Пир шел в длинном доме, который местные называли не иначе как «Палата Коня» — по резному конскому черепу, укрепленному над главными дверями. Внутри было жарко от трех больших очагов и от дыхания полутора сотен человек. Скамьи были расставлены вдоль всех стен, а столы уставлены деревянными мисками, досками и жбанами с самыми разнообразными кушаньями и ломились от обилия сосудов с питьем. В дальнем конце, на возвышении, стояло кресло конунга — грубое, тяжелое, с подлокотниками в виде медвежьих лап.

Харальд Клак оказался не таким, как представлял себе Храфн. Он ожидал увидеть грузного воина с бычьей шеей. Вместо этого с кресла поднялся человек средних лет, сухощавый, с острыми плечами и нервным лицом. Его светлые волосы были заплетены в одну косу, перевитую кожаным ремешком. Глаза его внимательно следили за всем залом, взгляд казался то рассеянным, то пугающе пристальным.

— Ярл Храфн! — провозгласил глашатай, парень с громовым голосом и прыщавым лицом. — Гость из-за моря, хозяин двух драккаров, друг соболей и враг трусов!

— Звучно, — прокомментировал Бьёрн Корабел, потирая руки. — Особенно про соболей.

Храфн поклонился хозяину, не сгибая спины — так, как кланяются равному. Потом выпрямился и посмотрел прямо во внимательные, прищуренные глаза конунга.

— Благодарю за приглашение, Харальд, сын Хальфдана, — сказал он. — В твоем доме пахнет медом и честью. Редкое сочетание.

Конунг усмехнулся — одной стороной рта, словно проверял, не разучились ли еще его губы улыбаться.

— Садись, ярл. Твои люди — вон на ту скамью, к моим хирдманам. А ты сядь рядом со мной. Я хочу смотреть на тебя, пока пью, и слушать.

— Пьющий конунг — плохой наблюдатель, — заметил про себя Храфн, но все же занял указанное место — справа от конунгова помоста.

Пир покатился своей чередой. Подавали жареную свинину с яблоками, копченую рыбу, сыр из козьего молока, черный хлеб с тмином. Пиво и мед лились рекой — сначала легкие, молодые сорта, потом старые, выдержанные и хмельные, от которых у незнающих быстро мутнело в глазах. Скальды горланили саги о подвигах живых и мертвых. Женщины-рабыни разносили кубки, и одна из них, черноволосая, с раскосыми глазами, задержала взгляд на Храфне дольше, чем следовало.

Но Храфн не обратил внимания. Он почти не пил и сидел, притворяясь, что заливает в себя напиток кубками, а на самом деле выливал его под стол, на земляной, посыпанный соломой, пол, когда никто не видел. Голова должна была оставаться ясной.

К середине пира, когда самые буйные гости уже начали ссориться из-за женщин и добычи, а тихие — засыпать прямо за столами, конунг Харальд вдруг поманил рукой Храфна к себе и наклонился к его уху, когда тот приблизился.

— Ты не похож на ярла, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали другие. — Я видел ярлов из разных мест — от норегов до вестманнов32. У них глаза либо бешеные, либо пустые. А у тебя — как у священника. Как у христианского попа из-за Рейна. Кто ты и что привело тебя в мои земли?

Храфн медленно повернул голову.

— Может, я и был священником, конунг. В другой жизни.

— Шутишь?

— Моя жизнь — не шутка. Она — книга, которую я уже прочел, а теперь вынужден переписывать от руки. А пришел я сюда, потому что договорился с товарищами встретиться в Орхусе. Ярл Варди Хвидфальк — слыхал о таком, конунг?

— Слыхал, — медленно ответил Харальд. — И даже встречался с ним.

— Он был здесь? — быстро спросил Сергей.

— Здесь — нет, — процедил конунг. — Я виделся с ним в Роскилле, не так давно.

— Что с ним? Куда он поплыл? — снова нетерпеливо задал вопросы Сергей.

— Что мне с этого будет? — весело полюбопытствовал конунг в ответ.

— Что ты хочешь взамен сведений? — Сергей был удивлен, что конунг чего-то хочет за такую, казалось бы, незначительную информацию.

Харальд откинулся на спинку кресла, взял рог с медом, поднес к губам, подумал и не отпил. Поставил обратно.

— Есть у меня один недуг, а может это причуда, — сказал он медленно. — Я верю предсказаниям. С детства. Как услышу что-то про судьбу — так сердце и екает. Бабка моя была финкой, колдуньей. Может, от нее это у меня?

— Бабка тут ни при чем, — спокойно ответил Храфн. — Судьба — это не дар крови. Это просто умение смотреть вперед, пока другие смотрят по сторонам.

— Так посмотри для меня, — конунг вдруг подался к Сергею, и его прищуренные глаза превратились совсем в щелочки. — Мне рассказывали про тебя, но я этим россказням не верю. Кто ты настоящий? Не ярл, не купец. Кто ты на самом деле?

Храфн помолчал. В голове его неожиданно промелькнуло все: лекции по истории Средневековья, диссертация о христианизации Скандинавии, та ночь в архиве, когда он наткнулся на письма Ансгара33, а потом вспомнил взрыв на реконструкторском фестивале, и вот он уже лежит на мокром песке, а над ним серое английское небо.

— Я — годи, — произнес Сергей наконец. — Жрец. Тот, кто читает руны и видит нити, которые прядут норны Урд, Верданди и Скульд34.

— Докажи, — потребовал Харальд. — И тогда я расскажу тебе все, что знаю о твоих друзьях.

И тогда Храфн сделал то, чего не планировал. Он встал, отодвинул скамью и вышел в середину зала, под задымленные балки, где висели факелы. Тишина опустилась на пирующих — сначала не сразу, а волнами: ближние замолчали, глядя на конунга и чужака; за ними притихли дальние; даже женщины перестали смеяться.

— Я скажу тебе, конунг Харальд, — начал Сергей громко, так, чтобы слышали все. — Я скажу то, что увидят мои руны, когда я брошу их на стол. Но заплатишь ты за это не серебром и не золотом. Да, ты расскажешь мне о моих друзьях, но это не плата. Ты заплатишь своей верой. И не мне, а самому себе.

— Верой во что? — усмехнулся конунг. — В твои предсказания?

— Верой в то, что будущее неумолимо, — ответил Сергей, не глядя на Харальда.

Он вытащил из-за пояса кожаный мешочек, высыпал на ладонь костяные пластинки с вырезанными знаками — руны, которые он сделал сам еще зимой, в Полоцке.

— Смотрите.

Он бросил несколько костяшек на стол. Те упали, подпрыгнули, замерли. Храфн наклонился, провел над ними рукой, изображая ворожбу — на самом деле ему не нужны были руны, он и так знал ответ, но зрелище требовалось для толпы.

— Вот что я вижу, — сказал Сергей, выпрямляясь. — Ты, Харальд, потеряешь эти земли. Не сейчас, не через год, но скоро. Твои враги соберутся с силами, и ты уйдешь на запад — к франкам, к императору Людовику, которого называют Благочестивым.

По рядам пробежал шепот. Имя Людовика здесь знали — за Рейном жил грозный правитель, тот самый, что сокрушил саксов и заставил их креститься кровью и железом.

— Франки тебя примут, — продолжал Сергей, повышая голос. — Но примут не за твою силу — твоей силы к тому времени уже не будет. Они примут тебя за твою душу, потому что ты согласишься на их крещение. Ты примешь Христа, конунг.

В палате стало тихо, как в могиле. Кто-то из воинов покосился на идолов к торце зала, кто-то из викингов сделал защитный жест, подняв руки к небу и изобразив руну «альгиз». Женщина с раскосыми глазами прижала кулак к губам. Сам Харальд побледнел так, что веснушки на его лице стали видны, как пятна крови на снегу.

— Лжешь, — прошептал он.

— Не оскорбляй меня, конунг, и не перебивай, — сказал Сергей. — Я еще не закончил. Я назову тебе год. Это будет не этот год и не следующий. Пройдет три зимы. Три долгих зимы, конунг. И когда ты вернешься в Ютландию — не как завоеватель, а как христианский король, помазанный франкским епископом, — ты привезешь с собой двоих.

— Кого? — выдохнул Харальд.

— Двух монахов. Их имена начертаны на той кости, что упала к дальнему краю стола, — Сергей указал пальцем на дощечку с руной «ансуз». — Одного зовут Ансгар, другого — Антберт. Это они омоют тебя водой, это они начнут крестить твоих людей — тех, кто останется с тобой, и тех, кто придет потом. И даже когда ты умрешь, имя их останется в землях данов. Ансгара назовут апостолом Севера. Запомни это слово, конунг: апостол.

Харальд сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла. Костяшки его пальцев побелели. Потом он медленно перевел взгляд на своих хирдманов, на ярлов, на купцов, на гостей — все они смотрели на него и ждали, что конунг сделает: прикажет убить дерзкого чужеземца или придумает что-то поинтереснее.

Но Харальд удивил всех.

— Ты знаешь имена, — глухо проговорил конунг. — Имена людей, которых я никогда не видел. Как?

— Я же сказал — я годи, — пожал плечами Сергей. — А годи видят не только то, что есть, но и то, что будет. Вопрос в том, конунг, готов ли ты это услышать.

Харальд не приказал убить Храфна. Он не приказал вообще ничего. Вместо этого он поднялся с кресла, шатаясь, как пьяный, хотя выпил не больше двух рогов меда за весь вечер, и молча вышел из зала через заднюю дверь, туда, где темнели полки с припасами.

Хирдманы зашептались. Кто-то бросил в сторону странного годи недобрый взгляд, кто-то, наоборот, подвинул ему кувшин с пивом — знак уважения или задабривания. Но никто не посмел сказать годи ни слова, тем более, что сам Харальд ничего ему не сделал и не сказал. Все здраво рассудили, что с годи не стоит ссориться, ведь он может наслать на любого порчу или, того хуже, — смерть. Просто скажет хулительный нид — и все.

Маклауд, вставший рядом со своим ярлом, коснулся его локтя и прошептал тихо-тихо, одними губами:

— Бежим сразу или подождем, когда нас начнут убивать?

— Сейчас убивать нас никто не будет, — ответил Сергей, садясь на место. — Они напуганы не меньше своего конунга. Мы теперь будем ждать, не решит ли конунг, что проще отрубить мне голову, чем поверить в мои слова. Но к утру надо быть готовыми к отплытию.

Однако Харальд не вернулся в палату. Пир затих сам собой — гости стали расходиться по домам или разбредаться здесь же по лавкам и шкурам, догорали очаги, и только дым все так же вился под крышей, уходя в вытяжные отверстия.

* * *

Утром Сергей поднял своих людей затемно. Пока на востоке только занималась бледная заря, они уже стаскивали к причалу последние мешки с припасами, проверяли снасти и укладывали весла. Два драккара и снекка стояли у кнехтов, чуть покачиваясь на утренней волне. Никто из местных еще не выходил из домов — только чайки кричали, да где-то за частоколом лаяла собака.

Сергей уже собирался отдавать команду отчаливать, когда на берег вышел конунг Харальд Клак. Один. Без телохранителей, без оружия — только в льняной рубахе, подпоясанной кушаком с одним ножом, и с непокрытой головой. Волосы его, не заплетенные в косу, падали на плечи. Под глазами залегли тени — он явно не сомкнул глаз всю ночь.

Сергей замер на причале у борта драккара. Люди его тоже застыли, положив руки на рукояти мечей и топоров.

— Не бойтесь, — сказал Харальд негромко. — Я, как видите, один и не сделаю вам дурного.

Он подошел к самому краю причала, остановился в двух шагах от Сергея и долго смотрел на него — тем своим странным, внимательным взглядом, который трудно было выдержать.

— Я думал всю ночь, — произнес конунг. — О твоих словах. Об этих Ансгаре и Антберте. О том, что через три зимы я приму чужую веру, — он помолчал, потирая переносицу. — Знаешь, что меня больше всего пугает?

— Что ты сам не знаешь, правда это или ложь? — спросил Сергей.

— Нет, — Харальд покачал головой. — Меня пугает, что я хочу, чтобы это оказалось правдой. Потому что если это правда — значит, моя судьба уже написана и мне не нужно ничего решать. Никто не назовет меня трусом за то, что я побежал к франкам, никто не скажет, что я предал Тора, — ведь это боги сами указали мне дорогу через твои уста.

Он усмехнулся — невесело, но без злобы.

— Ты снял с меня тяжесть выбора, годи Храфн. И за это я должен был бы тебя убить. Или наградить. Но я не сделаю ни того, ни другого. Просто запомню твое лицо. И если через три года Ансгар и Антберт действительно ступят на мою землю, я велю вырезать твое имя на камне, чтобы все знали — был такой чужеземец, который видел дальше, чем другие.

— А если не ступят? — спросил Сергей, хотя знал, что все произойдет именно так, как он говорил.

— Если не ступят — значит, ты был просто ловкий лжец. И я забуду о тебе, как забывают о плохом сне. Я обещал сказать про твоего друга, так вот: он был в Роскилле, сильно помог мне кое с чем, за что я ему благодарен, а потом он уплыл на север, к норегам. Больше его корабли в моих водах не видели. Если ярл Варди Хвидфальк вернется, я скажу ему, что ты искал его, — Харальд вдруг протянул руку — не для удара, не для дара, а для рукопожатия, как это делали купцы на торгах, скрепляя устный договор. — Плыви с миром, ярл Храфн. Или как тебя там. Годи. Ты не должен мне ничего. И я теперь не должен тебе.

Сергей пожал его руку. Ладонь у конунга была сухой и горячей, как у человека, который только что проснулся от кошмара.

— Береги себя, Харальд, сын Хальфдана, — сказал Сергей. — Твоя сага только начинается.

Он развернулся, шагнул на весло, и через минуту уже стоял на корме переднего драккара.

— Отдать концы! — крикнул он.

Весла ударили по воде. Паруса, поймав утренний бриз, наполнились ветром. Три корабля медленно, один за другим, отошли от причала, развернулись и взяли курс на восток.

Харальд стоял на берегу, пока драккары не превратились в темные точки на горизонте. Потом он повернулся и пошел обратно в свой длинный дом — к ярлам, которые ждали его с хмурыми лицами, и к богам, которых он, возможно, уже начал предавать в мыслях.

А Сергей, стоя на корме, глядел на убегающую воду и думал о том, что только что сделал. Он не купил союзника, не нажил врага. Он просто посеял семя в чужую душу — и теперь оставалось только ждать, прорастет ли оно через три года, когда история подтвердит его правоту.

— Курс на восток, в Данциг, — сказал он кормчему. — К землям поморян. Теперь мы будем ждать Ратибора там.

И два драккара со снеккой ушли в море, оставив за кормой и город Харальда, и его сомнения, и этот негромкий разговор на рассвете, который ничем не кончился, но мог бы стать началом многого. И, возможно, когда-нибудь еще станет, потому что Сергей планировал обязательно сюда вернуться.