Трижды свистнула ночная птица. Это был условный сигнал.

Беляй скользнул вниз, бесшумный, как призрак. Его ноги в мягких ботинках ступали по мокрой траве без единого звука. Дозорный на крыше большого дома сидел, свесив ноги, и клевал носом. Беляй подобрался почти вплотную, прежде чем тот поднял голову.

— Ты кто? — глупо спросил дозорный, широко зевнув.

Беляй не ответил. Его клинок коротко, по-деловому, вошел под ребра, и дозорный рухнул вниз, даже не вскрикнув. Беляй подхватил его тело, чтобы не громыхнуло, и осторожно опустил на землю.

Через секунду дозорный на соседнем доме получил метательный нож в горло. Это Аудульф постарался.

Бьёрн тем временем крался к воде. Двое дозорных сидели у причала, грели руки над маленьким костерком и о чём-то переговаривались. Бьёрн подполз на брюхе, замер, прислушался.

— … а я говорю, что ярл Рауд не прав, — сказал один. — Зачем он убил Ормарра? Тот же был не враг, а сосед.

— Молчи, — ответил второй. — Ярл после шторма сам не свой, не в себе совсем. Услышит — головы лишимся.

— Не услышит. Он сейчас с той тир31, которую из Роскилле недавно привезли. Ему не до нас.

Бьёрн не стал ждать. Он выскочил из темноты, одновременно ударив двоих — одного ножом в спину, под лопатку, прямо в сердце, второго острием меча в шею. Удар был такой силы, что голова этого дозорного повисла на бок — меч перерубил позвоночник. Враги рухнули на землю замертво.

— Теперь тихо, — прошептал Бьёрн, прижимая палец к губам. — Всем спать, спать.

Краем глаза он увидел, как воины Ратибора и Болли уже врываются в длинный дом, и тут же услышал звон стали.

Кто-то все-таки успел крикнуть.

— Тревога! Враги!

И тишина разлетелась вдребезги.

То, что началось дальше, было похоже не на сражение, а на извержение вулкана. Из домов выскакивали полуодетые люди — кто с мечом, кто с топором, кто просто с ножом. Они спросонья не понимали, что происходит, но оборонялись отчаянно, потому что за спиной у них была вода, а впереди — смерть.

Болли Костолом ворвался в большой дом сзади, снес дверь с кожаных петель одним ударом ноги, и его секира запела свою страшную песню. Первый, кто попался ему на пути — здоровенный детина с рыжей бородой, который попытался было ударить копьем, но берсерк отбил его в сторону, рубанул секирой по руке, и рука с глухим стуком упала на пол.

— Не надо было просыпаться, — прорычал Болли.

Детина заорал, схватился за культю, но Болли уже был далеко, прорубая себе дорогу к главному входу, туда, где сражался Ратибор со своими.

Да, у главной двери Ратибор бился с тремя сразу. Его меч, узкий и быстрый, пел в воздухе, отражая удары, нанося ответные. Один враг упал, второй отступил, третий попытался зайти со спины, но напоролся на меч подоспевшего Аудульфа.

— Мы здесь! — крикнул ульфхеднар своему ярлу.

— Вижу, — ответил Ратибор, разворачиваясь и рубя следующего нападающего от плеча до груди.

* * *

Аудульф, которого Ратибор взял с собой, оставив за старшего вместо себя в лагере Торира, бился теперь рядом. Его клинки крушили все — щиты, мечи, человеческие тела. Он двигался медленно, но неумолимо, как прилив, который сметает все на своем пути.

— Давай, ребята! — орал он, размахивая окровавленным оружием. — Бей их! Вперед!

Воины Рауда, хоть и были застигнуты врасплох, дрались как звери. Многие из них прошли не один поход, видели смерть и не боялись ее. Им удалось вырваться из длинного дома, выдавив через вход Ратибора с Аудульфом и их хирдманами. Враги сбивались в кучки, прикрывая друг друга щитами, и медленно отступали к причалу, к кораблю.

— Не дайте им уйти! — крикнул Ратибор.

Но самый страшный бой разгорелся все же у длинного дома, где из дальней клети выскочил сам Рауд.

— Ярл! Ярл с нами! — заорали его люди, и их боевой дух взлетел.

Схватка завертелась с новой силой.

Вслед за ярлом, словно тень, отделившаяся от стены, шагнул тот, кого воины Ратибора не заметили сразу. А когда заметили — у многих похолодело внутри.

Это был человек огромного роста — не ниже Аудульфа, но куда страшнее. Голова его была гладко выбрита, и на бледной коже черепа чернели татуировки — руны, сплетенные в замысловатые узлы, такие древние, что, казалось, их выжег сам Один. Тело воина, обнаженное по пояс, все было покрыто теми же знаками: на груди — ворон, расправляющий крылья; на руках — оскаленные медвежьи морды; на животе — Иггдрасиль, Мировое Древо, чьи корни уходили в пах, а ветви поднимались к горлу.

В каждой руке страшный воин держал по топору. Не как Болли — один огромный, а два одинаковых, средней тяжести, с широкими, почти ровно полукруглыми лезвиями и довольно короткими рукоятями. Топоры эти вращались в его руках с легкостью, будто были не из железа, а из тростника. Воин вращал их одновременно — один по часовой стрелке, другой против, и это создавало вокруг него мерцающий круг смерти, в который никто не рисковал сунуться.

— Ульф, — завороженно прошептал Бьёрн Болтун. — Берсерк Ульф. Он служит Рауду уже три года. Говорят, он пьет кровь убитых врагов и ест сырое мясо. И не человек он вовсе, а оборотень.

— Враки, — буркнул Аудульф, но невольно отступил на шаг и приподнял мечи. — Я и сам — оборотень.

Ульф оглядел поле боя. Его глаза, желтые, как у зверя, с вертикальными зрачками, не мигая, скользнули по варягам. Он выбрал Ратибора. Сделал шаг в его сторону, и топоры зажужжали громче.

— Стоять! — крикнул Болли Костолом, выступая вперед. Глаза его уже наливались той мутью, которая предвещала берсеркский транс. — Этот — мой.

— Болли, он опасен, — предупредил Ратибор.

— А я, по-твоему, не опасен? — берсерк усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты, ярл, хороший воин, но с этим зверем тебе не совладать. Ты бьешься разумом. А он — нет. Он бьется тьмой. Тут нужна тьма похлеще.

Болли шагнул к Ульфу. Тот остановился, слегка наклонил голову набок, рассматривая противника. Вращение топоров замедлилось, но не прекратилось.

— Ты тоже берсерк, — произнес Ульф даже не спрашивая, а утверждая.

Голос у него оказался низким, скрежещущим, будто два валуна терлись друг о друга.

— Костолом, — коротко ответил Болли. — Меня так прозвали за то, что я ломаю кости врагам. Сегодня я сломаю твои.

— Рискни.

Ульф взревел, но не по-человечески, а по-медвежьи, и бросился в атаку.

Болли встретил его своим огромным топором, но Ульф не стал бить в лоб. Он ушел в сторону, топоры его мелькнули, как крылья, и один из них чиркнул по плечу Болли, рассекая кожу и мышцу. Кровь брызнула, но берсерк даже не вздрогнул. Он развернулся, рубанул с плеча и… промахнулся. Ульф присел, пропустил лезвие над головой, и тут же вскочил, атакуя снизу. Второй топор вонзился в бедро Болли.

— Ах ты, гад! — рявкнул Костолом, отбиваясь рукоятью. Он ударил Ульфа в лицо, тот отшатнулся, оставляя топор торчать в ноге Болли.

Болли вырвал чужое оружие из раны — лезвие было все в крови, — швырнул его в сторону и снова бросился на врага. Теперь он бил уже не топором, а кулаком. Огромный, как кузнечный молот, кулак Берсерка обрушился на Ульфа. Первый удар — в грудь, второй — в плечо, третий — в голову.

Ульф устоял. Он отбивался своим оставшимся топором, но Болли, казалось, не чувствовал боли. Кровь заливала ему лицо, штанина пропиталась до колена, но он шел вперед и шел, как будто в нем жила какая-то неистребимая, демоническая сила.

— Ты силен, — признал Ульф, отступая. — Но я сильнее.

Он вдруг замер, закрыл глаза и начал раскачиваться. Тело его сотрясала дрожь, губы шевелились, выдыхая неслышные заклинания. Татуировки на его теле замерцали — или это только показалось? — и он взвыл снова. Длинно, протяжно, как волк, почуявший луну.

— Один! — закричал он. — Один, дай мне силы!

Болли, глядя на это, вдруг успокоился. Его глаза, до того бешеные, стали спокойными, даже отрешенными. Он тоже начал раскачиваться, но не как Ульф — с надрывом, а как ствол дерева на ветру. Губы Болли шевелились, произнося другие слова — те, что знали только воины из его рода.

— Ульф, — сказал он тихо, так тихо, что только противник мог его слышать. — Ты призываешь Одина. А я, хоть тоже берсерк, призываю предков. Мои предки были сильнее самого Одина, потому что они не боги — они люди, которые победили богов.

Ульф раскрыл глаза. Желтые зрачки расширились, и в них мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Врешь, — прохрипел он.

— Проверь, — ответил Болли.

Они бросились друг на друга одновременно. Ульф — с диким ревом, вращая единственным топором. Болли — молча, выставив вперед свое огромное оружие.

Встретились они в центре площадки. Топор Ульфа описал смертельную дугу, целя в голову. Болли не уклонился. Он подставил под удар свой локоть — кость хрустнула, рука повисла плетью, но топор застрял в ней, и Ульф на секунду потерял равновесие. Этого мгновения Болли хватило, чтобы размахнуться и обрушить свою секиру на незащищенную голову врага.

Лезвие вошло в череп Ульфа по самую рукоять. Берсерк замер, постоял секунду, потом рухнул на колени. Из разрубленной головы хлынула кровь, смешиваясь с серым веществом, и тело, дернувшись пару раз, затихло.

Болли стоял над ним, тяжело дыша. Левой рукой он вытащил чужой топор из своего локтя — кость хрустнула снова, но он даже не поморщился. Поднял свое оружие, обтер лезвие о рваную штанину.

— Вот так, — сказал он, обращаясь к мертвому Ульфу. — Ты воин Одина, и я — тоже. Но мои боги сильнее, потому что они живут в крови, а не на небе.

Он повернулся к своим. Лицо его было белым, как мел, левая рука безжизненно болталась вдоль туловища, из бедра все еще сочилась кровь. Но он улыбался. Страшной, кровавой улыбкой победителя.

— Ну как я тебе, ярл? — спросил Болли.

— Хорош, — ответил Ратибор. — Очень хорош. Что с рукой?

— Заживет, — берсерк кивнул на изуродованную руку. — Я не в первый раз.

Аудульф, стоявший неподалеку, покачал головой.

— Ты, Костолом, сумасшедший, — сказал он.

— А кто не сумасшедший в нашем деле? — парировал берсерк. — Ты что, ульфхеднар, трезвым в бой идешь? Тоже мне, святоша.

Аудульф хотел что-то ответить, но в этот момент с дальнего конца бухты раздался новый крик, и все обернулись.

Увлеченные схваткой берсерков хирдманы даже не заметили, что ярл с горсткой воинов отступил к берегу. Но их было, кому там встретить.

Рауд стоял у причала с мечом в руке, а напротив него — Беляй, светловолосый и страшный в своей ледяной ярости.

— Теперь — Рауд, — устало прошептал Болли, кивнув в сторону ярла. — Иди, Исбьёрн. Твоя очередь.

Беляй не слышал. Он уже шагал к ярлу, убийце и пирату, и никто не смел встать на его пути.

А Болли Костолом тем временем отошел в сторону и сел на опрокинутую бочку.

— Хороший бой был, — тихо произнес он, ни к кому не обращаясь. — Ульф был сильным зверем, но я сильнее. Потому что я — Костолом.

Никто не спорил.

Кто-то из хирдманов подал ему флягу с водой, а лекарь Герасим занялся его раной. Берсерк пил, перевязывался и готовился смотреть на поединок мести, чтобы не пропустить ни одного движения, ни одного удара.

* * *

Рауд был высок, могуч, с длинными пепельными волосами, заплетенными в тугую косу. Кольчуга его сияла серебром, меч, прекрасной работы франкский клинок с рукоятью, украшенной серебряными змеями, сверкал в свете костров.

— Это ты здесь главный? — рявкнул он, разглядывая своего противника.

— Сейчас — я, — сказал Беляй, выходя из темноты. Его светлые волосы, лицо, руки — все было в чужой крови, но сам он казался вырезанным изо льда. — Я Исбьёрн, сын Бьёрна Синеглазого. И я пришел за тобой, Рауд.

— А, мальчишка, — неожиданно даже для себя что-то вспомнил ярл и усмехнулся, но в глазах его мелькнула тревога. — Сын того самого Бьёрна? И племянник Ормарра?

— И племянник Ормарра, — подтвердил Беляй. — Ты убил моего дядю. Ты убил его жену. Ты убил его дочерей. И ты сжег дом моего отца, который я никогда не видел.

— Дом твоего отца? — Рауд расхохотался. — Ты о чем, парень? Твой отец сгинул во франкских землях, а его одаль достался Ормарру по праву крови. Я всего лишь… убрал конкурента.

— Ты убил не конкурента. Ты убил мою кровь. И теперь я убью тебя.

— Посмотрим, — оскалился Рауд, поднимая меч.

Они сошлись на узкой полосе песка между двумя кострами.

Беляй не пользовался щитом — только мечи, с выбитыми на клинках рунами. Он держал их, чуть опустив вниз, остриями к земле. Рауд, напротив, взял щит — круглый, окованный железом, — и великолепный меч, которым было удобно и колоть, и рубить.

— Ты не похож на викинга, — сказал Рауд, кружа вокруг Беляя. — Ты молчишь. Ты не орешь. Ты смотришь как-то… пусто. Что с тобой не так?

— Все так, — ответил Беляй. — Просто я не трачу слова на мертвых.

И ударил.

Удар был быстрым, как змеиный укус. Беляй целил в голову, но Рауд успел поднять щит, и меч скользнул по железу, высекая искры. Ярл ответил — коротким тычком, стараясь попасть в незащищенное горло. Беляй отклонился, и клинок прошел в одном пальце от шеи.

— А ты хорош, — признал Рауд. — Где так научился?

— В Гардарике. Там учат не махать мечом, а вкладывать в него всего себя.

— Всего себя? — Рауд рассмеялся. — Это все — сказки для скальдов. В бою нужны мышцы и хитрость.

Он пошел в атаку — рубящий справа, колющий слева, снова рубящий. Беляй отбивал, уклонялся, отступал, но не падал. Он терпел, ждал, копил силы.

— Что же ты не нападаешь? — крикнул Рауд, разгоряченный боем. — Трусишь?

— Нет, — спокойно ответил Беляй. — Изучаю.

Он действительно изучал. Каждое движение Рауда, каждый его шаг, каждый вздох. Он заметил, что ярл чуть припадает на левую ногу — старая рана? — и что после рубящего удара он на мгновение открывает правый бок.

— И теперь моя очередь, — сказал Беляй и ринулся вперед.

Он атаковал не мечами, а корпусом — навалился на Рауда, сбивая с ног. Ярл не ожидал такой наглости, пошатнулся, но устоял. Беляй ударил его головой в лицо — раз, другой. Хрустнул нос, брызнула кровь.

— Ах ты щенок! — взревел Рауд, отшвыривая щит. Он схватил Беляя за ворот, рванул на себя, и они покатились по песку, обмениваясь ударами — кулаками, локтями, коленями.

Это была уже не фехтовальная игра — это была драка насмерть, где не было правил, не было чести, была только ненависть.

— Зачем тебе это? — хрипел Рауд, пытаясь зажать Беляю горло. — Земля? Месть? Отец, которого ты не знал?

— За честь, — выдавил Беляй, сбрасывая ярла ударом ноги в живот. — За память. За то, что ты — мразь, и должен умереть.

Он вскочил, схватил один из мечей, выпавших из рук, и бросился на Рауда снова. Теперь он не церемонился — рубил с плеча, колол, бил плашмя. Каждый удар был смертельным, каждый — быстрее предыдущего.

Рауд защищался, но уже не так уверенно. Кровь из разбитого носа заливала рот, мешала дышать. Кольчуга, такая красивая и дорогая, натирала шею, сбивала дыхание. Он начал уставать.

— Сдавайся, — издевательски предложил Беляй. — Сдавайся, и я, возможно, оставлю тебе жизнь — сделаю своим трэлем.

— Никогда, — прохрипел Рауд. — Ярлы не сдаются и трэлями не становятся.

— Тогда умри.

Беляй сделал обманное движение — замахнулся мечом, но вместо этого бросил его в лицо Рауду. Ярл отшатнулся, поднял руку, чтобы отбить, и в этот миг Беляй выхватил скрамасакс и вонзил его под мышку.

Лезвие, пробив кольчугу, вошло по самую рукоять. Рауд замер, посмотрел вниз, на торчащий длинный нож, потом на Беляя.

— Ловко, — сказал он. — Ловко, мальчишка.

И рухнул на колени, а потом — лицом в песок.

Беляй стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как кровь врага пропитывает песок, как тело ярла дергается в последних судорогах.

— За Ормарра, — сказал он тихо. — За его жену. За дочерей. За всех родичей.

И отвернулся.

* * *

Бой утихал. Люди Рауда, увидев смерть своего ярла, бросали оружие и сдавались. Кто-то пытался бежать к кораблям или в горы, но им перекрыли все пути, и беглецы, потоптавшись, подняли руки.

— Сдающихся не трогать! — крикнул Ратибор. — Связать и в кучу.

Пленных набралось больше полутора десятков — те, кто не успел умереть или сбежать. Были еще и трэли — шестеро мужчин и пять женщин, которых Рауд держал для черной работы и развлечений. Захватили и несколько престарелых викингов, использовавшихся Раудом в качестве управляющих и надсмотрщиков.

— Где сокровища? — рыкнул Аудульф, приставив нож к горлу одного из пленных.

— Не знаю, — пролепетал тот, трясясь как осиновый лист от одного вида ульфхеднара.

— А кто знает?

Пленный указал на связанного старика, лежавшего у костра и злобно, но в то же время и испуганно, зыркавшего на победителей.

— Он. Он тут за старшего, когда ярла нет.

Старик, которого звали Одд, заставил себя усмехнуться, обнажая беззубый рот.

— И что мне за это будет?

— Жизнь, — сказал Ратибор. — И, может быть, доля.

Старик задумался, прикрыв глаза.

— Доля — это хорошо. И жизнь тоже, — Одд наконец кивнул. — Люблю жизнь с хорошей долей. Я покажу. Только вы меня не убейте после. Поклянитесь богами, что не убьете. Я человек мирный, в походы давно не хожу, сижу тут, рыбку ловлю, трэлей воспитываю — хотелось бы еще пожить спокойно.

Ратибор согласился на условия старика. Можно было, конечно, выпытать сведения огнем и железом, но зачем трудности, если можно получить необходимое просто за долю.

Одд привел их к скале за большим сараем, показал, как отодвинуть камень, за которым был вход в пещеру.

— Здесь два схрона, — прокаркал старик. — В первом — оружие и доспехи. Во втором — драгоценная утварь, золото и серебро. Рауд три года грабил купцов и хранил все здесь. Думал, накопит на свой собственный одаль в землях франков и уйдет в отсюда насовсем. Не успел.

В первой пещере и правда лежало оружие — десятки мечей, топоров, копий, несколько отличных кольчуг, шлемы с серебряной инкрустацией, даже два византийских меча, сделанных из дамасской стали.

— Это все стоит целое состояние, — сказал Аудульф, беря в руки один из мечей и пробуя его на баланс. — Идеальная работа. Такие только императорским телохранителям делают.

Во второй пещере — настоящий клад. Золотые и серебряные монеты: арабские дирхемы, византийские солиды, франкские денарии, даже англосаксонские пенни, или скеаты. Сверкали драгоценными камнями кольца, броши, браслеты, ожерелья. Отдельно — меха, дорогие ткани, кувшины с вином и маслом.

— Мы богаты, — выдохнул Аудульф, даже не пытаясь скрыть восхищения.

— Богаты, — согласился Ратибор. — Но помните — часть пойдет конунгу Харальду, как плата за землю, часть — нашим людям, а остальное — в общую казну. Нужно будет нанять много хирдманов — нашим новым драккарам понадобятся гребцы.

— А мне? — спросил Бьёрн.

— А тебе, Болтун, тоже, — Ратибор похлопал его по плечу. — Обещанная плата и сверху отдельная доля за отличную работу проводника, за горы и за то, что ты спас мне жизнь. Найдешь нам новых хирдманов?

— Конечно найду! Я же говорю, я — лучший, — Бьёрн просиял. — Меня все хвалят. И дядя мой, пусть ему славно пируется в Вальхалле, тоже всегда говорил: «Бьёрн, если бы ты был таким же хорошим рыбаком, как трепачом, ты бы уже все Северное море выловил». А я ему: «Дядя, зачем мне вылавливать море, когда есть такие варяги?»

— Заткнись, Бьёрн, — сказали все хором, но беззлобно и со смехом.

* * *

Все трофеи погрузили на драккар Рауда — хороший, крепкий корабль, который Бьёрн осмотрел, пощупал все доски, проверил паруса и одобрил:

— Корабль добрый. Не хуже моего, который в Роскилле остался. Я бы даже сказал — немногим хуже. Хотя мой — все же лучше. Но этот быстрее.

— У тебя есть свой драккар? — спросил Беляй.

— А то! — Бьёрн гордо выпрямился. — Но сейчас я здесь за кормчего, да. И проведу корабль так, что ни один камень нас не тронет. А вы пока отдыхайте. Тяжелый был день.

К вечеру все было готово. Всех пленных и трэлей забрали с собой, уже под присмотром старика Одда, получившего свободу и долю.

Разбойников решили передать конунгу Харальду для суда, а трэлей отдадут вдове Ормарра, чтобы было с кем восстанавливать хозяйство.

Корабль вышел из фьорда под утро. Бьёрн стоял у руля, и даже ветер, казалось, слушался его.

— Левее, правее, прямо, — бормотал он, но теперь его никто не просил заткнуться. Воины привыкли и даже находили в этом что-то успокоительное.

— Болтун, а спой что-нибудь, — попросил Болли.

— Спеть? — Бьёрн удивился. — Я петь не умею. Я только рассказывать могу.

— Расскажи, как ты утопил первый свой корабль.

— Не утопил, а посадил на мель, — поправил Бьёрн. — И не я, а мой дядя. А я был молодым и глупым. Слушайте…

И он начал рассказывать. Длинно, путано, с отступлениями про погоду и про вкус трески, но все слушали, потому что это был голос жизни, голос человека, который прошел горы и море, который видел смерть и не сломался, который болтал, чтобы не сойти с ума от тишины, которая часто бывает страшнее любого сражения.

А впереди, за полосой рассвета, их ждали друзья, ждал Роскилле. Ждал конунг Харальд Клак, ждала Сигрид с маленьким Олафом, ждала земля отца Беляя — одаль, за который пролилась кровь.

И ждала новая, еще не написанная сага.