Ночь над бухтой растворялась стремительно, как вода, уходящая в песок. Луна сбежала с небосвода, и вместо нее из-за горизонта уже показался краешек солнца, постепенно заливая светом все вокруг, будто собираясь рассмотреть то, что затеяли люди у костра, во всех подробностях.

Ратибор сидел на перевернутой бочке и молча правил клинок. Не потому, что тот нуждался в правке, — просто это нехитрое действие лучше всего успокаивало перед серьезным делом, упорядочивая мысли в голове. Рядом, положив голову на свернутый плащ, дремал Аудульф. Но он не спал, а копил силы, как медведь нагуливает жир перед спячкой.

— Три десятка готовы, — доложил Торир, подводя итог перекличке. — Лучшие из лучших.

— Болли, ты как? — поинтересовался Ратибор у берсерка. — Идешь с нами?

— Я всегда готов, да и какой дурак такое веселье пропустит, — отозвался берсерк, сидевший на корточках и ловко жонглировавший тремя ножами. Его глаза в отблесках огня казались двумя угольками, готовыми разгореться в пожар, а лезвия ножей — мелькающими молниями. — Но дело не во мне. Ты посмотри — у некоторых ноги дрожат после вчерашнего пива, но к выходу пройдет, а если не пройдет — я им помогу. Ножом, например.

— Без членовредительства, Костолом, — строго сказал Ратибор. — И кулаком не вздумай!

— А я что? Я аккуратно. Чуть-чуть. Для бодрости.

Бьёрн Болтун появился из ниоткуда, неся на плече несколько мотков крепких веревок и мешок с железными крючьями. Лицо его, обычно веселое и беззаботное, было сосредоточенным, даже суровым.

— Дорога будет трудная, — сказал он, сбрасывая груз на землю. — Хотя, нет. Это я раньше говорил «трудная», и я вам врал. Трудная — это когда по колено в грязи. А там, куда мы идем, — это смертельная. Я бы сказал — убийственная. Если кто-то боится высоты, пусть остается здесь, с Ториром. Лучше трус живой, чем храбрец мертвый.

— Я не трус, — обиженно протянул кто-то из молодых хирдманов.

— Я и не говорю, что ты трус. Я говорю: боишься — не лезь. Горы не прощают лихачества. На равнине ты можешь упасть и встать. В горах ты упал и… — Бьёрн провел ладонью по горлу. — Все. Привет, предки.

Полоцкий варяг Тур поднялся, отряхнул плащ.

— А я пойду. Высоты я не боюсь. И ты, Бьёрн, не запугивай людей. Мы не новички, многие лазали и повыше.

— Повыше? — Бьёрн усмехнулся, сверкнув зубами. — Где ты лазал по скалам, варяг? В Гардарике? Там — холмики, а здесь настоящие стены, из гранита, с мокрым мхом и осыпью. Я эту тропу три раза проходил. И каждый раз кого-нибудь терял. Один парень — крепкий, здоровый — сорвался на «Козьем Лбу». Просто поскользнулся и все, даже закричать не успел.

— Это ты к чему? — спросил Аудульф, открывая один глаз.

— К тому, что идти надо осторожно, без дури. И слушаться меня. Если я говорю «стой» — значит, стой. Если «лезь вверх и не смотри вниз» — лезь и не смотри. Иначе — трупы.

— Убедил, — кивнул Ратибор. — Выходим через час, когда окончательно рассветет. Хотя бы тропу под ногами видно будет.

— А корабли? — спросил Беляй, до того молча сидевший в тени.

— Корабли остаются здесь, с Ториром, Йонашем и остальными воинами, что с нами не пойдут. Пленных мы связали и приставили охрану. Если попытаются бежать — резать их без предупреждения.

— А если Рауд вернется? — спросил тот же молодой хирдман.

— Рауд сейчас в Кунгсвике и не знает, что мы уже у него на хвосте, — ответил Бьёрн. — Он думает, что мы все еще в Роскилле, пьем пиво и чешем животы. А мы — хоп! — и уже тут. Только вот горами идти тяжело. Но мы пройдем, потому что мы — викинги. А викинги не боятся ни гор, ни троллей волосатых.

— А ты сам, Бьёрн, откуда такой смелый? — спросил один из хирдманов.

— А я, — Бьёрн расправил плечи. — Я в детстве с отцом ходил на север, в горы, за овцами. Мы там по скалам лазали, сами, как козлы, были. Я тогда маленький был, легкий, меня отец на веревке спускал в расщелины, куда ягнята падали. С тех пор и привык. А еще мой дядя, пусть ему в чертогах Одина весело пируется…

— Ладно, — прервал Ратибор. — Собираемся. Беляй, ты идешь со мной в первой связке. Аудульф — во второй. Болли — в третьей, с самыми крепкими. Бьёрн — впереди, он проводник. Оружие брать только самое нужное: меч, скрамасакс, топор. Копья и большие щиты оставить. Они только мешать будут.

— А мой топор? — спросил Болли, поглаживая огромную секиру.

— Твой топор — это как твоя жена, — усмехнулся Ратибор. — Без нее ты никуда. Бери.

Болли осклабился, вспомнив свою Снежану, поцеловал лезвие и подвесил секиру за спину.

Час пролетел быстро. Воины перекусили трофейной похлебкой, запили водой из фляг, проверили веревки и узлы. Бьёрн объяснил, как завязывать «морской» узел, который не развязывается даже под тяжестью, и «петлю выживания», в которую можно просунуть ногу, чтобы повиснуть и отдохнуть.

— Горы не терпят суеты, — повторял он. — Спокойствие и еще раз спокойствие. И не смотреть вниз. Там все равно ничего интересного — только камни и море, а море вы и так видели.

Когда солнце поднялось настолько, что его свет залил скалы бледным золотом, отряд выступил.

* * *

Сначала все шло легко. Даже слишком легко. Тропа вилась между крупными валунами, поросшими мхом и низкорослым кустарником. Ноги утопали в мелком щебне, который сыпался вниз с противным шорохом, но падать было недалеко — склон казался пологим.

— Это обманка, — сказал Бьёрн, не оборачиваясь. — Первые полчаса — легкая разминка. Потом начнется.

И он не соврал.

Склон резко ушел вверх, камни стали крупнее, глаже, словно их отполировали ледники тысячи лет назад. Зацепок почти не было. Приходилось хвататься пальцами за едва заметные трещины, подтягиваться, перебирая ногами в поисках хоть какого-то выступа.

— Идем гуськом, след в след, — скомандовал Бьёрн. — Я наверх, за мной — ярл Ратибор, потом Исбьëрн, Аудульф, Болли, потом все остальные. Если кто отстает, то кричите, но не громко. Горы — как большой барабан, звук далеко идет.

Сам Болтун лез с поразительной для его телосложения легкостью. Короткие ноги пружинили, длинные руки хватались за невидимые для других опоры. Казалось, он чувствует каждый выступ, каждую щель кончиками пальцев.

— Здесь уступ, — бросал он вниз Ратибору. — Ставим ногу. Выше. Еще выше. Теперь правая рука. Схватился? Хорошо. Теперь левая. Тянись. Мои слова передавай следующему.

Ратибор, шедший вторым, чувствовал, как напряжены мышцы, как пот заливает глаза. Он не боялся высоты — он боялся подвести своих, ведь если сорвешься, то утащишь за собой и тех, кто ниже.

— Не смотри вниз! — крикнул Бьёрн, словно прочитав его мысли. — Смотри только на меня и на скалу. Ты сильный, ты справишься. Я верю в тебя, ярл.

— Спасибо за поддержку, — прохрипел Ратибор, перехватывая рукой очередной выступ.

За ним лез Беляй. Он был спокоен, как лед. Его светлые волосы прилипли к лицу, но руки двигались ровно, методично. Он не торопился, не делал лишних движений. Каждый захват, каждый шаг были выверены и точны.

— Ты будто всю жизнь лазал, — заметил Бьёрн, когда Беляй подтянулся к ним с Ратибором на небольшую площадку.

— В детстве мы с братьями забирались на крышу нашего дома, — коротко ответил Беляй. — Отец с матерью нас ругали, но мы все равно лазали. А потом в Альдейгье — там тоже есть, где полазать.

— Ай да молодец, — одобрил Бьёрн. — Такие мне нравятся. Без лишних слов, но с правильным делом.

Дальше — больше. Теперь скала стала почти отвесной. Бьёрн достал веревку, привязал к ее концу железный крюк и ловко, как кошку, забросил его вверх. Крюк звякнул о камень, зацепился за что-то невидимое.

— Первый, — сказал он, дернув веревку. — Держит. Полезли по одному.

Болтун сам полез первым, перебирая руками и ногами, иногда зависая на одной руке, чтобы нащупать следующий уступ. Пот заливал глаза, он смахивал его тыльной стороной ладони и снова лез.

— Боги, какой же я дурак, — бормотал Бьёрн себе под нос, — что связался с этими варягами. Сидел бы в Роскилле, пил пиво, ловил рыбу. Нет, потащился в горы, как молодой. А ведь мне уже… а сколько мне? Тридцать? Или тридцать три? Забыл. Но чувствую, как будто бы все пятьдесят.

Раскачиваться на веревке было страшно, но Бьёрн не показывал страха. Он знал: если проявить слабость, то могут дрогнуть и другие.

— Готово! Это Козий Лоб! — крикнул он, когда его ноги встали на широкий уступ. — Кидаю конец.

Веревка полетела вниз, и снизу пошли воины. Первым Ратибор, за ним Беляй с Аудульфом, потом остальные. Они поднимались медленно, с остановками, и каждая остановка была мукой — ноги дрожали, пальцы сводило судорогой, дыхание сбивалось.

Болли Костолом лез с особенным трудом. Его огромное тело, такое удобное в бою, в горах становилось проклятием. Он кряхтел, ругался, срывался, но каждый раз удерживался на веревке и лез дальше.

— Козел ты, Болли, — весело усмехнулся кто-то снизу.

— Сам ты козел! — огрызнулся берсерк. — Вот спрыгну сейчас тебе на голову, и ты у меня запляшешь!

— Не ссорьтесь, — одернул их Бьёрн. — Энергию берегите для врагов.

— Никто и не ссорится, мы просто беседуем, — отозвался Болли, осторожно переставляя ноги на скользких камнях.

Участок, который Бьёрн назвал «Козий Лоб», занял почти час. И это была только треть пути.

К полудню они добрались до первой крупной стоянки — небольшой пещеры, выбитой в скале ветрами и дождями. Пещера была не глубже шести шагов, но достаточной, чтобы укрыться от ветра и перевести дух.

— Отдыхаем пятнадцать минут, — распорядился Ратибор. — Пьем, едим, но не шумим.

Воины попадали на каменный пол, кто где стоял. Достали фляги, вяленое мясо, сухари. Ели молча, усталость притупила даже желание шутить.

Бьёрн сидел у входа, высунув голову наружу, и смотрел на небо.

— Я люблю небо, — сказал он, показывая пальцем вверх. — На нем солнце, луна, звезды. По ним моряки путь держат.

— Ты умеешь читать путь по звездам, что ли? — спросил Болли, с хрустом жуя сухарь.

— А как по-другому⁈ Я же кормчий! — Бьёрн гордо выпрямился. — Я в море с детства и звезды — моя карта. Отец научил. Он говорил: «Бьёрн, если ты не знаешь звезд, ты слепой в море, а слепой моряк — это не моряк, а покойник». Я тогда спросил: «А если тучи?» А он усмехнулся и сказал: «Тогда молись богам, чтобы они тебя вынесли куда надо». И после подарил мне солнечный камень30. С тех пор этот камень всегда со мной.

— Мудрый человек твой отец, — заметил Беляй.

— Был, — Бьёрн вздохнул. — Он утонул в море. Не в горах погиб. Так что я по нему плачу каждый раз, когда вижу море, но не показываю вида.

Пятнадцать минут пролетели быстро. Ратибор поднялся, отряхнулся.

— Вперед. Стемнеет через четыре часа. Мы должны успеть до захода солнца.

Они снова полезли. Теперь скала стала еще круче, и Бьёрн решил использовать две веревки сразу — одну для страховки, вторую для подтягивания. Он объяснил каждому, как завязывать узлы, как перекидывать веревку через выступы и как распределять вес.

— Если кто-то сорвется, то не упадет, — сказал Бьёрн. — Но если сорвутся двое — держитесь за что можете, ребята. Веревка может не выдержать.

Тяжелее всего пришлось на «Ледяной стене» — участке скалы, который был отполирован древним ледником до такого состояния, что нога скользила даже по самым маленьким шероховатостям. Здесь, по словам Бьёрна, он потерял еще одного хорошего парня несколько лет назад.

— Дайте мне крюк, мои закончились, — сказал он, доставая последнюю такую же железяку из заплечного мешка. — Я залезу, заколочу его повыше, потом натяну веревку, и вы пройдете, держась за нее как за перила.

Все затаили дыхание, глядя на Бьёрна.

Он каким-то чудом забрался повыше без страховки, забил крюк с трех ударов — мощных, точных, как удары кузнеца. Дернул — держало крепко.

— Теперь по одному. Встаете лицом к скале, беретесь за веревку двумя руками, перебираете ногами, не глядя вниз. Если нога скользит — висите на руках, отдыхаете, потом снова ищете опору. Поняли?

— Поняли, — ответили хором снизу.

Первым пошел Ратибор. Он чувствовал, как веревка врезается в ладони, как ноют мышцы, но не отпускал. Шаг. Еще шаг. Еще. Он смотрел только на скалу, на мелкие трещины, на едва заметные выступы, и не думал о пропасти под ногами.

За ним — Беляй. Тот двигался даже быстрее Ратибора, словно сам был рожден для таких подъемов. Он не пользовался веревкой для опоры, только для страховки.

— Ты что творишь? — крикнул Бьёрн сверху.

— Экономлю силы, — ответил Беляй. — Скоро они мне понадобятся.

Потом пошли остальные. Кто-то скользил, кто-то висел на веревке, кто-то ругался так витиевато, что даже Бьёрн, знаток всех ругательств от Роскилле до Миклагарда, удивленно поднимал брови.

— Никогда такого не слышал, — сказал он, когда один из хирдманов, повиснув на веревке, выдал длинную тираду, в которой смешались и боги, и предки, и болезни, и домашняя скотина. — Надо запомнить. Наверняка пригодится.

— Не пригодится, — проворчал тот. — Я такие ругательства только в горах использую. На земле они не работают.

— А здесь, значит, работают? — поинтересовался Бьёрн.

— А ты посмотри, — хирдман махнул рукой в сторону пропасти. — Я до сих пор не упал. Значит, работают.

К пяти часам дня, когда небо на востоке начало сереть, отряд вышел на вершину. Широкое плато, поросшее жесткой травой и кривыми карликовыми березками, простиралось на сотню шагов в каждую сторону. Ветер здесь был сильным, холодным, с запахом моря и йода.

— Привал, — выдохнул Ратибор, падая на траву. — Отдыхаем час.

Воины рухнули, как подкошенные. Некоторые сразу уснули, другие просто лежали и смотрели в небо, которое постепенно блекло, наполняясь розовыми, золотыми и багровыми красками.

Бьёрн не спал. Он ходил по краю плато, вглядываясь вниз, туда, где в глубине фьорда уже отчетливо угадывались черные точки — дома Рауда, его корабль, его люди.

— Вижу, — сказал Бьёрн, когда Ратибор подошел к нему. — Там они. Все. Спите пока. Атакуем, когда совсем стемнеет.

— Почему не сейчас? — спросил Ратибор.

— Потому что сейчас они бодрые, отъевшиеся, отдохнувшие. А мы — никакие. Дай людям отдохнуть. И сам отдохни. Битва — это тебе не в горы лазать. Там тоже силы нужны.

Ратибор кивнул и, не говоря ни слова, лег на траву, положив меч рядом.

* * *

Весь остаток дня отряд провел на плато. Прятались за валунами, чтобы их не заметили снизу. Ели, пили, чистили оружие, точили мечи. Бьёрн рассказывал истории — про рыбалку, про штормы, про девушек из Роскилле, которые, по его словам, были «самыми красивыми на свете, особенно если выпьют хорошего пива».

— Ты бы поменьше трепался, — посоветовал Болли, натирая топор жиром. — А то враги услышат.

— Они не услышат, — отмахнулся Бьёрн. — Ветер с нашей стороны, звук уходит в море. Я это специально проверил, когда первый раз тут был. У меня, знаете, чутье на ветер, как у сторожевого пса. Я могу определить, откуда дует, даже если закрыть глаза и заткнуть уши. Это у меня от деда, который был… кем он только не был… и пастухом, и рыбаком…

— Заткнись, Бьёрн, — сказали сразу несколько голосов.

— Молчу, молчу.

И тут же продолжил болтать.

Но когда стемнело, он замолчал сам, потому что наступило время дела.

— Спускаемся, — скомандовал Ратибор. — Так же, как и поднимались, но осторожнее. В темноте камни скользкие.

Спуск оказался даже страшнее подъема, хоть и занял лишь час. Там, вверх, ты не видишь всей глубины падения — перед твоим лицом только скала. А вниз — перед тобой вся пропасть, и каждый шаг кажется последним.

— Не смотрите, — шептал Бьёрн, двигаясь первым. — Смотрите под ноги и на меня. Я знаю каждый камень, каждую трещину. Делайте, как я.

Он спускался медленно, на полусогнутых, выставив руки вперед для равновесия. Его короткие ноги нащупывали выступы, и он переносил вес, не отрывая одну ступню, пока другая не находила опору.

— Скользко, — предупредил он. — Мох. Держитесь левее, там сухо.

К полуночи они были внизу. Не в самой бухте, а на уступе, откуда открывался вид на Кунгсвик. Огни, дома, силуэты людей у костров, лошади в загоне, и в воде — большой корабль, притершийся бортом к причалу.

— Вот оно, логово змея, — прошептал Аудульф.

— Не змея — хорька, — поправил Бьёрн. — Рауд, как хорёк, прячется в норе, а ночью выходит на охоту. Только сегодня мы его выкурим.

— Три дома. Один большой — там, видимо, сам Рауд и его ближние. Два поменьше — для надсмотрщиков и трэлей. Сарай, конюшня, кузница. Дозорные на крышах — двое, у воды — еще двое. Итого, четырех надо снять тихо.

— Я сниму, — вызвался Беляй. — И Бьёрн со мной. У него руки быстрые, и он почти не шумит, когда молчит.

— Когда я молчу, я вообще бесшумный, — обиделся Бьёрн. — Как мышь. Как рыба. Как… как тень. Вот ты, Беляй, идешь — я тебя за версту слышу.

— Потому что я хочу, чтобы ты меня слышал, — ответил Беляй.

— Я пойду с вами! — заявил Аудульф.

— Зачем? — подпрыгнул Бьёрн. — Мы сами…

— Хватит спорить, — остановил их всех Ратибор. — Беляй, Аудульф — вы берете дозорных на крышах. Бьёрн — тех, что у воды. Болли — ты с частью хирдманов идешь к большому дому справа, с заднего хода. Я зайду с левой стороны, мой — главный вход. Все одновременно, по тройному свисту птицы.

— А если кто-то закричит? — спросил Болли. — Можно сразу бить?

— Тогда бой начинается раньше и бить можно, — спокойно ответил Ратибор. — Но мы постараемся, чтобы никто не закричал.