Вода за бортом была цвета старого свинца — тяжелая, маслянистая, скупая на солнечные блики. Четыре драккара воеводы Ратибора и ярла Храфна отвалили от берегов Эзеля еще на утренней зорьке. Ветер дул попутный, паруса подняты, а команды сыты, и это в плавании — главное дело, потому что голодный викинг, как справедливо говаривал дядька Торир, хуже голодного медведя: медведь хоть сожрет и уснет, а викинг сожрет, уснет, а проснувшись, придумает, кого еще сожрать.

Путь кораблей лежал на Готланд, в город Висбю. Город этот был славен не столько стенами, которых там и не было, сколько людьми. Висбю был местом многонациональным, где пересекались дороги торговцев, пиратов, наемников и просто отчаянных голов, которые не знали, чего им хочется, кроме как чтобы завтрашний день не походил на вчерашний. Именно там, по словам юного Магни Стейнссона, сына покойного ярла Стейна, обитал старый кормчий Грим Скугги, который мог бы пригодиться Ратибору по дороге в Альвхейм в качестве проводника и кормчего.

— Скугги, — задумчиво повторил Ратибор, когда драккары взяли курс на запад. — Что бы это значило?

— Это значит «Тень», — сообщил Беляй, который в норвежских прозвищах разбирался получше товарища. — Грим Тень. Прозвище для того, кто умеет прятаться в море за скалами и туманами. Кормчему такое — в самый раз.

— Главное, чтобы дед еще помнил, где север, а где юг, — проворчал из-под плаща Аудульф.

Сейчас он страдал после проводов на Эзеле похмельем, настолько суровым, что даже рыба в его присутствии старалась не плескаться без спроса.

— Твой Грим, — добавил Аудульф, глядя куда-то в горизонт с таким видом, будто хотел прожечь в нем дыру. — Он еще жив вообще, Магни не брешет?

— Магни не брешет. Сигурд тоже говорил про этого кормчего, — ответил Ратибор. — Они сказали: «Езжайте к Гриму Скугги, он старый, но море помнит, как свои пять пальцев. Он проведет вас через Сальстрёумен9, через Мальстрём10, через все капризы Норегского моря». Но добавил, что последний раз видел его несколько лет назад, а Гриму тогда было уже под семьдесят.

— Семьдесят, — хмыкнул Сергей. — Это не кормчий, это ископаемое. Мы его в драккаре на руках носить будем, чтобы не рассыпался.

— Зато знающий, — заметил дядька Торир. Он тоже был кормчим и знал воду, как никто другой, но свою воду — Варяжское море, Поморье, датские проливы. Норегские же шхеры для него были малоизученными, в них он мог ориентироваться лишь по чутью и по звездам, но звезды, как назло, в тех широтах часто прятались за тучами.

— Ладно, найдем его и заберем, — отрезал Аудульф. — Или не найдем. В любом случае, если он мертв, мы хотя бы не потратим на него серебро.

* * *

Висбю встретил друзей утренним дождем — мелким, нудным, тем самым, который пробирается за воротник, под ремень шлема и в самые потаенные уголки души, где хранятся надежды на хорошую погоду. Драккары вошли в гавань без лишнего шума, заплатив за места у причала. Висбю был городом нейтральным, или, как говорили местные купцы, «городом всех людей», что означало: здесь можно было торговать, пить и драться, но только до первой крови и при условии, что после драки ты заплатишь штраф местному ярлу. А ярл в Висбю был прожженный, себе на уме, и от него еще никто не уходил без потери солидной части содержимого кошелька.

Город пах рыбой, кожей и надеждой. Рыбой — потому что рыбный ряд был в двадцати шагах от причала. Кожей — потому что дубильни работали круглый год. Надеждой — потому что в любой момент из-за поворота мог вынырнуть кнорр с товаром, за который заплатят втрое, или драккар с врагом, которого ты убьешь и прославишься. Висбю жил этим воздухом, как печь живет дровами.

Сергей и Ратибор оставили команды на драккарах, взяв с собой только Асмунда, Аудульфа и Торира — для веса и для совета. Мало ли что. В чужом городе даже самый мирный викинг может внезапно захотеть померяться с тобой силой удара. Однако, Торир, несмотря на возраст, обладал редким даром: стоило ему посмотреть на задиру, и задире почему-то становилось очень интересно изучать вышивку на своей собственной одежде, а к Аудульфу или Асмунду мог пристать только умалишенный.

— И где искать эту Тень? — пробурчал Аудульф, до сих пор пребывавший не в настроении.

— Некоторые бывшие хирдманы отца Магни должны быть здесь, — отозвался Ратибор. — Ярл Стейн ходил с конунгом Хельги к фризам пару лет назад и погиб там. Магни сказал, что несколько его товарищей так и осели в Висбю, держат лавку и питейный дом. Если они еще не перерезали друг друга и не пропили все, что можно пропить, то мы найдем их заведения на центральной площади.

— Какой питейный дом? — переспросил Аудульф, кривя губу так, будто ему в рот попала кислая ягода. — Что за дурацкое слово?

— В Висбю так кабаки называют, — философски заметил Торир. — Питиë, брат, сближает людей быстрее, чем война. Только война сближает их на короткое время, а питиë — пока деньги не кончатся.

Харчевня действительно стояла на центральной площади. Рядом с ней бурлила торговля — купцы с возами, носильщики с тюками, бродячие скальды, которые за три монеты могли спеть тебе хвалебную песнь, а за пять — хулительный нид11 твоему врагу. И над всем этим хаосом возвышалось двухэтажное заведение, которое искали Сергей и Ратибор: вывеска с грубо вырезанным драккаром, надпись рунами «Котел Атли» и запах, от которого у любого нормального человека подкашивались колени.

Внутри «Котел» оказался именно таким, каким и должен быть кабак приличного разбойничьего города: низкие потолки, закопченные балки, столы, изрезанные ножами всех более-менее известных в Висбю викингов последних лет двадцати, и стойка, за которой возвышался хозяин — старый свей с лицом, похожим на карту боевых действий — шрамами вместо рек и лысиной вместо лесной поляны. Глаза его, казалось, собираются разъехаться в разные стороны, как молодожены после первой ссоры.

— Мы ищем людей ярла Стейна, — сказал Сергей, положив на стойку монету — серебряный денарий, блестящий, как кошачий глаз. — Тех, кто ходил с ним в вики.

Хозяин глянул на монету, потом на Сергея, потом на монету снова.

— Ты кто? — спросил он хрипло.

— Друг его сына Магни. Он сказал искать здесь Грима Скугги, старого кормчего.

— А, — хозяин понимающе кивнул, сгреб своей лапищей монету и махнул рукой в глубину зала, где за дальним столом, освещенным тусклым масляным светильником, сидели трое. — Вон они. Только Грима вы тут не найдете. Грим помер.

Новость ударила не то чтобы сильно — все-таки Грим был старым, и смерть от времени не была чем-то неожиданным, но осадочек остался. Сергей переглянулся с товарищами. Ратибор вздохнул. Аудульф сказал «хм» — на его языке это означало целую гамму чувств от разочарования до ярости. Асмунд с Ториром промолчали, просто пожав плечами.

Они подошли к столу. Трое немолодых викингов, на вид примерно лет сорока, подняли головы. Один, рыжий, с выбитым передним зубом и огромными руками, посмотрел настороженно. Второй — седой, с золотой серьгой в ухе и цепью из серебряных монет на шее — изучал гостей с ленивым любопытством бывалого человека. Третий, самый молодой, с красным лицом, спал, уронив голову на стол и тихонько похрапывая.

Ратибор заказал пиво на всех присутствующих — и своим людям, и троице за столом, потом присел на свободную лавку. Спутники последовали его примеру.

— Я — ярл Варди Хвидфальк. Нас сын ярла Стейна прислал, Магни, и Сигурд Бочка Мёда, — сообщил троице Ратибор, отхлебнув пива. — Нам нужен был Грим Скугги, чтобы провести драккары через норегские воды к Альвхейму.

— Меня Зигфридом зовут, хольдом был у Стейна. К Альвхейму, значит, — повторил седой с серьгой и усмехнулся. — Туда и сам Локи не пройдет без проводника. Скалы, водовороты, течения — все против тебя, если ты не знаешь, куда грести. А Грим знал. Грим Скугги знал каждую подводную банку от Ставангера12 до Лофота13. Он мог провести корабль с закрытыми глазами, только по запаху воды и по тому, как чайки кричат. И вот — взял и умер.

Седой Зигфрид вздохнул и развел руками.

— Когда? — спросил Ратибор.

— Прошлой осенью, — ответил другой викинг — рыжий. — Лег в постель и не встал. Старость, одним словом.

Тут наступила та самая пауза, которая в разговорах с викингами означает многое. Сергей и Ратибор, как люди хотя и русские, но в скандинавских обычаях уже искушенные, эту паузу почувствовали. Аудульф, Асмунд и Торир же скривились так, словно им поднесли кружки с прокисшим пивом.

— В постели? — переспросил ульфхеднар, и в его голосе прозвучало такое искреннее, такое глубокое отвращение, будто речь шла не о смерти почтенного старца, а о надругательстве над всеми святынями Асгарда14. — Он умер в своей постели? Как женщина? Как трэль? Как…

Аудульф запнулся, подбирая самое оскорбительное сравнение, но так ничего больше не придумал и с досадой махнул рукой.

Рыжий и седой переглянулись с выражением, которое можно было описать как «ну вот, началось». Даже спящий третий приоткрыл один глаз, понял, что речь идет о позорной смерти, и поспешно закрыл его обратно — благоразумие иногда побеждает любопытство.

— Он был стар, — попытался смягчить ситуацию седой, но как-то лениво — видно было, что ему спорить не хотелось. — Гриму было семьдесят три. Ноги уже не ходили. В последнее плавание он ходил за год до смерти, и то еле взошел на борт. Куда ему было в битву?

— На руках могли отнести! — Аудульф вскочил, опершись кулаками о стол так, что кружки подпрыгнули. — На руках, чтобы он умер в бою, а не в грязной постели, залитой собственной мочой! Позор! Позор Гриму Скугги, позор его роду, позор тому, кто не помог ему умереть, как мужчине!

Тут, пожалуй, нужно сделать небольшое отступление для тех, кто не знаком с северными представлениями о том, как следует умирать настоящему мужчине, потому что без этого отступления история про мертвого кормчего была бы неполной, а спор Аудульфа — непонятным.

У викингов, как и у всех германских народов, отношение к смерти было деловым, практичным и при этом удивительно поэтичным. Жизнь — это бой. Не в том смысле, что каждый день нужно рубить головы соседям, хотя многие к этому и стремились, а в том, что человек должен жить активно, деятельно, не отступая перед опасностями. Смерть же — это награда или наказание. Награда — умереть с мечом в руке, в битве, с именем бога на устах (или, если боги тебе не нравились, с проклятием — это тоже засчитывалось). Наказание — умереть от старости, болезни, несчастного случая, утонуть в собственной бочке с элем или, упаси боги, задохнуться куском мяса за обедом.

Почему так? Потому что, согласно верованиям скандинавов, мир мертвых был не однородным болотом, где все души томятся в одинаковой тоске, а строго сегментированным рынком недвижимости. Самый престижный район — это Вальхалла, чертоги Одина, куда попадают павшие в бою. Там каждый день рубятся насмерть, каждый вечер воскресают, а по ночам пьют медовуху из сосцов козы Хейдрун и едят мясо вепря Сëхримнира, который каждое утро оживает заново. Работа мечты, короче говоря.

Второй по престижности вариант — Фолькванг, владения богини Фрейи. Туда тоже берут павших в бою, но только половину из них (Один забирает себе половину и Фрейя — половину, и боги не жадничают, дележка честная). Фолькванг — это такое пасторальное место с лугами, цветами и умеренным количеством драк. Для тех, кто устал от Вальхаллы и хочет отдохнуть душой, но не слишком.

А что же те, кто умер в своей постели, с миром в сердце и ложкой каши во рту? Их ждал Хельхейм — царство Хель, дочери Локи. Это холодное, мрачное место, где нет ни сражений, ни пиров, ни даже приличного освещения. Там течет река Гьёлль, мост через нее охраняет великанша Модгуд, а по ту сторону — стена, за которой тоска, сырость и полное отсутствие перспектив. Хельхейм — это такая скандинавская версия чистилища, только без надежды на рай. Там едят пресную похлебку, спят на голых камнях и слушают, как капает вода с потолка. Вечность за то, что не нашел достойной смерти.

Поэтому, когда Аудульф услышал, что Грим Скугги, старый кормчий, всю жизнь гонявший драккары в вики по штормам и водоворотам, умер в постели, у него случился почти что приступ ярости, смешанной с искренним недоумением. Плюсом пошло еще и плохое настроение.

— Он что, не мог найти ни одного захудалого врага? — продолжал бушевать ульфхеднар. — Ни одного франка, ни одного сакса, ни даже дана или свея, чтобы наткнуться на копье? Вокруг же полный мир дышит злобой! Неужели так трудно было выйти в море, найти торговый корабль, устроить драку и погибнуть красиво⁈

— Ему было семьдесят три, — терпеливо повторил седой. — Его последняя битва была с болезнью, и болезнь победила.

— Болезнь! — Аудульф схватился за голову. — Ты слышишь, Торир? Старый волк побежден болезнью! Что скажут в Вальхалле? «О, это тот самый Грим Скугги, который провел сотню кораблей через Сальстрёумен, который не боялся ни Мальстрëма, ни самой великанши Ран, который… который умер, потому что болел»? Да его засмеют даже ниссе15!

Торир, до этого молчавший и с видом философа изучавший пиво в своей кружке, поднял голову.

— А ты, Аудульф, — спросил он спокойно. — Хочешь умереть в бою?

— Я хочу умереть так, чтобы скальды веками пели о моей смерти! — Аудульф выпрямился, выпятив грудь вперед. — Чтобы враги бледнели, услышав, что Аудульф Оттарссон из Альвхейма пал, убив семерых, с улыбкой на устах и с топором в черепе последнего врага!

— Или, — заметил Ратибор. — Ты просто утонешь, когда твой корабль перевернется на волне или налетит на скалы, потому что кормчий, которого ты так презираешь, умер от старости и некому провести тебя через пролив.

Аудульф подавился воздухом. Седой и рыжий засмеялись — негромко, но искренне. Даже спящий третий хихикнул во сне.

— Ладно, — сказал Сергей, чтобы разрядить обстановку. — Грима нет. Это плохо. Но нам нужен проводник. Кто-нибудь из вас знает норвежские воды? — обратился он к троице. — Может, у Грима был ученик? Помощник? Племянник, в конце концов?

Рыжий покачал головой.

— У Грима не было никого. Он был последним из своего рода. К слову сказать, из-за мерзкого характера жил он один, поэтому и умер в одиночестве, поэтому и не помог никто умереть ему достойно. А ученики… кто ж нынче хочет учиться на кормчего? Молодежь хочет грабить, насиловать и славу добывать. А карту изучать, течения запоминать, звезды считать — это долго. Это для стариков.

— Для стариков, — повторил Торир с неожиданной обидой. — Значит, я старик? А ну-ка, выйди со мной, рыжий, я тебе покажу, как старики держат меч.

— Торир, не надо, — устало сказал Ратибор. — Мы не для того пришли в Висбю, чтобы ты калечил местных ветеранов.

— Я его не покалечу, — пообещал Торир. — Только объясню, что такое уважение к старости и к ремеслу кормчего.

Рыжий благоразумно промолчал, примирительно приподняв руки и показав ладони. Он был здоровяк, но в глазах Торира горел тот самый огонь, который обычно предшествует либо великому подвигу, либо большому скандалу, а рыжему сейчас не хотелось ни того, ни другого.

— Ну что ж, — подвел черту Ратибор, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за весть. Ничего не поделаешь, раз боги распорядились иначе. Выпейте за наше и свое здоровье, да Грима Скугги помяните.

С этими словами Ратибор положил на стол несколько серебряных монет.

— А вы куда теперь? — спросил Зигфрид, сгребая серебро.

— В Данциг, — ответил Сергей. — А оттуда… ну, оттуда видно будет.

— Передавайте от нас привет Сигурду Бочке Мёда и Магни.

— Передадим, хольд Зигфрид, обещаю! — кивнул Сергей.

Они уже направились к выходу, когда Аудульф, который все это время стоял, скрестив руки на груди и сверкая глазами, вдруг выдал:

— Я поведу драккары.

Все остановились.

— Что значит «ты поведешь»? — не понял Ратибор.

— То и значит, — Аудульф повернулся к нему, и в его взгляде читалась уверенность, граничащая с наглостью, но такая, которая бывает только у людей, действительно знающих, о чем говорят. — Я родился в Альвхейме, я ходил по тем водам с отцом, когда этот Грим Скугги еще болезнь свою не нагулял. Я знаю там каждый камень на дне, знаю, куда ведет течение, когда дует западный ветер и когда восточный. Я знаю, где прятаться от шторма. Я проведу корабли.

— Да когда ты там был последний раз⁈ — с большим сомнением спросил Сергей. — Ты воин, ты умеешь рубить головы, но умеешь ли ты идти по звездам?

— А что там могло измениться и кто, по-твоему, рубит головы в шторм? — парировал Аудульф. — Тот, кто видит звезды сквозь тучи? Звезды — это для романтиков. Настоящий кормчий чувствует воду. А я чувствую ее, как… — он замялся, подбирая сравнение. — Как старый пьяница чувствует запах бочки с элем за три улицы. Вот!

При этом он многозначительно посмотрел на троицу за столом, но те уже были заняты своим пивом или сделали вид, что не обратили на это сравнение внимания.

— Красивое сравнение, — усмехнулся Торир. — Но я тоже кое-что помню. Не обижайся, Аудульф, но я плавал в тех краях, когда ты еще под стол пешком ходил. И если что, у меня есть план: дойдем до Данцига, а оттуда — либо ты ведешь, либо я, либо найдем кормчего в Роскилле.

— В Роскилле? — переспросил седой Зигфрид, услышав знакомое название. — Там есть один проводник, знающий воды. Воин из него так себе, но корабль проведет с закрытыми глазами. Зовут Бьёрн Болтун.

— Бьёрн Болтун? — хором переспросили Сергей и Ратибор.

— Да, Болтун, — подтвердил седой и пояснил. — Обычно он болтает без умолку, но, когда надо, может и заткнуться. Однако, дело свое знает крепко и за это берет немало серебра.

— Серебро — не проблема, — отмахнулся Ратибор. — Проблема — время. Нам нужно к Альвхейму как можно быстрее, чтобы до осени вернуться назад, пока шторма не начнутся.

— До осени вы успеете, — уверенно сказал Зигфрид. — Если, конечно, не умрете по дороге от глупости. А с этим Аудульфом… — он покосился на ульфхеднара. — Шансы у вас пятьдесят на пятьдесят.

— Пятьдесят на пятьдесят — это уже что-то, — засмеялся Сергей. — В нашем деле это почти гарантия успеха.

Они вышли из «Котла Атли» на площадь. Дождь кончился. Ветер над Висбю разгонял тучи, и солнце, пробиваясь сквозь них, освещало крыши и стены домов. Со стороны моря пахнуло солью и свободой.

— Ну что, — спросил Ратибор, когда они подошли к причалу, где покачивались на волнах четыре драккара, похожие на сытых хищников, отдыхающих после трапезы. — В Данциг?

— В Данциг, — кивнул Сергей. — Дело к Велимиру, которое князь Олег поручил, не терпит отлагательств. А оттуда — каждый по своим задачам.

Четыре драккара отчалили от причалов Висбю один за другим. Ветер надул паруса, а весла дружно взрыли воду. Висбю, город всех людей, остался за кормой, с его питейными домами и мертвым кормчим, который теперь, наверное, скитался в Хельхейме по мрачным берегам и проклинал свою болезнь, лишившую его места за столом Одина.

— А все-таки, — сказал Ратибор, когда берег Готланда превратился в тонкую полоску на горизонте. — Жаль Грима. Говорили, он был великим кормчим.

— Был, — отозвался Аудульф. — Но теперь его нет, а нам нужно думать о живых.

— О живых, — повторил Ратибор. — И о том, как не умереть в постели. А для этого достаточно не ложиться в постель.

— А спать где? — удивился ульфхеднар.

— На палубе. Или на веслах. Или на бочке с соленой треской. Главное — не в постели. Тогда и помрешь как настоящий викинг: в муках, неудобстве и с криками: «Зачем я только согласился на эту авантюру⁈»

Аудульф рассмеялся. Кажется, его настроение улучшилось.

Ветер крепчал. Драккары, подгоняемые попутным бризом, взяли курс на юг, к Данцигу, к князю Велимиру, к новым делам, которые поручил князь Олег, и к новым опасностям, которые не заставят себя ждать. И над ними, над их мачтами и парусами, над головами воинов, купцов, авантюристов и просто отчаянных людей, сияло солнце, которое одинаково щедро светило и победителям, и побежденным, и живым, и тем, кто не дожил до этого дня, умерев в своей постели — что, конечно, было позорно, но, если честно, иногда очень хотелось умереть именно так. Только вслух об этом никто не говорил, потому что викинги, как известно, не жалуются на неудобства. Они просто плывут дальше.