Вечером, впрочем, как и всегда, в Роскилле пахло вяленой треской, прогорклым тюленьим жиром и надвигавшейся дракой. Кабак «Скользкий угорь», вонючая дыра на самом берегу фьорда, гудел как растревоженный улей: тут пили, тут бранились, тут торговали краденым и тут же спускали выручку до последней медяшки.

Ратибор, Аудульф и Беляй сидели в углу за истертой столешницей, грызя жареные бараньи ребра, допивая третье по счету кислое пиво и мрачно поглядывая по сторонам. Сюда они пришли по делу. Чтобы решить вопрос с наследством Беляя, друзьям требовался человек, знающий здешние шхеры как свои пять пальцев. По указанию конунга Харальда, для подтверждения собственности на землю, им нужно попытаться отыскать драккары некоего ярла Рауда и отомстить за убийство троюродного дядьки Беляя — ярла Ормарра. Проводник должен провести корабли Ратибора между всех камней и отмелей, обойти все укромные места, где мог скрываться разбойник и убийца. Толмач из местных, сморщенный как сушеная камбала, с прозвищем Камбала, что неудивительно, обещал найти такого проводника к вечеру, но вечер давно перевалил за полночь, а нужного человека все не было.

— Надул нас твоя Камбала, Беляй, — проворчал Аудульф, здоровенный ульфхеднар со светлой бородой, в которой можно было прятать запасную секиру. — Сейчас допьем это пойло и пойдем к нашим спать, а утром отправимся искать этого ярла сами.

— С чего бы это моя Камбала⁈ — возмутился Беляй. — Это дядька Торир с ним договаривался, и…

Он не договорил, потому что дверь кабака распахнулась, и внутрь влетело нечто.

Нечто оказалось мужичком, невысоким, надо сказать, даже мелковатым — будь он еще чуток пониже, его можно было бы принять за подростка. Но уже через мгновение стало ясно: подростком тут и не пахнет.

Мужик был вертляв, как белка Рататоск, и так же резок и суетлив в движениях. В дверь он вошел, но в следующую секунду уже стоял у стойки, а как он туда попал — никто даже и не заметил. Короткие, чуть кривоватые ноги в обмотках из грубой шерсти перебирали с такой скоростью, что казалось, под ним на полу не доски, а вращающийся гончарный круг. Руки, непропорционально длинные для его роста, свисали чуть ли не до колен и были покрыты сетью вздувшихся вен и узлами мышц, что перекатывались под загорелой кожей при каждом движении — сильные руки кузнеца или опытного гребца, способные сжать древко копья так, что оно треснет.

И этот человек говорил. Нет, он ГОВОРИЛ. Постоянно и без умолку.

— Эй, хозяин, налей-ка мне той бурды, что ты тут варишь, да смотри не разбавь слишком, я хоть и мелок, а нюх у меня как у морского пса, я за километр чую, где вода, а где пиво, и если ты мне вместо него подсунешь пойло, которым свиней поят, я тебе, Эйрик Свиная Рожа, всю твою посуду переколочу и лицо тебе подправлю, чтобы ты настоящим красавчиком стал, а ты знаешь, я могу, потому что я хоть и не дерусь просто так, но за пиво расшибу, и потом расскажу тебе всю историю твоего семейства в красках и с такими подробностями, что дети твои внукам передавать будут…

Слова из него лились водопадом. Они не просто лились — они хлестали, как весенний паводок, затапливая все вокруг. Он говорил без умолку, без передышки, без остановки, без пауз на вдох. Казалось, его язык живет собственной жизнью, не подчиняясь хозяину, и мелет, как помело́. При этом говорил он громко и быстро, но сочно, смакуя каждое слово, будто пробовал его на зуб.

— … а я вообще-то по делу, у меня тут встреча с одними варягами из Гардарики, говорят, они ищут проводника, так я и есть тот проводник, лучший во всем Роскилле и на всем Севере, и кормчий я лучший, меня Бьёрном кличут, Бьёрн Болтун я, если кто не знает, и если кто скажет, что я вру про мель у Чертова Пальца, я тому вруну сам в рыло дам, хоть он будет в три раза выше меня, потому что я маленький, да удаленький, я, знаешь, Эйрик…

— Бьёрн! — простонал хозяин, перекрывая этот словесный понос и хватаясь за голову, будто в попытке заткнуть уши, чтобы не слышать безумной болтовни Бьёрна. — Отвяжись уже от меня! Вон те люди, в углу. Это они тебя спрашивали.

Бьёрн обернулся.

Ратибор, Аудульф и Беляй смотрели на него в некотором оцепенении. Тот, кого рекомендовали как лучшего проводника фьордов, оказался… кем? Коротышкой на кривых ногах, с руками, которые болтались вдоль тела как две плети, и ртом, который не закрывался ни на секунду?

— Так это вы, что ли? — Бьёрн уже стоял возле их стола. Как он переместился через половину кабака за одно мгновение, снова осталось для всех загадкой. — Славно, славно, я сразу понял, что вы те самые, потому что у варягов взгляд особый. Вон у тебя, блондинчик, взгляд как у моржа, которым тот всех самок отпугивает, а у тебя, светленький, взгляд хитрый, такой бывает только у купцов, которые хотят нажиться на доверчивых лопарях, а ты, третий…

— Ты чего мелешь? — Аудульф, багровея, медленно поднялся из-за стола, сжимая пудовые кулаки. Ростом он был выше Бьёрна на две головы и шире в плечах раза в полтора. — Ты кто такой, коротышка?

Бьёрн не обиделся. Он вообще, кажется, не умел обижаться. Он улыбнулся — широко, открыто, с явным намерением продолжить беседу.

— Я Бьёрн Болтун, я же сказал уже, а ты, видать, глуховат, но с такими ушами это бывает, я тебя понимаю, у моего дяди тоже были уши, как лопухи, и он тоже плохо слышал, пока ему в ухо не заползла пиявка и не вычистила всю серу, так он после этого стал слышать даже то, о чем женщины шепчутся в бане, представляешь…

— Заткнись! — рявкнул Аудульф. — Ты проводник? Ты? Нас послали сюда встретиться с проводником, воином, а ты… ты болтун поганый!

— Я воин! — Бьёрн вскинулся. И тут в его голосе впервые прорезалось что-то, заставившее Аудульфа на секунду замереть и даже разжать кулаки. Не угроза, нет — уверенность. — Я воин, понял, лось ты северный? И со мной мое копье! — Болтун тряхнул посохом, который все поначалу принимали за дорожный, и в руках его вдруг оказалось настоящее боевое копье, с узким, длинным, идеально выкованным наконечником. — Я с этим копьем таких, как ты, троих уложу, пока ты соображать будешь, куда мечом махнуть. А если не веришь — выходи, попробуем.

Аудульф побагровел. Кулаки его опять сжались. Бьёрн наверняка увидел на них набитые татуировки ульфхеднара, но вида не подал или не признал, что они означают. Или он такой бесстрашный?

— Сядь, Аудульф, — тихо сказал Ратибор, положив тяжелую ладонь на плечо товарища. — Сядь и остынь.

Он повернулся к Бьёрну, который уже приплясывал на месте, готовый то ли к драке, то ли к продолжению монолога.

— Ты говоришь, что воин. Докажи.

Бьёрн оглянулся по сторонам. Взгляд его упал на пустую бочку в углу, на которой стояла глиняная кружка.

— Видишь кружку?

Он не ждал ответа. Рука его метнулась к поясу, и через мгновение в ней блеснул скрамасакс — длинный тяжелый нож, любимое оружие тех, кто умеет драться в ближней схватке. Бросок был таким быстрым, что никто не успел и глазом моргнуть. Кружка разлетелась вдребезги, а сакс вонзился в бочку чуть ли не по самую рукоять.

— Ловко, — признал Ратибор.

— Это еще цветочки! — Бьёрн уже стоял у бочки, выдирая нож, и тут же, без паузы, продолжил. — Я из лука стреляю так, что птица на лету падает, я мечом работаю как заправский берсерк, только без глупостей в голове, я щитом могу закрыться так, что стрелы отскакивают как град от крыши, я по скалам лазаю как горный козел, я плаваю в любой воде быстрее, чем касатка рыбу ловит, я…

— Хватит, — Беляй, последние дни молчаливый и угрюмый, вдруг усмехнулся в бороду. — Хватит, Бьёрн. Верим. Садись. Пива хочешь?

— Хочу! — Бьёрн плюхнулся на лавку, и она жалобно скрипнула под его неожиданно тяжелым телом — при всей его мелкости весу в нем было порядочно, сплошные мышцы, жилы и кости, обтянутые жесткой кожей. — А чего сразу не позвали? Я же говорю, я лучший на Севере, я тут каждый камень под водой знаю, каждую расщелину, каждую пещеру, где тюлени лежбище устраивают, я…

— Бьёрн, — Ратибор поднял руку. — Помолчи. Дай хоть слово вставить.

Бьёрн замолчал. Это было так неожиданно, что трое друзей переглянулись. Новый знакомый сидел, глядя на них преданными глазами, и ждал. Рот его был плотно сжат, но видно было, каких усилий ему это стоит — он прямо трясся от желания заговорить снова.

— Нам нужно провести корабли мимо Мельничьих камней и еще много где. Мы ищем кое-кого, — сказал Ратибор. — А потом в Альвхейм. Проведешь?

— Много где? Ищите? Мельничьи камни? Альвхейм? — Бьёрн подпрыгнул на лавке. — Да я там сто раз ходил! Там главное — держаться левее, где под водой гряда, но не вплотную, а то на отмель сядешь, а если сядешь — так я прыгну за борт и столкну, я сильный, вы не смотрите, что я мелкий, я одной рукой такого как ты, — он ткнул пальцем в Аудульфа. — За шкирку из воды вытащу, если что. У меня руки знаешь какие?

Болтун вытянул вперед свои длинные, жилистые руки. На них вздулись вены, переплетаясь в сложный узор; мышцы бугрились под кожей как канаты. Аудульф, глядя на эти руки, вдруг подумал, что, пожалуй, коротышка и правда силен не по росту.

— Ладно, — сказал Ратибор. — Твое счастье, Бьёрн Болтун. Идешь с нами. Оплата, как с Камбалой говорили. Через три дня на рассвете отплываем. А Альвхейм потом, если оправдаешь наши ожидания.

— Через три дня на рассвете? — глаза Бьёрна загорелись. — Так это ж скоро совсем! А я не спавши, я ж всю ночь треску ловил, а потом сюда прибежал, потому что мне сказали, что вы здесь, а я вас искал, искал, весь город обежал, я же не знал, что вы в «Скользком угре», а то б сразу сюда, я… А Камбала…

— Бьёрн, — взмолился Беляй. — Дай поесть спокойно!

— А, да, конечно, ешьте, ешьте, а я пока расскажу вам, как мы тут в прошлом году ходили мимо этих камней, так там такое было, слушайте…

И он рассказал. Он рассказывал, пока они доедали жареное мясо, пока допивали пиво, пока расплачивались с хозяином и выходили в ночную сырость. Он рассказывал всю дорогу до арендованного длинного дома у причала, где уткнулись носами в песок их корабли. Он рассказывал, пока они укладывались спать в зале на широких полках, укрывшись плащами. И даже когда они уже заснули, Бьёрн все еще бормотал что-то себе под нос, сидя на корточках у очага и качая в руках свое копье.

А утром через три дня, едва первые лучи солнца тронули верхушки скал, Бьёрн разбудил всю дружину Ратибора громким криком:

— Вставайте, сонные тетери! Прилив через час, а нам еще весла проверять, снасти перебирать и припасы грузить, вы хоть все и приготовили уже, но я снова на рынок сбегал и привез еще припасов, вон мешки с мукой, вон бочонки с водой, вон солонина, я еще вяленой трески прихватил — без этой трески я в море никогда не выйду, у меня тетка в Роскилле лучшую треску вялит, она…

— Бьёрн! — заорали все хирдманы хором.

— А что? Я же по делу! — ничуть не обиделся Бьёрн. Он стоял в дверях, коренастый, кривоногий, с длинными руками, с копьем за спиной и луком через плечо, и улыбался во весь рот. — Поплыли, что ли?

Ратибор посмотрел на Аудульфа. Аудульф посмотрел на Беляя. Беляй пожал плечами. Остальные просто смотрели на Болтуна, разинув рты.

— Поплыли, — вздохнул Ратибор.

И они поплыли. А Бьёрн Болтун, лучший проводник и кормчий во всем Роскилле и на всем Севере, маленький, сильный, добрый и невероятно болтливый, стоял на носу корабля и рассказывал чайкам, куда именно они держат путь и какие приключения их там ждут. Чайки, надо сказать, слушали его с бо́льшим вниманием, чем воины Ратибора.