками твою шляпу!..

– И ты выпьешь с нами отличного массикского вина!..

– Какая хорошенькая обезьянка!

– Какой красивый эпирский пес!

Один ласкал собаку, другой – обезьянку, третий трогал лестничку, веревки и железные кольца, относительно назначения которых высказывались самые странные предположения и заключения.

Но среди этого гама никто не двигался, и вся эта давка стала сильно надоедать Арториксу; поэтому он в конце концов сказал:

– Хорошо, хорошо, я дам вам представление, я и мои животные сделаем все, что в наших силах, чтобы почтить Сатурна, и доставим вам удовольствие, добрые квириты, но мне для этого необходимо место.

– Это верно!

– Он прав!

– Он правильно говорит!

– Сделаем для него круг пошире!

– Отойдите назад!

– Раздайтесь!

Все кричали, но никто не двигался.

Наконец кто-то заорал во все горло:

– Поведем его вместе с нами к курии Каринской!..

– Да, да, к курии Каринской! – стали кричать сперва десять голосов, потом двадцать, потом сотня.

– К курии Каринской! К курии Каринской!

Долгое время все кричали, что нужно идти к названной курии, но никто не делал шага, чтобы двинуться. Наконец ближайшие к скомороху взяли его в середину и, пробивая дорогу локтями и раздвигая людей, повернули в ту сторону, откуда эта толпа только что пришла; вскоре все смогли двинуться по направлению к курии Каринской.

В этом новом шествии толпы находившиеся раньше в хвосте ее оказались во главе колонны, а музыканты и певцы, находившиеся прежде впереди, оказались, конечно, сзади; это им не помешало возобновить музыку и пение гимна в честь Сатурна под аккомпанемент тысячи голосов толпы, которая при окончании строфы гимна издавала оглушительный возглас:

– Jo, bona Saturnalia!

Эта толпа, возросшая за счет всех встречавшихся ей на пути, очень скоро добралась до обширной площади, где возвышалась третья из тридцати курий, на которые был разделен город, называвшаяся Каринской; здесь толпа разлилась, подобно бурному потоку, доставив немало беспокойства людям, уже сидевшим за столами или в наскоро сколоченных триклиниях и занятым пожиранием яств и поглощением вина среди града шуток, неистового крика и смехотворных сцен.

Сперва на площади возник беспорядок, смешанный гул проклятий, громкие и полные негодования угрозы и взаимная ругань, но среди этих пререканий слышались также многие мирные голоса и слова увещевания, пока в этой суматохе не распространилось наконец известие, что здесь, в центре площади, скоморох даст представление. Это вызвало большую радость. Все стали проталкиваться в первый ряд, образовавший в самом центре площади круг, подыматься на носки, становиться на скамейки, на столы, на ступеньки, взбираться на железные решетки окон в нижних этажах соседних домов. Вскоре толпа замерла в глубокой тишине и в страстном ожидании, с глазами, устремленными на Арторикса, который стал приготовляться к представлению.

Через несколько минут неподвижности и раздумья, разложив на земле разные принадлежности своей профессии, молодой галл подошел к одному из толпы и, подав ему шарик из слоновой кости, сказал:

– Передай его в толпу.

Затем он дал другой шарик подвыпившему рабу, стоявшему с раскрасневшимся лицом и с улыбкой на губах в первом ряду круга, с видом человека уже счастливого и ожидавшего тем не менее еще большего счастья, и сказал ему:

– Пусти его по рукам.

Потом Арторикс вышел на самую середину освобожденного для него пространства и сказал, обращаясь к своему большому эпирскому псу черно-белой масти, который сидел, повернув свою морду и умные глаза к хозяину:

– Эндимион!

Пес вскочил, замахал хвостом и, смотря в упор на паяца, казалось, хотел оказать, что он готов исполнить его приказания.

– Ступай, поищи белый шарик…

И собака немедленно бросилась в ту сторону, где белый шарик переходил из рук в руки зрителей.

– Нет, найди красный шарик! – сказал Арторикс.

И Эндимион, быстро повернувшись в сторону, где стоял раб, получивший красный шарик, уже прошедший через тридцать рук, хотел пробраться между ногами зрителей, чтобы подбежать к тому, который держал в эту минуту шарик, когда Арторикс закричал, как бы отдавая команду манипуле солдат:

– Стой!

И пес моментально остановился.

Затем, обращаясь к толпе, паяц сказал:

– Те, в руках которых в данную минуту находятся шарики, пусть их держат, не передавая дальше: моя собака пойдет их забрать.

Шепот любопытства и недоверия пробежал по толпе и уступил тотчас же место еще более глубокой тишине и более напряженному вниманию, как только Арторикс, скрестив руки на груди, скомандовал собаке:

– Пойди и принеси мне белый шарик.

Эндимион, простояв секунду с поднятым вверх носом, решительно направился к одному месту, где, ловко пробираясь между ног стоявших людей, дошел до державшего белый шарик и, положив обе лапы ему на грудь, казалось, просил своими выразительными глазами отдать ему шарик.

Тот – по пурпуровой полосе, украшавшей его тунику, видно было, что это патриций, – вынул из-под тоги искомый шарик и подал его собаке, которая, взяв его в рот, побежала к хозяину.

Оживленные возгласы одобрения раздались при этом и перешли вскоре в оглушительные крики и рукоплескания, когда с той же ловкостью собака разыскала владельца красного шарика.

Тогда Арторикс раздвинул свою ручную лестницу, которая состояла из двух частей, соединенных винтом в том месте, где раздвинутая лестница образовывала вершину составленного ею угла, и укрепил ее на земле. Затем он привязал один конец веревки, на которую он надел три больших железных кольца, к верхней оконечности одной из двух наклоненных ветвей лестницы, взял другой конец в руку и, отойдя немного от лестницы, натянул веревку на вышине четырех футов от земли. Поставив свою обезьянку, находившуюся на локте другой его руки, на веревку, он обратился к ней со следующими словами:

– Психея, покажи всем этим славным сынам Квирина твою ловкость и умение.

И в то время как обезьяна, став на задние конечности, очень ловко пошла по веревке, Арторикс, повернувшись к собаке, внимательно на него смотревшей, воскликнул:

– А ты, Эндимион, покажи этим знаменитым жителям города Марса, как ты умеешь влезать на ручную лестницу.

И пока обезьянка шла по веревке, собака с немалым трудом и напряжением стала перепрыгивать с одной ступеньки лестницы на другую под рукоплескания толпы; сперва рукоплескания были редкими, но они стали шумными и общими, когда обезьяна, дойдя до первого железного кольца, спустилась на него, сделала в нем несколько оборотов и затем снова вскочила на веревку, добралась до второго кольца, повторила те же штуки и пошла дальше.

За это время собака добралась до верхушки лестницы. Тогда Арторикс, обращаясь к собаке, сказал:

– Теперь, бедняга Эндимион, как ты поступишь, чтобы слезть отсюда?

Собака глядела на хозяина, оживленно помахивая хвостом.

– Забраться сюда, хотя и не без труда, ты, конечно, забрался, а вот как тебе спуститься, я не знаю! – воскликнул Арторикс в то время, как обезьяна проделала свои сальто-мортале в третьем, последнем кольце.

– Как же ты выйдешь из затруднения? – спросил еще раз Арторикс у Эндимиона.

Собака прыгнула на землю. Смотря с победоносным видом на толпу, она важно уселась на задние лапы.

Продолжительные единодушные рукоплескания встретили этот легкий способ, примененный умным Эндимионом для разрешения тяжелой задачи, поставленной перед ним скоморохом; а как раз в этот момент обезьяна, дойдя до самой верхней ступеньки лестницы, тоже уселась там под шумные возгласы зрителей.

– Дай мне твою шляпу, – сказал Арториксу один всадник, выйдя из толпы, – я соберу денег для твоих замечательных животных.

Арторикс снял шляпу и протянул ее всаднику, который, первым бросив в нее сестерций, пошел по кругу для сбора монет, и очень скоро ассы, полуассы и терунции посыпались в шляпу.

Арторикс тем временем, вынув из-под туники две маленькие игральные косточки из слоновой кости и деревянную кружку к ним, воскликнул:

– Теперь сыграйте партию в кости, Психея и Эндимион, и покажите этим благородным и великодушным зрителям, кто из вас ловчее и кто счастливее.

И под громкий смех столпившихся зрителей собака и обезьяна, усевшись друг против друга, начали игру.

Эндимион первым бросил кости, сильно ударив лапой по кружке, поднесенной ему хозяином, и опрокинув ее так, что кости покатились очень далеко, почти к ногам некоторых зрителей, которые все, заинтересованные этой партией, наклонились, чтобы увидеть количество очков, выброшенных Эндимионом, и многие сразу закричали, хлопая в ладоши:

– Венера!.. Венера!.. Молодец, Эндимион!

Собака, казалось, понимала, что она сделала удачный удар, и весело помахивала хвостом.

Арторикс собрал кости, вложил их снова в кружечку и подал ее Психее.

Обезьяна взяла маленькую кружку и со множеством гримас и ужимок, вызвавших общее веселье, потрясла, помахала ею и выбросила кости на землю.

– Венера!.. Венера – у нее тоже!.. – закричало много голосов. – Да здравствует Психея! Молодец, Психея!

Тогда зверек поднялся на задние конечности и передними стал посылать поцелуи публике в знак благодарности при неистовом смехе толпы.

В это время римский всадник, производивший сбор денег в пользу скомороха, вернулся к нему и подал шляпу, почти полную мелких монет, которые Арторикс высыпал в кожаную сумку, висевшую у него на поясе, и поблагодарил собравшего.

Но когда галл хотел заставить своих животных еще раз бросить кости, внимание толпы внезапно было привлечено громкими криками, раздававшимися со стороны длинной улицы, которая начиналась от Капенской улицы возле Большого цирка и, огибая Палатинский холм и проходя между двумя куриями – Салийской и Цериевой, вела на площадь, где возвышалось здание курии Каринской и где находился Арторикс среди своих зрителей.

Крики, отвлекшие внимание толпы от представления, которое собирались продолжать собака и обезьяна Арторикса, исходили от компании мимов и шутов. Причудливо загримированные или в необыкновенных, чудовищных масках, прыгая и танцуя под звон труб и гитар, они в сопровождении огромной толпы двигались по направлению к курии Каринской.

Вскоре все окружавшие паяца устремились навстречу приближавшимся. Музыканты, которых Арторикс встретил на улице Карин, затрубили в трубы, крики, чествующие Сатурна, стали еще громче, и галл в одно мгновение остался один на площади. Тогда он собрал все свои принадлежности, взял на руку обезьяну и вошел в трактир, находившийся неподалеку от курии. Здесь он с очевидным намерением избавиться от толпы заказал чашу вина.

Как он рассчитал, так и произошло: вскоре площадь снова заполнилась обеими толпами, слившимися в одну, и мимы, поднявшись на ступеньки лестницы курии, начали разыгрывать непристойную и смешную пантомиму или фарс низшего сорта под взрывы самого неистового смеха и громких криков заполнившей площадь толпы.

Арторикс воспользовался удобным моментом и, скользя вдоль стены, потихоньку и незаметно постарался выбраться из давки. Через четверть часа ему не без труда удалось пробиться на улицу, которая вела его к Большому цирку.

Пока он двигается по этой улице, полной праздничной толпы и веселых криков, мы вкратце объясним читателям, как и зачем Арторикс прибыл в Рим в одежде скомороха.

На другой день после убийства бедного Рутилия отряд гладиаторской конницы, проникший в поисках фуража вплоть до Бариума, узнал о таинственном убийстве, происшедшем накануне на Гнатской дороге, где недалеко друг от друга были найдены трупы двух неизвестных людей: один из них был, по-видимому, зажиточный собственник из окрестностей, другой – отпущенник, принадлежавший какой-то богатой патрицианской семье.

Начальник отряда, имевший любовные делишки в Канузиуме с красивой крестьянкой, с которой он познакомился два месяца тому назад, когда войско повстанцев стояло лагерем в Венузии, воспользовался этим случаем; он направился туда под предлогом произвести расследование таинственного преступления, совершенного на консульской дороге, которое могли приписать гладиаторам, хозяевам этой местности, – в то время как гладиаторы соблюдали строжайшую дисциплину и самое щепетильное уважение к собственности и к жителям. В действительности же начальник отряда отправился туда, чтобы повидать свою красотку.

Но к своему удивлению, гладиаторы узнали в одном из трупов начальника легиона их войска, храброго Рутилия, переодетого – они не могли понять зачем – апулийским земледельцем.

Так Спартак получил печальное известие, и, хотя заподозрил, что какой-то предатель, заинтересованный в том, чтобы противодействовать его планам и разрушать их, скрывается, вероятно, в самом лагере, он, однако, не мог установить, произошла ли смерть Рутилия в расставленной ему ловушке или по непредвиденному случаю в результате возникшей по дороге ссоры между ним и его противником.

Как бы то ни было, после почетных похорон, устроенных погибшему, пришлось подумать о посылке в Рим другого посла к Катилине. И так как совет начальников уже вынес свое решение об отправке посла, то Спартак решил, что из-за выбора человека для выполнения этого поручения нет необходимости советоваться с кем-либо, и после смерти Рутилия назначил без чьего-либо ведома на это трудное и деликатное дело верного и самого дорогого для себя человека – Арторикса.

Последний, чтобы легче преодолеть препятствия, с которыми он мог столкнуться, решил научиться всем штукам, которые обычно проделывают скоморохи и которые он по привычке, оставшейся у него с детства, в бытность свою в гладиаторской школе неоднократно воспроизводил.

Разыскав для этой цели настоящего скомороха и научившись от него под большим секретом в своей палатке разным штукам, образцы которых он потом показал в Риме перед курией Каринской, он купил у него собаку и обезьяну, с которыми с августа до ноября беспрерывно упражнялся, чтобы приобрести необходимую ловкость в фокусах. Затем, выйдя тайком из лагеря гладиаторов, в двух переходах от него он снял оружие, переоделся в платье паяца и небольшими переходами, останавливаясь почти в каждом городе и в каждой деревне, пришел в Рим для выполнения своей миссии к Катилине.

Читатели видели, как ему внезапно пришлось демонстрировать доказательства своей ловкости в фокусах перед добрыми квиритами. Теперь последуем за смелым юношей, который, продвигаясь по улице, огибающей Палатин и ведущей к Большому цирку, вскоре дошел до курии Салиев, где за столами среди оживленных криков, веселых возгласов и непрерывного шума сидели люди разных сословий и положения.

Излюбленной пищей во время сатурналий была свинина, из которой приготовлялись разного рода кушанья.

– Итак, да здравствует Сатурн! – закричал один раб – каппадокиец богатырского роста, сидевший вблизи стола, около которого в эту минуту очутился Арторикс. – Да здравствует Сатурн и превосходные сосиски, приготовленные Курионом, этим трактирщиком, не имеющим себе равных в приготовлении кушаний из свинины!

– О, да избавят боги от того, чтобы я хвастался этим! – возразил Курион, человечек низенького роста, но очень толстый и круглый, подававший в этот момент большое блюдо дымящихся сосисок сидевшим за соседним столом. – но я могу во всеуслышание сказать, что таких свиных сосисок, вымени и потрохов, какие можно получить у меня, не найдется даже за столом у Лукулла и Марка Красса, клянусь черными волосами Юноны, прямой покровительницы моего дома!

– Jo, bona Saturnalia! – проревел уже опьяневший раб, взявший на себя роль объединителя всех собутыльников, вставая с чашей, полной вина.

– Jo! Jo, bona Saturnalia! – закричали те, вставая в свою очередь.

И все выпили залпом вино из своих стаканов.

– Да соблаговолят вышние боги, – воскликнул по прекращении криков каппадокиец, оставшийся один на ногах, в то время как все снова сели, – чтобы вернулось царство Сатурна и исчез с земли всякий след рабства!

– Но ведь тогда ты не ел бы сосисок Куриона и не пил бы этого отличного цекубского!

– Ну так что? – закричал с негодованием раб. – Разве необходимы для жизни цекубское и фалернское? Воды из источников моих родных гор разве не достаточно, чтобы утолить жажду свободного человека?

– Вода хороша для омовения и купания, – возразил с насмешливой улыбкой другой раб. – Но я предпочитаю цекубское.

– И розги тюремщика! – добавил каппадокиец. – О Гинезий, о выродившийся афинянин, как же тебя принизило долгое рабство!

Арторикс остановился выпить стакан тускуланского и внимательно вслушивался в беседу за столом, где сидели каппадокиец и грек.

– Ого!.. – воскликнул один гражданин, обращаясь к каппадокийцу. – Ого!.. Милейший Эдиок, мне кажется, что, прикрываясь сатурналиями, ты ведешь пропаганду революции среди рабов на пользу Спартаку!

– К Эребу подлого гладиатора! – закричал один патриций, рассердившись от одного того, что услышал это имя.

– Пусть Минос даст ему эриний в аду в качестве неразлучных подруг! – воскликнул гражданин.

– Да будет он проклят! – закричало еще шесть-семь сидевших за столом каппадокийцев.

– Ах, доблестные, ах, храбрейшие люди! – сказал со спокойной иронией каппадокиец. – Не тратьте попусту ваши дротики против находящегося далеко презренного гладиатора!..

– Клянусь богами, покровителями Рима! Этот подлый раб осмеливается оскорблять нас, римских граждан, защищая гнусного варвара!

– Не кипятись! – сказал Эдиок. – Я никого не оскорбляю и меньше всего вас, знаменитые патриции и граждане, один из которых к тому же мой господин. Я не последую, как и не следовал до сих пор, за Спартаком в его начинании, в успешный исход которого я не верю, так как против него – счастье Рима, любимого богами; но, не следуя за ним, я не считаю себя обязанным ненавидеть и проклинать его, как это делаете вы, за то, что он, надеясь завоевать свободу себе и своим товарищам, прибегнул к оружию и мужественно сражается против римских легионов. А говорю я так, пользуясь той полной свободой действия и речей, которая предоставляется нам, рабам, в эти три дня обрядами сатурналий.

Громкий ропот неодобрения раздался после слов каппадокийца, и гражданин, бывший его господином, воскликнул в крайнем гневе:

– Во имя белых повязок богини Целомудрия, что за речи мне приходится слышать!.. Ты бы меньше меня оскорбил, слуга неразумный, если бы выказал презрение ко мне, к жене моей и к чести моего дома!.. Проси, проси твоих богов, чтобы я не вспомнил этих твоих безумных речей после окончания сатурналий!

– Защищать гладиатора!

– Хвалить его подлые дела!

– Превозносить гнуснейшего разбойника!

– Клянусь Кастором и Поллуксом!

– Клянусь Геркулесом!.. Какая дерзость!..

– Да еще сегодня, именно сегодня, когда мы сильнее чувствуем гибельный вред его восстания! – воскликнул гражданин, хозяин Эдиока. – Сегодня, когда по его вине в Риме нет даже ста, даже десяти гладиаторов, чтобы зарезать их в цирке в честь бога Сатурна!

– Что ты говоришь? – спросили семь-восемь собутыльников голосом, полным печали и изумления.

– Клянусь Венерой Эрициной, покровительницей семейства Фабиев и моей госпожой! Я говорю, что в этом году сатурналии будут праздноваться без гладиаторских боев!..

«Какое несчастье!» – подумал Арторикс, который маленькими глотками попивал свое тускуланское.

– А между тем существует очень древний обычай, всегда свято соблюдавшийся, – сказал патриций, – чтобы Сатурну приносились в жертву люди, так как Сатурн был по происхождению божеством ада, а не неба и требовал, чтобы его умилостивляли человеческой кровью.

– Пусть по крайней мере Сатурн испепелит этого гнуснейшего Спартака, первого и единственного виновника такого несчастья! – воскликнула одна свободная гражданка, сидевшая возле патриция, лицо которой стало уже багровым от слишком большого количества выпитого вина.

– Но нет, клянусь всеми богами, – закричал патриций, вставая, – мы не допустим такого позора! Добрый бог Сатурн получит свои человеческие жертвы! Я первый подам пример и передам жрецам одного раба для заклания его на алтаре бога, и найдутся набожные люди в Риме, по праву славящемся своим благочестием, которые последуют моему примеру, и Сатурн получит свои человеческие жертвы, как и в предыдущие годы.

– Да!.. Все идет хорошо! – воскликнул печальным голосом господин Эдиока. – Но кто даст народу любимое зрелище – бой гладиаторов?

– Кто, кто нам это даст? – воскликнуло хором несколько печальных голосов.

И на минуту стало тихо. Арторикс закрыл лицо руками от охватившего его чувства стыда, что он человек.

– Его нам дадут консулы предстоящего года, наши доблестные консулы Геллий Публикола и Гней Корнелий Лентул Клодиан, которые оба двинутся этой весной против гладиатора, – сказал патриций, в глазах которого сверкала жестокая радость, – с двумя армиями приблизительно по тридцать тысяч солдат в каждой… И мы увидим – клянусь Геркулесом Победителем! – мы увидим, сумеет ли этот варвар, грабитель скота, оказать сопротивление четырем консульским легионам, их вспомогательным частям и союзникам!

– Как будто легионы, разбитые им при Фунди, – иронически прошептал каппадокиец, – не были консульскими легионами!

– О! Между преторским войском и двумя консульскими имеется разница, которой ты, варвар, не можешь понять! Клянусь божественными мечами бога Марса – гладиаторы будут быстро разгромлены, и все те, которые попадут в наши тюрьмы, многими тысячами пойдут в цирк на избиение!

– И… никакой жалости!

– Никакого сострадания к этим подлым разбойникам!

– Мы вознаградим себя за отсутствие гладиаторских боев, которое мы теперь терпим.

– Клянусь Геркулесом Музагетом, еще как вознаградим себя!

– У нас будут бои в течение целого года.

– Как я жажду насладиться муками этих тридцати тысяч издыхающих разбойников!

– Какой будет праздник! Какое ликование!

– Вот это будет потеха! Повеселимся вовсю!

– Это мы еще посмотрим, – проворчал сквозь зубы Арторикс, побледнев еще более, и весь задрожал от гнева.

И пока эти озверевшие существа продолжали упиваться мечтами о будущих побоищах, скоморох, уплатив за вино, вышел со своими животными и принадлежностями своего ремесла и направился к Палатину. Он прошел на Верхнюю Священную улицу, по которой с громкими, неистовыми криками сновала густая многочисленная толпа. Двигаясь крайне медленно и усердно работая локтями, Арторикс с трудом и лишь добрый час спустя выбрался из этой давки. Начиная с Верхней Священной улицы, сутолока заполняла все улицы, окружавшие Палатин, которые скоморох должен был пересечь, чтобы достичь верхней части северной стороны холма, где находился дом Катилины.

Арторикс наконец пробрался сюда, оглушенный этим невообразимым гамом, и дошел до портика дома патриция. Портик был заполнен огромным количеством клиентов, отпущенников и рабов Сергиева дома, которые, усевшись как попало за пирушкой, предавались обжорству и пьянству. Весь дом свирепого сенатора был полон гостями, о чем свидетельствовали доносившиеся оттуда песни и крики.

Появление скомороха было встречено бешеными рукоплесканиями, и он должен был немедленно повторить перед этой толпой пьяниц представление, которым три часа тому назад развлекал толпу, встреченную им на Каринской улице. И как тогда, так и теперь Эндимион и Психея чудесно исполнили свои номера и вызвали самые оживленные возгласы, неистовый смех и восхищение.

Пока один из гостей Катилины обходил присутствующих, собирая плату скомороху, последний, не перестававший во время представления внимательно наблюдать за тем, что происходило близ него, подошел к управителю дома, которого он легко узнал по одежде и по властному обращению с рабами, приставленными к кухне, и попросил доложить о нем своему господину, которому он, скоморох, должен сообщить нечто очень важное.

Сперва управитель смерил его пристальным взглядом с головы до ног, затем небрежно и почти презрительно ответил:

– Моего господина нет дома.

И повернулся к нему спиной, чтобы удалиться.

– А если я пришел с тускуланских холмов и имею для него поручение от Аврелии Орестиллы? – спросил вполголоса Арторикс у домоправителя.

Тот остановился, повернулся к скомороху и тихо сказал:

– А!.. Ты пришел?.. – И с хитрой усмешкой добавил: – Понимаю… Ремесло скомороха не мешает тебе исполнять также обязанности Меркурия… Ай… ай… понимаю!

– Ты удивительно проницателен, – иронически заметил Арторикс. И тотчас же добродушно добавил: – Что поделаешь?.. Каждый делает, что может.

– Да нет!.. Я ничего не имею против, – сказал управитель. – Если хочешь повидать Катилину, спустись к Форуму, там ты его, наверно, найдешь. – и ушел.

Как только Арториксу удалось избавиться от излияний благодарности своих новых поклонников, он спустился с Палатина и со всей возможной поспешностью, которую только допускали переполненные народом улицы, пошел на Форум, где давка и шум, разумеется, были сильнее, чем в какой-либо другой части города.

Здесь медленно в противоположных направлениях двигались свыше трехсот тысяч человек обоего пола, всех возрастов и состояний; одни шли в храм Сатурна, другие возвращались оттуда.

Вокруг Форума портики храмов Согласия, Кастора и Поллукса, Весты, курии Гостилия и базилики Порции, Семпронии, Фульвии и Эмилии были тоже переполнены патрициями, всадниками, плебеями и больше всего – женщинами всякого звания, самыми красивыми, какие только были в Риме. Подвергаясь меньшей толкотне и давке, они наслаждались отсюда величественным зрелищем, которое представлял собой необъятный Форум, переполненный веселым и ликующим народом.

Группы, направлявшиеся в храм Сатурна, чтобы поклониться чествуемому богу, встречались с выходившими оттуда. Впереди каждой из групп шли мимы, трубачи, певцы и цитристы, все пели гимны в честь великого отца – Сатурна, и все как одержимые выкрикивали его имя.

Этот неописуемый и оглушительный шум по временам еще усиливался выкриками тысяч продавцов игрушек и кушаний, бесчисленных скоморохов и мелочных торговцев.

Арторикс, попав в этот людской поток, тотчас же был им увлечен и, правда медленно, но безостановочно, стиснутый толпой, волей-неволей двигался к храму чествуемого бога.

Таким образом, то подвигаясь несколько вперед, то вынужденный останавливаться, молодой гладиатор в то же время оглядывался направо и налево, ища глазами Катилину.

Его собака все время бежала рядом с ним, и он по временам слышал, как она взвизгивала от боли; хотя бедное животное двигалось ловко и осторожно, но среди этой страшной давки ей все-таки то и дело наступали либо на одну, либо на другую лапу.

На несколько шагов впереди молодого галла шли двое юношей и старик. В одежде старика, хотя она была роскошная и дорогая, Арторикс сразу узнал платье мима; этот человек действительно был мимом; он был среднего роста, на вид ему было больше пятидесяти лет; на лице его, безбородом, женственном и испещренном глубокими морщинами, плохо скрытыми под гримом и румянами, отражались все самые гнусные и низменные страсти.

Оба юноши, шедшие рядом с мимом, принадлежали к классу патрициев, как это было видно по их туникам, окаймленным пурпуром. Одному из них едва могло быть двадцать два или двадцать три года; он был выше среднего роста, стройный, хорошо сложенный, с выражением тихой меланхолии на бледном лице; волосы его были черные, густые и пышные, а черные глаза были полны жизни и выразительности. Другому было едва семнадцать лет, он был худощав и скорее мал ростом, но бледное и немного худое лицо его было прекрасно, и черты его, резкие и правильные, обнаруживали открытое сердце, глубокие чувства, твердую и решительную волю.

Старик был Метробий, юноши – Тит Лукреций Кар и Гай Лонгин Кассий.

– Клянусь славой моего бессмертного друга Луция Корнелия Суллы, – говорил комедиант своим двум спутникам, продолжая уже начатую беседу, – что я никогда не видел женщины красивее этой Клодии!

– Если даже ты в своей развратной жизни, – сказал Лукреций, – и встречал такую красивую, как она, то уж, наверно, не знал другой такой распутной, а, старый плут?

– Поэт, поэт, не дразни меня, – возразил комедиант, польщенный словами Лукреция, – так как и о тебе мы знаем недурные вещи, клянусь Геркулесом Музагетом!

– Ах, клянусь Юноной Монетой, я, кажется, совсем теряю голову от Клодии! – сказал Кассий, глядевший на портик храма Весты, рядом с которым оказалась в эту минуту толпа. Он устремил сверкающий взор на прекрасную Клодию, стоявшую в портике рядом со своим едва достигшим возмужалости братом Клодием. – Как она хороша!.. Как она божественно хороша!..

– Победа над ней нетрудна, о Кассий, – сказал, улыбаясь, Лукреций, – раз уж ты решил завоевать ее поцелуи!

– О, ее не придется долго просить, уверяю тебя! – подтвердил Метробий.

– Ты заметил, как она похожа на своего брата?

– Они похожи, как две половинки одного и того же ореха… И если бы Клодия надела мужское платье, было бы трудно отличить мужчину от женщины.

В этот момент толпа, как это случалось через каждые десять шагов, остановилась, и Арторикс мог увидеть невдалеке, возле одной из колонн портика храма Весты, женщину, на которую Кассий бросал влюбленные взгляды.

Ей было около двадцати лет; она была высока и стройна; ее пышный стан был плотно обтянут короткой туникой из тончайшей белоснежной шерсти, отороченной пурпуром, которая нисколько не скрывала сладострастных изгибов ее изящного тела. Кожа ее была ослепительной белизны, но лицо казалось еще белее, лишь щеки были едва тронуты легким румянцем; если бы не этот румянец, можно было бы подумать, что лицо, шея, плечи и грудь Клодии принадлежат статуе из самого чистого и прозрачного паросского мрамора, высеченной бессмертным резцом Фидия. Густые, мягкие ярко-рыжие волосы красиво оттеняли ее лицо, белое, как алебастр, оживленное дерзкими и манящими взглядами ее голубых сверкающих глаз.

Очень похожий на молодую красавицу, уже отвергнутую ее первым мужем, стоял рядом с ней едва достигший четырнадцатилетнего возраста Клодий, будущий мятежный народный трибун, по ясному детскому лицу которого никто не мог бы угадать в нем свирепого человека, через несколько лет наполнившего Рим раздорами и убийствами.

– Венера или Диана, как их представляет себе легковерный народ, не могли быть красивее ее! – воскликнул Кассий после минутного безмолвного восхищения.

– Венера, именно Венера, – сказал, улыбаясь, Тит Лукреций Кар. – Оставь Диану в покое, сравнение с ней слишком не подходит для этой квадрантарии![103]

– И кто это дал это позорное прозвище Клодии? Кто осмеливается ее поносить? – спросил сердито Кассий.

– Зависть матрон, не менее развратных, но гораздо менее наглых и менее красивых, чем она; они не могут ее терпеть и сделали ее мишенью своих острот и своей ненависти.

– Вот! – воскликнул Метробий. – Вот та, которая первая назвала Клодию квадрантарией!

И, говоря это, он указал на женщину в патрицианской одежде, красивую, но с лицом строгим и почти суровым. Она стояла недалеко от колонны, у которой находились Клодия и ее брат. Рядом с ней стоял мужчина лет тридцати с лишним, высокого роста, с величественным видом и манерами, с очень широким лбом, очень густыми взъерошенными бровями, с глазами близорукими и словно угасшими, с орлиным носом, с лицом, в общем, незаурядным и суровым.

– Кто?.. Теренция?.. Жена Цицерона?..

– Именно она… Видишь ее там с ее смиренным мужем!

– Ей очень пристало бичевать пороки и разврат, – с иронической улыбкой сказал Лукреций, – ей, сестре весталки Фабии, кощунственная связь которой с Катилиной известна уже всем! Клянусь Геркулесом!.. Если цензор должен будет заняться безнравственной жизнью Клодии, то с большим основанием ему следовало бы обратить внимание на еще более развратное поведение Фабии.

– Эх!.. – скептически произнес Метробий, качая головой. – Мы теперь дошли до того, что если бы сам суровый и неподкупный Катон, самый строгий и непреклонный цензор из всех, которые до сих пор были в Риме, жил в наши дни, то и он, наверно, не знал бы, с чего начать, чтобы исправить распущенные нравы. Если бы он решил изгнать из Рима всех женщин, которые не вправе здесь находиться, то, клянусь Кастором и Поллуксом, Рим превратился бы в город, населенный только мужчинами, как в прекрасные дни Ромула, и для сохранения рода Квирина пришлось бы снова прибегнуть к похищению сабинянок. Кстати, стоят ли нынешние сабинянки того, чтобы их похитили?

– Вот это я понимаю, клянусь божественным Эпикуром! – воскликнул Лукреций. – Метробий, произносящий речь против распущенности нравов! При первых же выборах я подам за тебя голос и буду вести пропаганду за то, чтобы ты был избран цензором!

В эту минуту толпа двинулась дальше, и Кассий со своими друзьями, очутившись возле ступенек портика храма Весты и недалеко от Клодии, приветствовал ее. Поднеся правую руку к губам, он воскликнул:

– Привет тебе, Клодия, прекраснейшая из всех красавиц Рима!

Молодая женщина ответила на приветствие легким наклоном головы и очень милой улыбкой и окинула Кассия долгим, пламенным взглядом.

– Вот взгляд, обещающий многое! – сказал, улыбаясь, Лукреций Кассию.

– Твой пыл вполне понятен, славный Кассий, – сказал Метробий, – я никогда не видел женщины более красивой, чем она, за исключением одной, которая была так же хороша, как Клодия, а именно гречанки-куртизанки Эвтибиды!..

– Эвтибиды! – воскликнул, вздрогнув при этом имени, Лукреций.

И после короткого молчания прибавил с легким вздохом:

– Красивая девушка Эвтибида!.. Где она теперь?..

– Ты не поверишь, а между тем это совершенная правда: она в лагере гладиаторов!

– Наоборот, я нахожу это вполне естественным, – возразил Лукреций. – Ей там самое подходящее место.

– Но знай, что если Эвтибида находится в лагере этих разбойников, то лишь для того, чтобы добиться любви одного из них: она безумно влюблена в Спартака…

– Вот как!.. Клянусь Геркулесом!.. У нее теперь любовник, достойный ее!..

– Ничего подобного, клянусь Юпитером Статором!.. Спартак с презрением отверг ее.

И все трое замолчали на мгновение.

– Но знаешь ли ты, – продолжал Метробий, обращаясь к Лукрецию, – что красавица Эвтибида неоднократно предлагала мне отправиться в лагерь гладиаторов?..

– Но зачем? – спросил Лукреций в изумлении.

– Чтобы там пьянствовать? – заметил Кассий. – Кажется, ты это хорошо делаешь и в Риме…

– Вы вот оба смеетесь… Но я бы отправился туда.

– Куда?

– В лагерь Спартака. И если бы я туда пошел, переменив имя и одежду, я бы вошел к нему в милость, приобрел бы его расположение, а потом разведал бы его планы, намерения, приготовления и тайком сообщил бы обо всем консулам.

Оба патриция разразились звонким смехом.

Метробий обиделся:

– Вы опять смеетесь? Однако разве не я предупредил консула Луция Лициния Лукулла два года тому назад о близком восстании гладиаторов? Разве не я открыл заговор в роще богини Фуррины?

«Хорошо, будем знать!» – подумал Арторикс; глаза его сверкнули огнем, метнув искоса зловещий взгляд на идущего в нескольких шагах впереди Метробия.

В этот момент толпа достигла подошвы Капитолия и храма Сатурна, прочного и величественного здания, в котором за жертвенником бога хранились законы и государственная казна; здесь толкотня и давка были еще больше, толпа двигалась еще медленнее.

– Клянусь богами, покровителями Рима, – сказал Кассий, – здесь можно задохнуться!

– По правде говоря, я не знаю, зачем мы забрались в эту сутолоку, – сказал Лукреций.

И еще более толкаемые, еще более теснимые и почти задавленные, только через четверть часа очень медленного движения смогли наконец Метробий, Лукреций и Кассий, а также и Арторикс проникнуть в храм, где увидели бронзовую статую бога Сатурна, изображенного с садовым ножом в руке, готовым к срезыванию плодов и окруженным земледельческими орудиями, аллегорически изображавшими пастушеские и полевые работы. Статуя была полая и наполнена оливковым маслом в знак изобилия.

– Посмотри, посмотри, – воскликнул Метробий, – на божественного Цезаря, великого жреца, который только что совершил жертвоприношение в честь бога и который теперь, сняв жреческое одеяние, выходит из храма.

– Как он смотрит на Семпронию! На красавицу и умницу Семпронию!

– Можно было бы еще добавить – на необузданную Семпронию!

– Красивая брюнетка, клянусь двенадцатью богами Согласия!.. Настоящий тип красивой римской матроны!..

– Посмотри, какие искры сверкают в ее черных, страстных глазах!.. Как сладко она улыбается красавцу Юлию!..

– А как другие матроны и девушки преследуют Цезаря нежными взглядами!

– Посмотри на рыжую Фаусту…

– Дочь бессмертного моего друга Луция Корнелия Суллы Счастливого.

– Что ты был другом, и притом бесстыдным другом, этого чудовища, мы знаем, но мы не нуждаемся, чтобы ты повторял это по всякому поводу.

– Откуда этот новый шум?

– И эти громкие крики?

И все повернулись к входу в храм, откуда неслись еще более громкие и оживленные возгласы в честь Сатурна.

Вскоре заполнившая храм толпа была силою оттеснена к колоннадам и стенам новой толпой, врезавшейся в первую; впереди, как при триумфе, полсотни мрачных, исхудалых субъектов несли на руках городского претора; каждый держал в руке железную цепь.

– А!.. А!.. я понял… Это преступники, сидевшие в Мамертинской тюрьме в ожидании приговора. Согласно обычаю, они теперь помилованы, – сказал Лукреций.

– И как установлено обычаем, они пришли сюда повесить цепи, которыми были скованы их руки, на алтарь божественного Сатурна, – добавил Метробий.

– Посмотри, посмотри, какой страшный Катилина! – сказал Кассий, показывая в сторону жертвенника, где стоял свирепый и распутный патриций, всецело погруженный в созерцание коллегии весталок, устремив взор на одну из молодых жриц. – Этот человек жесток даже в любви. Посмотрите, какими зверски жадными глазами он ласкает сестру Теренции.

В то время как Лукреций и Метробий стали снова болтать с юным Лонгином Кассием по поводу кощунственной любви Катилины, Арторикс увидел патриция, и луч радости сверкнул в его глазах. Он стал изо всех сил пробиваться сквозь толпу, заполнявшую храм, чтобы подойти к Катилине.

Но одно было хотеть, а другое – сделать: только через полчаса, следуя за общим движением толпы к выходу из храма, молодой галл получил возможность стать рядом с Луцием Сергием, все еще целиком погруженным в созерцание весталки. Он прошептал ему на ухо:

– Свет и свобода.

Катилина вздрогнул, стремительно повернулся и, нахмурив лоб и брови, спросил строго и почти грозно скомороха, на которого и устремил взор своих серых глаз:

– Что это значит?

– От Спартака, – сказал тихим голосом Арторикс. – Я пришел из Апулии, переодетый, к тебе, Катилина, чтобы переговорить об очень серьезных делах.

Еще раз патриций быстро взглянул на молодого галла и сказал:

– Я тебя выслушаю… иди рядом… пока не выйдем из храма… потом следуй за мной издалека… пока не доберемся до удобного укромного места.

И с присущим ему презрением к людям, беспечно и грубо прокладывая дорогу своими мощными локтями и металлическим голосом приказывая окружающим посторониться, Катилина гораздо скорее всякого другого достиг выхода из храма, неотлучно сопровождаемый Арториксом, словно прилепившимся к его одежде.

И таким же способом Катилина пробрался в портик, находившийся впереди храма, а затем и на улицу; меньше чем в полчаса он выбрался из давки, и, направившись на скотный форум, где толпились торговцы быками и где благодаря обширности пространства, назначенного для этой торговли, казались немногочисленными и редкими люди, он мог свободно приблизиться к круглому храму Геркулеса Триумфального, а за ним все время следовал в некотором отдалении Арторикс.

Пройдя мимо храма Геркулеса к небольшому храму, посвященному богине Целомудрия, Катилина остановился и стал ждать Арторикса, который быстро очутился перед ним.

Он изложил Катилине поручение, возложенное на него Спартаком; с жаром, с убедительностью, страстно описал он мощь гладиаторских легионов; сумел искусно польстить гордости Катилины; доказал, насколько храбрость этих шестидесяти тысяч рабов, уже испытанных в стольких сражениях, возросла бы, если бы их вождем стал Луций Сергий Катилина, как в короткое время удвоилось бы их число, каким образом без всякой иллюзии, а с полным основанием он мог бы рассчитывать, переходя от победы к победе, в течение одного года оказаться с непобедимыми силами у ворот Рима.

Кровавым огнем зажглись глаза Катилины при этих словах; страшно сокращались мускулы его свирепого выразительного лица; по временам он грозно сжимал могучие кулаки и испускал вздохи удовлетворения, очень похожие на рычание дикого зверя.

Когда Арторикс закончил свою речь, Катилина отрывисто и задыхаясь ответил:

– Очень соблазнительно твое предложение… юноша… и я не знаю… так как я от тебя не скрою, что мне, римлянину и патрицию… внушает непобедимое отвращение мысль стать во главе войска рабов… пусть мужественных… но все же рабов и бунтовщиков. Во всяком случае… мысль иметь в своем распоряжении такую могучую армию… мысль о возможности вести ее лично к победе… для меня, чувствующего, что я рожден для великих дел, и не имевшего ни разу возможности получить управление провинцией, где мне представился бы случай совершить высокие подвиги… я чувствую, что эта мысль…

– Не воспламенит твоего мозга, не помрачит твоего разума до того, чтобы забыть, что ты римлянин, что ты родился патрицием, и что если требуется подавить олигархию, властвующую над нами, то следует раздавить ее руками свободных и римским оружием, а не с преступной помощью врагов-рабов.

Так сказал патриций, немногим перешагнувший за тридцать лет, благородной осанки, с надменным лицом, высокого роста, который, идя по следам Катилины, вышел в этот момент из-за угла храма Целомудрия к беседовавшим Луцию Сергию и Арториксу.

– Лентул Сура! – воскликнул пораженный Катилина. – Ты здесь?..

– Да. Заподозрив личность этого человека, я пошел за тобой в отдалении. Я предсказывал тебе не раз, что судьба предначертала трем Корнелиям властвовать в Риме. Корнелий Цинна и Корнелий Сулла уже правили, ты третий, кого судьба избрала для господства над Римом; и я хочу помешать тебе сегодня сделать ложный шаг, который вместо того, чтобы приблизить тебя к цели, отдалит тебя от нее.

– Значит, ты, Лентул, думаешь, что представится другой, столь же благоприятный случай? Значит, ты думаешь, что позже нам удастся собрать под нашей командой войско, подобное войску гладиаторов, для осуществления наших планов?

– Я думаю, что, пользуясь ими, мы, помимо того что навлечем на себя ненависть нашего народа и отвращение всей Италии, по существу, будем сражаться не за благо римского плебса, не в интересах лишенных наследства, лишенных прав и должников, но исключительно на пользу варваров, врагов римского имени. Когда благодаря влиянию и поддержке наших друзей эти варвары станут хозяевами Рима, думаешь ли ты, что они будут связаны какими-либо законами, какой-либо уздой?.. Думаешь ли ты, что они оставят нам власть?.. Всякий гражданин в их глазах будет врагом, и они вовлекут нас в резню и убийства, жертвою которых мы с излишним простодушием думали сделать исключительно оптиматов![104]

По мере того как Лентул говорил это твердым энергичным голосом, Катилина каждым своим движением ясно показывал, что угасает пыл, которым он, по-видимому, был охвачен раньше, и, когда Сура довел до конца свою речь, убийца Гратидиана уныло опустил голову на грудь, прошептав с глубоким вздохом:

– Твоя логика режет чисто, как хорошо отточенный испанский клинок.

Арторикс намеревался сказать что-то Лентулу, но последний с повелительным жестом и решительным тоном сказал ему:

– А ты иди, вернись к Спартаку и скажи ему, что мы восхищаемся вашим мужеством, но что мы – римляне прежде всего, что все распри утихают на Тибре, когда общей родине угрожает серьезная опасность. Скажи ему, чтобы он воспользовался благоприятно сложившимися обстоятельствами и повел вас по ту сторону Альп, каждого в свою страну: дальнейшая война в Италии будет для вас роковой. Иди, и да сопутствуют тебе боги.

И с этими словами Лентул Сура, взяв под руку Катилину, который стоял мрачный и безмолвный, погруженный в глубокие думы, повел его с собой по направлению к скотному форуму.

Арторикс долго стоял в раздумье, следя глазами за двумя удалявшимися патрициями. Из этого раздумья его вывел Эндимион, который стал прыгать на него и лизать руки. И мнимый паяц, решившись уйти отсюда, медленно двинулся по направлению к курии Гермаленской, по улице, идущей от древних Муганских ворот.

Когда галл добрался до названной курии, тоже заполненной многочисленной праздничной толпой, солнце было близко к закату, наступили сумерки. Арторикс был так погружен в печальные мысли, вызванные в нем словами Суры, что даже не заметил, как за ним уже довольно долго следит Метробий. Последний то шел позади, то забегал вперед и внимательно разглядывал его. Только выйдя на широкую площадь курии Гермаленской, Арторикс заметил мима, которого сразу узнал, так как, прожив долго на вилле Суллы в Кумах, он хорошо пригляделся к комедианту, постоянному посетителю дома диктатора. Он сильно встревожился, опасаясь, что и Метробий узнал в нем гладиатора Суллы. Поэтому, пораздумав немного, он решил выйти из затруднения, ускорив шаги, в надежде, что Метробий очутился здесь случайно и не узнал его; в худшем случае он надеялся, быстро идя посреди толпы, ускользнуть из глаз Метробия.

Судьба, казалось, благоприятствовала Арториксу, так как по соседству, у входной двери одного патрицианского дома, толпилась многочисленная группа клиентов, причем каждый из них держал в руке большую свечу. Это были клиенты сенатора. Они по обычаю принесли свечи в подарок своему патрону по случаю празднества сатурналий.

Присоединиться немедленно к этой группе и, работая локтями, протиснуться в нее было для Арторикса делом одной минуты.

Вмешавшись в толпу клиентов, он вместе с ними вошел в дом патриция. Привратнику, который спросил его о цели прихода в этот дом, ответил, что явился к хозяину этого жилища с предложением дать представление клиентам за счет хозяина, в благодарность за принесенные ими дары.

Привратник пропустил его вместе с клиентами своего господина из передней в атриум. Арторикс, хорошо знавший, что дома богатых римлян все построены на один образец, немедленно посмотрел через алтарь богов-ларов, находившийся посередине имплувия[105], имеет ли этот дом по ту сторону садика другой выход, и увидел, что выход действительно есть. Убедившись в этом, он тотчас же принял определенное решение: среди суматохи, поднятой слугами по причине сатурналий и еще усилившейся приходом клиентов, он прошел имплувий, затем перистиль, потом экус[106], а отсюда через длинный коридор прошел в садик и, перебежав его, добрался до выхода с задней стороны дома; здесь он сказал другому привратнику, что, дав представление в присутствии его господина, он уходит по своим делам и что, не имея возможности терять время, так как его ожидают в другом месте, он просит выпустить его через эту дверь, так как главный вход весь набит людьми. Привратник нашел просьбу паяца уважительной. Открыв дверь и попрощавшись с самой любезной улыбкой, он выпустил его в переулок, откуда паяц скоро вышел на Новую улицу.

Между тем становилось все темнее, и Арторикс понял, что ему необходимо поскорее выйти из города через ближайшие ворота. Поэтому он спустился по тому короткому проезду, через который Новая улица от Большого цирка шла до реки, и очень скоро очутился на прекраснейшей улице, тянувшейся все время вдоль левого берега Тибра, от Флументанских ворот до Тройных. Тут Арторикс повернул налево, направляясь к Тройным воротам, так как они были ближе.

Так как эта улица находилась вдали от центра города, то она была безлюдна, и Арторикс, быстро продвигаясь, встречал только немногих граждан, которые торопливо шли к цирку и Форуму. Тишина, царившая на этой улице, нарушалась только журчанием воды в реке, которая текла, мутная и полноводная в это время от недавних дождей, и отдаленными, неясными отзвуками шума, долетавшими из центра огромного города.

Арторикс прошел уже около трехсот шагов по этой улице, как вдруг ему показалось, что он слышит позади себя быстрые шаги идущего за ним человека. Он остановился на мгновение и прислушался. Так как услышанный им шум шагов все приближался, то он, засунув правую руку под куртку, вытащил кинжал и снова скорым шагом пустился в путь.

Но тот, кто шел за ним, по-видимому, двигался быстрее его, так как шаги все приближались. Тогда, воспользовавшись поворотом, который делала улица, Арторикс остановился возле одного из каменных дубов, обрамлявших улицу, и, затаив дыхание, спрятался за многолетний его ствол, чтобы узнать, Метробий ли это или какой-либо гражданин, спешивший по своим делам. Вскоре он услышал тяжелое дыхание приближавшегося человека и увидел его лицо… Это был Метробий.

Да, это был Метробий, который, не видя больше перед собою Арторикса, остановился и, оглянувшись быстро по сторонам, спросил сам себя вслух:

– Куда это он пропал?

– Я здесь, милейший Метробий, – сказал, выходя из своей засады, Арторикс, который решил убить комедианта, чтобы таким образом отомстить за старое предательство и великий вред, причиненные им делу гладиаторов, и чтобы спасти себя от ловушки, которую тот, несомненно, ему готовил.

Метробий отступил на несколько шагов в сторону, где низкая стена, высотою в половину человеческого роста, отделяла улицу от реки, и сказал ласковым и вкрадчивым голосом:

– А! Так это ты, действительно ты, мой милый гладиатор… Я тебя узнал… Поэтому я последовал за тобой… Мы познакомились с тобой на куманской вилле Суллы… Я хочу, чтобы ты пошел со мной пообедать… Выпьем хорошего фалернского вина…

– На обед в Мамертинскую тюрьму хотел бы ты повести меня, старый предатель, – сказал тихим и грозным голосом Арторикс, приближаясь к комедианту, – чтобы мое тело, распятое на кресте, послужило обедом для воронов Эсквилинского холма…

– Ничуть не бывало! Что это ты выдумал? – ответил дрожащим голосом Метробий, постепенно отступая в ту сторону, откуда только что пришел. – Пусть Юпитер поразит меня своей молнией, если я не желал угостить тебя превосходным фалернским…

– Нет, сегодня вечером ты напьешься мутной воды желтого Тибра, подлый пьяница! – прошептал гладиатор, отшвырнув далеко от себя лестницу, веревки и обезьяну, и бросился на старого комедианта.

– Караул!.. На помощь!.. Друзья!.. Убивают!.. Помогите!.. – кричал комедиант, убегая по направлению к Новой улице.

Но не успел он окончить призыв о помощи, как Арторикс, держа кинжал в зубах, догнал его, схватил своими сильными руками за горло и задушил всякий звук, говоря сквозь сжатые зубы:

– А, ты пригласил еще друзей… трус… к обеду, который ты мне предлагал!.. В самом деле… вот они… идут…

И правой рукой он схватил кинжал, в то время как Метробий снова стал пронзительным голосом звать на помощь толпу рабов и клиентов из дома патриция, откуда недавно убежал Арторикс, посланных по настоянию Метробия вместе с ним по следам гладиатора. При свете факелов, которые были у них в руках, Метробий и Арторикс увидели толпу, бежавшую на пронзительные крики комедианта с Новой улицы на берегу Тибра. Тогда Арторикс нанес несколько ударов в грудь Метробию и сказал глухим яростным голосом:

– Они не поспеют спасти тебя и схватить меня, подлый негодяй! – поднял обеими руками Метробия, у которого, уже полумертвого, широкой струей лилась кровь из груди и который испускал слабые стоны, и швырнул его в реку, воскликнув: – Это будет первая и последняя вода, которую ты выпьешь, старый пьяница!..

Вслед за этими словами послышался всплеск и отчаянный крик Метробия, который исчез в грязных волнах реки.

– Мы здесь, Метробий!.. Не бойся!..

– Мы пошлем на распятие подлого гладиатора!

– Он от нас не убежит! – кричали бежавшие рабы и граждане, теперь находившиеся от Арторикса на расстоянии не более пятидесяти или шестидесяти шагов.

Тем временем гладиатор скинул с плеч плащ и, схватив Эндимиона, бросил его в реку, затем, вскочив на стену, сам спрыгнул в воду.

– На помощь!.. Умираю… На по… – еще раз раздался крик Метробия, появившегося на бурной поверхности реки, которая стремительно понесла его к Тройным воротам.

Бежавшие на помощь добрались до места, где произошла кровавая сцена, и, запыхавшись, все метались вдоль стены, криками приглашая помочь комедианту; но никто из них ничего не делал, чтобы спасти его.

Что касается Арторикса, то он плыл наперерез течению, очень ловко, по диагонали направляясь к другому берегу.

И пока собравшиеся посылали проклятия ему с левого берега и оплакивали судьбу Метробия, который больше уже не появлялся из пучин реки, гладиатор благополучно достиг другого берега, быстрым шагом направился к Яникульскому холму и скоро скрылся во мраке, все более сгущавшемся над Вечным городом.