Солнце стояло в зените, когда два корабля вошли в просторную гавань Роскилле-фьорда. Первым шел драккар Ратибора — длинный, узкий, стремительный, с высокими бортами. Нос его венчала искусно вырезанная голова хищного кречета с янтарными глазами. Следом, чуть приотстав, легко вздымала воду снекка с серебристым волком на носу, которой управлял дядька Торир, чья седая борода развевалась на ветру как боевой стяг.

Воевода, он же ярл, Ратибор, которого в северных землях звали Варди Хвидфальк — Белый Кречет, — стоял на носу, вглядываясь в очертания поселения. Высокий, сухощавый, с острыми скулами и цепкими глазами цвета балтийской глубины, он казался воплощением той самой птицы, чье имя носил. Рядом с ним, переваливаясь с ноги на ногу, стоял Аудульф — махина с соломенной бородищей и плечами такой ширины, что загораживал полгоризонта. Третьим был Беляй — или Исбьёрн, как называл его когда-то в свои нечастые визиты в Альдейгью отец за светлые, почти белые волосы и холодное спокойствие в любой ситуации.

На корме снекки, у руля, стоял дядька Торир. Старый хирдман, переживший нескольких конунгов с ярлами и множество битв, сам был по происхождению отсюда, из Роскилле, но осел в Полоцке, или Пальтескье, и в хирде Ратибора занимал не последнее место, быв кем-то вроде мудрого советника и даже наставника.

Сейчас он щурился на солнце и ворчал себе под нос что-то про молодежь, которая вечно впутывается в истории, а старикам расхлебывать.

— Смотрите, Роскилле, — коротко бросил Ратибор. — Приехали.

— Смотреть тут особенно нечего, — отозвался Аудульф, окидывая взглядом небогатые строения на берегу. — Дыра дырой.

— Зато почти что моя дыра, — неожиданно тепло сказал Беляй. Голос его, низкий и чуть хрипловатый, дрогнул. — Здесь мой отец родился. Он много рассказывал нам с братьями про этот гард. Сам я здесь, конечно, никогда не бывал, но…

— Ты и Альдейгье неплохо откормился, а уж в Полоцке — и подавно, — хмыкнул Аудульф. — Вон вымахал, морж моржом.

Беляй не ответил. Он смотрел на берег и пытался представить себе человека, которого почти не помнил. Бьёрн Синеглазый — так звали его отца. Павший в землях франков в грандиозной битве на берегу реки Сены, у стен какого-то монастыря, где франки оказались с топорами, а золото для некоторых — недостижимой мечтой. Павший геройской смертью, ценой своей жизни дав шанс прорваться отрядам конунга Сигурда Кольцо и уйти домой с большой добычей.

На причале их уже ждали. Двое дозорных в простых куртках, с копьями наперевес, и тощий человек в длинном плаще, который представился как хольд Кнуд, старшина мытарей конунга Харальда.

— С какой целью пожаловали? — спросил он, цепко оглядывая прибывших и высчитывая, сколько с них можно срубить мзды. — Продавать? Покупать?

— Ни то, ни другое, — усмехнулся Ратибор. — Мы к конунгу Харальду. Скажи: ярл Варди Хвидфальк из Гардарики просит приема. И с ним люди, чьи отцы здесь землю держали. И пусть твой человек покажет, где усадьбу для моего хирда арендовать можно, на несколько дней.

Мытарь поджал губы, но спорить не стал. Таких, как эти, он видел много — от одного вида Аудульфа хотелось соглашаться на все, лишь бы не оказаться у него на пути.

Их проводили в длинный дом, стоявший немного в стороне от причалов. Дом как дом — бревенчатый, с дерновой крышей, из которой торчали полевые цветы. Внутри пахло дымом, старой кожей и чем-то кислым. Несколько дней тут прожить можно, места хватит. И даже полтора десятка трэлей имеется для обслуживания постояльцев. Неплохое место, удобное. И причал с кораблями совсем рядом — присматривать легко.

Оставив хирдманов обустраиваться, сам Ратибор с Аудульфом, Беляем и Ториром отправились к конунгу на подворье, прихватив пару дренгов, чтобы несли хорошие, дорогие подарки — так решили с ходу задобрить правителя данов.

Поместье конунга было помельче, чем у князя Олега в Полоцке, но тоже впечатляло. Особенно друзья восхитились сотней молодых воинов, даже совсем юнцов на вид, которые тренировались на обширном дворе под присмотром трех возрастных викингов.

— Поглядите, какие мо́лодцы! — восхищенно воскликнул Ратибор. — Нам бы таких!

Молодежь, и вправду, была отменная — четко и слаженно выполняли команды старших, отрабатывая приемы с копьями и учебными мечами.

Старшина мытарей предупредил о визите гостей. Их встретили два отменно экипированных хирдмана и проводили в большой дом — резиденцию конунга.

Харальд Клак сидел на возвышении в глубине зала, у очага, и грыз баранью ногу. Конунг данов оказался нестарым еще мужчиной, с хитрыми глазами и густой русой бородой, которую он то и дело поглаживал свободной рукой. Одет он был богато — синий плащ, золотая фибула на плече, широкий пояс с серебряным набором, — но сидел как-то криво, словно ему было неудобно на собственном троне.

— Варди Хвидфальк, — проговорил он, отбрасывая обглоданную кость в угол, где ее тут же подхватил огромный лохматый пес. — Раньше слыхал о тебе немного, но уверен, что ты славный ярл. А вот Торира помню, как же! Говорили, ты ушел в хирд к какому-то конунгу из Гардарики?

— Люди почти не соврали тебе, конунг, — Ратибор склонил голову ровно настолько, чтобы не уронить достоинства. — Торир раньше служил конунгу из Смоленска, большого гарда в Гардарике. Теперь Торир в моем хирде, а я — ярл конунга Хельги из Пальтескьи. И вообще, конунгов я уважаю. Особенно тех, кто кормит и поит гостей. Поэтому, в знак уважения, позволь преподнести наши дары для тебя, конунг Харальд! Прими от всего сердца!

Ратибор подал знак дренгам, переминавшимся с ноги на ногу за широкими спинами побратимов-ульфхеднаров. Молодые воины, уважительно склонив головы, поднесли подарки к ногам Харальда.

Конунг благосклонно кивнул, принимая подношения, и усмехнулся, махнул рукой — садитесь, мол, угощайтесь и выкладывайте, зачем пришли.

Друзья расселись на скамьях. Аудульф сел с краю, ближе к выходу — его привычка контролировать обстановку в незнакомом месте, оставшаяся с тех пор, когда он еще ходил в дренгах у какого-то конунга на севере, никуда не делась. Беляй плюхнулся рядом с Ратибором, едва не раздавив скамью. Торир подсел к Аудульфу, держа руку на рукояти меча — старый воин не доверял никому, даже конунгам.

Прислужник конунга разлил гостям по кружкам медовуху. Все дружно пригубили напиток.

— Мы прибыли в Роскилле по делу, Харальд Клак, — начал Ратибор без долгих предисловий. — Вот этот человек, — он кивнул на Беляя, — Исбьёрн, сын Бьёрна Синеглазого. Его отец сложил голову в землях франков много лет назад. Оставил сыну одаль — усадьбу на берегу, землю, добро. Мы пришли вступить в наследство.

Харальд перестал ухмыляться. Он посмотрел на Беляя внимательно, прищурившись, словно прикидывая, сколько тот стоит.

— Бьёрн Синеглазый, — повторил конунг медленно. — Помню такого. Хороший был воин, отчаянный, — он хмыкнул. — В хорошем смысле отчаянный. Норовистый, себе на уме, но на меч никогда не скупился. Жаль, сгинул.

— Наследство, конунг, — напомнил Ратибор.

Харальд вздохнул. Откинулся на спинку резного кресла, почесал бороду.

— С наследством, парень, беда вышла, — сказал он, глядя прямо на Беляя. — Пока ты где-то там ходил, пока я ждал — объявился твой родич. Троюродный дядя, стало быть. Ярл Ормарр из Скулкельды. Он вступил во владение по праву ближайшей крови — так уж у нас заведено, покуда прямых наследников нет. Я подтвердил это право. Он там хозяйствовать начал, людей собрал, все честь по чести было.

— Было? — тихо переспросил Беляй.

Харальд снова вздохнул.

— Было. Месяца два назад пришел ярл Рауд. Не слыхал о таком? Ну да, ты же из Гардарики. Он — изгой, разбойник, пес смердящий. Раньше на севере промышлял, дань с саамов собирал, а как я его прижал — подался на юг. И вот тебе, вернулся сюда и напал на поселение Ормарра. Ранним утром. Подло, из тумана. Вырезал всех — воинов, бондов, баб, детей… — Харальд сплюнул в очаг. — Жену старшую Ормарра с двумя дочками зарубили прямо на пороге. Дома сожгли, добро разграбили, много трэлей угнали. От усадьбы одни головешки остались.

В зале повисла тишина. Аудульф сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ратибор сидел неподвижно, только желваки ходили на скулах. Торир покачал головой и тяжело вздохнул.

Беляй молчал. Лицо его, и без того светлое, стало белее снега. Глаза, обычно холодные и спокойные, полыхнули таким льдом, что даже Харальд поежился.

— Кто-то выжил? — спросил Ратибор. Голос его звучал ровно, но в этом спокойствии чуялась буря. — Узнал же ты от кого-то подробности, конунг!

— Выжили, — кивнул Харальд. — Младшая жена Ормарра. Молодая совсем, из свеек, Сигрид ее зовут. И сынишка ее, Олаф. Годков ему, поди, три или четыре всего. Она успела спрятаться с ним в погребе, под полом, пока дом горел. Раудовы люди их не нашли — торопились, видать. Утром Сигрид мои дозорные подобрали, сама к ним прибежала. Сейчас здесь живут, на гостевом подворье.

Беляй поднялся. Движение его было плавным, но все вокруг вдруг поняли, что в этом человеке сейчас что-то переменилось. Если раньше он был обычным воином и просто веселым парнем, пришедшим в Роскилле за своим, то теперь…

— Где он? — глухо спросил Беляй.

— Рауд? — Харальд даже обрадовался смене темы. — А кто ж его знает. Шныряет где-то в шхерах, грабит купцов. У него корабли быстрые, люди отчаянные — изгои, беглые, всякое отребье. Я бы давно его поймал, да война на носу. Со свеями неспокойно, понимаешь? Я все свои силы на север отправил, усмирять бунтовщиков. А Рауд тем временем тут хозяйничает. Заноза в заднице, а не ярл.

Конунг помолчал, глядя на Беляя с хитрым прищуром.

— Но ты, парень, можешь мне помочь. И себе заодно.

— Говори, конунг, — коротко бросил Ратибор, опережая товарищей. — Что предлагаешь?

— Найдите Рауда. Схватите его или убейте — мне не жалко. Привезите доказательства — голову там, или меч его, или еще что. Свершите правосудие — и я признаю тебя, Исбьëрн, наследником. Земля твоего отца будет твоей. Всем, что осталось, владей. Заодно и за родичей отомстишь. А я тебе еще и людей дам в помощь, сколько смогу, чтобы заново отстроиться.

Беляй молчал. Аудульф уже открыл рот, чтобы рявкнуть что-то одобрительное, но Ратибор жестом остановил его.

— А если мы его найдем, но не сможем взять? — спросил Белый Кречет. — Если он уйдет?

— Не уйдет, — усмехнулся Харальд. — Ты, Варди, на то и Кречет, чтобы бить дичь на лету. А еще у тебя, — он кивнул на татуировки ульфхеднаров на кистях Аудульфа и Беляя, — звери есть. Вернее, волки. Так что, два волка и кречет справятся. Да, с вами еще старый Торир, — он мазнул взглядом по седой фигуре на дальнем конце стола. — Такому хирду сам Рагнарёк не страшен.

— Лесть — плохая приправа к делу, конунг, — буркнул Торир из угла.

Харальд рассмеялся.

— А мне лесть и не нужна. Мне нужен результат. Берете Рауда — и земля ваша. А я пока позабочусь, чтобы Сигрид с мальцом ни в чем не нуждались. Позже сможете с ней поговорить, перед тем, как на поиски отправитесь. Она вам все про нападение расскажет, что помнит.

Беляй медленно кивнул, повернулся к Ратибору, встретился с ним взглядом. Тот кивнул едва заметно в ответ.

— Мы найдем его, — сказал Беляй, и голос его звучал глухо, но твердо. — Мы найдем этого Рауда. И он заплатит за все.

— Вот это мне нравится, — Харальд потянулся к кубку с медом. — Когда люди говорят дело, а не пустые слова. Садитесь-ка, гости дорогие, еще меда выпейте, да заешьте доброй кашей. Вечером потолкуем подробнее, зову вас на пир, а завтра с утра — к Сигрид сходите. Она баба толковая, хоть и молодая. Все расскажет. А пока — гуляйте, отдыхайте. Вы в Роскилле, а тут пиво хорошее, бабы теплые, но имейте в виду, что драки я не поощряю.

Аудульф крякнул довольно. Торир хмыкнул. Ратибор едва заметно усмехнулся.

Только Беляй не улыбнулся. Он смотрел куда-то в стену, мимо всех, и видел там, в этом взгляде, то, чего не видели другие: пепелище на берегу фьорда, убитых женщин, плачущего ребенка и тени своих последних родичей убитых не людьми, а самыми настоящими зверьми.

— Завтра, — тихо сказал он. — Завтра узнаем все.

И в голосе его было столько холода, что даже Аудульф, не боявшийся никого и ничего, поежился, не завидуя участи Рауда и его приспешников.

* * *

Пир у конунга Харальда Клака задался с самого начала. Едва солнце коснулось края фьорда, окрасив воду в расплавленное золото, как в длинном доме зажгли факелы, выкатили бочки с пивом и принялись тащить на стол все, что нашлось в кладовых.

Конунг не скупился. Он знал, что таких гостей, как ярл Варди Хвидфальк с товарищами, надо принимать по-доброму и с размахом, но так, чтобы и кости не трещали, и память осталась добрая. А ну как пригодятся еще? Да и просто любил Харальд шумные сборища, любил, когда в доме тесно от людей, когда полы ходуном ходят от плясок, а воздух становится густым от запаха яств, дыма и перегара.

— Лейте, лейте! — орал он через весь зал, потрясая кубком. — Кто нынче не напьется — тот свеям продался!

— Хороший у конунга подход, правильный, — одобрительно крякнул Аудульф, принимая очередную кружку от пробегающей мимо девки с подносом. — Люблю, когда правильно людей настраивают.

— Ты и без настройки хорош, — хмыкнул Торир, сидевший рядом.

Старый воин пил мало — только пригубливал для виду, да и то больше воду, чем пиво. В его возрасте надо голову свежей держать, мало ли что. Да и дела еще есть — задумался о чем-то дядька Торир.

Ратибор сидел во главе стола, по правую руку от конунга. Место почетное, но опасное — любой пьяный ярл мог придраться, что непонятно откуда взявшийся варяг слишком высоко забрался. Однако ярлы пока молчали, только косились недобро. Ратибор делал вид, что не замечает. Он вообще умел делать вид, что не замечает лишнего, — качество, не раз спасавшее ему жизнь.

— Варди! — Харальд хлопнул его по плечу. — А правду мне тут рассказали, что ты в Данциге трех ярлов одной левой победил?

— Врут, конунг, — спокойно ответил Ратибор. — Правой.

Заржали все, даже те, кто не расслышал толком, ведь смех на пиру — дело заразительное. Харальд довольно осклабился — шутка вышла знатная, все развеселились, теперь можно и дальше пить.

Беляй сидел рядом со своими, чуть ниже конунгова помоста. Но ему не сиделось, не пилось и не елось, хоть яства с напитками и поражали разнообразием. Мысли его были далеко — там, на пепелище, где погибли люди, о которых он ничего не знал, но которые были его кровью, его родом. Троюродный дядя, никогда Беляем не виданный. Женщины, чьих имен он не ведал. Дети, которых он мог бы качать на коленях, сложись все иначе.

— Эй, Исбьёрн! — окликнул его Аудульф, протягивая здоровенный кус свинины на ноже. — Жри давай, брат! Завтра дела, а сегодня пир!

Беляй послушно взял мясо, откусил, прожевал — и не почувствовал вкуса. Аудульф покачал головой, но приставать не стал. Знал — у каждого своя тоска сидит в печени, и лечится она только делом. Скоро ведь и ему самому предстоит встретиться с прошлым, и у него оно тоже нерадостное.

А пир между тем разгорался. Две девки, румяные и бойкие, вскочили на лавки и принялись плясать под заливистую игру какого-то дудочника. Им хлопали, свистели, кидали объедки. Один из местных хирдманов, изрядно захмелев, полез было к девкам с непристойными предложениями, но получил по шее от товарища и уполз под стол досыпать.

— Славно живут даны, — заметил Аудульф, жуя какой-то корешок. — Пьют, жрут, баб щупают. А завтра, глядишь, и воевать пойдут — с теми же бабами.

— Ты бы помягче, парень, — усмехнулся Торир. — А то конунг услышит — обидится.

— Конунг не дурак, — отрезал Аудульф. — Дураки на троне долго не сидят. А этот вон сидит второй раз, и уже лет пять26. Значит, уши имеет не только для украшения.

Ратибор слушал их краем уха, но больше приглядывался к местным. Вот этот, с длинными усами и заплетенной в две шикарные косы бородой, явно из бывалых — рука в шрамах, лицо посечено, отсутствует половина уха, взгляд цепкий. Тот, лысый, с золотой серьгой, похож на купца, но сидит с воинами — значит, либо бывший хирдман, либо свой в доску. А вон тот, в углу, щуплый, с лицом плоским и глазами навыкате, похожими на рыбьи…

Торир проследил за взглядом Ратибора и хмыкнул:

— Камбала. Местный толмач. Если кого найти надо — он найдет. За мзду, конечно.

— Завтра поговорим, — кивнул Ратибор. — Есть одна мысль.

Гуляли допоздна. Уже и факелы начали прогорать, и дудочник свалился без чувств, и девки разбежались по углам с теми, кто шустрей оказался, а пир все не стихал. Харальд Клак, окончательно захмелев, полез было рассказывать сагу о своих подвигах, но быстро запутался в героях и уснул прямо за столом, уронив голову в миску с недоеденной грю́ттой27.

— Пора и нам, — решил Ратибор. — Завтра рано вставать.

Они выбрались из духоты длинного конунгова дома в ночную прохладу. Небо над Роскилле было низкое, звездное, воздух благоухал водорослями и рыбой. Где-то далеко ухала выпь.

— На ночь надо посты на кораблях усилить, — распорядился Ратибор. — Так надежней, мало ли, что ярлы местные учудят.

— Согласный я, — кивнул Торир. — В чужом доме спина не чует защиты. Усилим. И в доме тоже пару бодрствующих оставим караулить.

Они спустились к причалам, где темнели силуэты их кораблей. Выставили дополнительные дозоры, пообещав сменить дозорных к рассвету.

До арендованного дома было рукой подать, и там почти все уже спали. Друзья, недолго думая, тоже завалились на свои койки. Только Беляй до утра ворочался на жесткой полке, глядя в закопченный потолок, и думал о том, что завтра, возможно, начнется путь к его родовой земле. Или к его смерти. Третьего не дано.

Утро в Роскилле встретило хирд серым небом, мелкой моросью и криками чаек, которые дрались за требуху прямо на причале. Пахло сыростью, тухлой рыбой и утренней свежестью.

— Боги не любят нас, — проворчал Аудульф, вылезая из дома во двор. — Шлют дрянь с неба.

— Боги любят тех, кто не ноет, — оборвал его Торир, уже успевший раздобыть где-то пару глиняных кружек и кувшин с горячим молоком. — Пей молоко, грейся давай.

Беляй сидел тут же на чурбаке, подставив лицо дождю. Холодная вода стекала по щекам, и нельзя было понять, где дождь, а где… Впрочем, он и сам не знал. Просто сидел и ждал.

— На-ка, парень, тоже выпей горячего! — протянул Торир наполненную кружку и ему.

Ратибор появился откуда-то с улицы через четверть часа — чисто умытый, подтянутый, будто и не пил вчера. В руках у него был круг свежего хлеба и большой шмат копченой свинины.

— Жуйте и идем, тут без нас разберутся. Конунг прислал человека, проводит нас к Сигрид.

Они перекусили наскоро, особо не чувствуя вкуса, и двинулись за долговязым парнем, который вел друзей задами, мимо кузниц и загонов для скота, к небольшому домишке на отшибе. Домик хоть и был добротный, но выглядел совсем небогато — видно, что для простых, не особо важных гостей, и уж точно не для родни самого конунга.

— Здесь, — парень ткнул пальцем и быстро смылся, не желая присутствовать при разговоре.

Дверь Ратибору с друзьями открыла худая женщина в простом шерстяном платье, с усталыми глазами и крепкими, рабочими руками. Служанка, как сразу понял Ратибор. Она проводила всех внутрь, кивнула на занавеску в дальнем углу — там, мол.

Они вошли.

Сигрид сидела у очага, грела над огнем руки. Молодая, совсем молодая, лет двадцати, не больше. Волосы русые, заплетенные в тугую косу, лицо бледное, с темными кругами под глазами, но красивое — той спокойной, северной красотой, что не бросается в глаза, но запоминается навсегда. Рядом с ней, прижимаясь к коленям, сидел мальчонка лет трех-четырех, вихрастый, с отцовскими, видно, серыми глазами и пухлыми губами.

— Садитесь, — тихо сказала Сигрид, не вставая. Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый — то ли от слез, то ли от простуды. — Человек конунга говорил, что вы придете.

Они расселись на лавках. Мальчик уставился на Аудульфа во все глаза — такого огромного дядьку он, верно, видел впервые. Аудульф подмигнул ему, но ребенок только крепче прижался к матери.

— Я Беляй, — сказал ульфхеднар. Голос его дрогнул. — Исбьёрн, сын Бьёрна Синеглазого. Ормарр был моим троюродным дядей. Я… я пришел, потому что…

— Я знаю, кто ты, — перебила Сигрид. Взгляд ее, сперва усталый и отсутствующий, вдруг стал острым, как лезвие ножа. — Ормарр говорил о тебе и твоих братьях. Ждал кого-нибудь из вас. Все ждал — придете ли. Думал, что, может, и не появитесь вовсе, и тогда земля отойдет кому-то из местных, а может, и самому конунгу.

— Я пришел, — глухо сказал Беляй. — А братьев моих нет, умерли оба…

— Поздно, — выдохнула Сигрид, и в голосе ее впервые прорезалась боль, которую она так старательно прятала. — Поздно ты пришел, Исбьёрн.

Она замолчала. Молчали и все остальные. Только мальчик всхлипнул тихонько и засопел, сжав маленькие кулачки.

— Расскажи все, — мягко попросил Ратибор. — Все, что помнишь. Каждую мелочь.

Сигрид подняла на него глаза, словно только сейчас заметила, что в комнате есть кто-то еще. Кивнула, помолчала, собираясь с мыслями, и начала свой тяжелый рассказ.

— Это случилось в полнолуние. Две луны назад, стало быть. Ормарр собрал людей на совет — говорил, что надо чинить частокол, потому что старые бревна подгнили, а зима рано или поздно наступит. Я тогда хлопотала по хозяйству, Олаф со мной был, помогал — ну как помогал, путался под ногами. Вечером мы легли спать. Ормарр был со мной в ту ночь.

Она запнулась, но продолжила:

— Проснулась я на рассвете, от крика дозорного снаружи. Сначала думала — псы дерутся, они у нас часто по ночам грызлись. А потом увидела мелькающий свет за окном. Это люди бегали с факелами. Ормарр уже на ногах был, кольчугу нацепил и топор свой схватил, кричал мне: «В погреб! Сына бери и в погреб! Не выходи, пока не услышишь мой голос!»

Сигрид снова запнулась и всхлипнула.

— Я схватила Олафа, он спал крепко, даже не проснулся сразу. И побежала.

Голос ее дрогнул, но она справилась.

— Погреб у нас был под полом в дальней кладовой. Лаз узкий, я еле пролезла с ребенком. Забилась в самый угол, закрыла Олафа собой. А наверху уже битва шла — топот, крики, звон железа… Потом кто-то вбежал в дом. Я слышала, как они там все крушат, как смеются. Один сказал: «А где бабы? Тут вроде еще одна была, молодка, вторая жена ярла». Другой ответил: «Да плевать, главное, старшую ярлову бабу мы уже того, и девок ее…». Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Олаф проснулся, хотел заплакать, я ему — тсс, тихо, тихо, мама рядом…

Она сглотнула. Мальчик, сообразив, что речь о нем, поднял голову и посмотрел на мать с тревогой.

— Долго я там сидела. Часы, наверное. Сверху все стихло, только треск огня слышался. Потом и огонь затихать начал. Я все сидела, боялась вылезти. Думала: вдруг они там, ждут? Вдруг убьют нас, как только покажемся? Только когда ночью сверху кто-то позвал — это служанка моя вернулась на пепелище, — я выбралась.

Тишина повисла в комнате, тяжелая, как намокший шерстяной плащ.

— Ты видела их? — спросил Ратибор. — Тех, кто напал?

— Не видела, — покачала головой Сигрид. — Но слышала. Слышала, как они перекликались. У одного был голос такой… скрипучий, как несмазанная уключина. Он одним из главных был, его слушались. Другой, молодой, все ржал как жеребец. А третий… третий говорил мало, но когда говорил — все замолкали. И имя я слышала. Они кричали: «Ярл Рауд, тут еще добро!», «Ярл Рауд, баб вязать?», «Ярл Рауд, уходим, времени мало!»

— Рауд, — эхом отозвался Аудульф. — Значит, точно он.

— Он, — кивнула Сигрид. — И еще я знаю, где они могут прятаться.

Все встрепенулись.

— Ормарр как-то рассказывал, когда мы только поженились. Водил меня по берегу, показывал места. Говорил — здесь, мол, наши предки прятались от свеев, здесь от пиратов отбивались. Есть такие шхеры на восток отсюда, за Мельничьими камнями. Пройти туда сложно — надо знать проходы между скалами. А кто не знает — разобьется в щепки. Там, говорил Ормарр, удобное место, чтобы прятаться. С трех сторон скалы, с четвертой — узкий вход. И внутри тихая бухта, где корабли прятать можно.

— Это нам и нужно, — подал голос Торир, до сих пор молча стоявший у двери. — Нам нужен человек, который те шхеры знает, как свой задний двор. Который проведет корабль между камнями и выведет прямо к возможному логову Рауда.

— Проводник, — кивнула Сигрид. — Да. Без проводника вам туда не сунуться. Там такие места, что даже местные рыбаки обходят их стороной, не рискуют.

Беляй поднялся, подошел к Сигрид и вдруг опустился на колено. Мальчуган испуганно отшатнулся, но женщина замерла, глядя на воина сверху вниз.

— Я найду его, — тихо, но твердо сказал Беляй. — Найду этого Рауда и привезу его голову. За Ормарра. За его жену. За детей. За всех.

Сигрид долго смотрела на него. Потом, неожиданно, протянула руку и коснулась его светлых волос.

— Ты похож на него, — сказала она чуть слышно. — На своего отца, Бьёрна Синеглазого. Ормарр рассказывал мне о нем. Те же глаза. Тот же… холод. Береги себя, Исбьёрн. Месть — это хорошо, но живым ты нужнее.

— Обещаю, — сказал Беляй, хотя оба понимали — такое не обещают.

Они попрощались. Мальчик, осмелев, помахал Аудульфу рукой, и тот, расчувствовавшись, пообещал привезти ему из похода «что-нибудь острое и блестящее». Сигрид улыбнулась — впервые за долгое время — и эта улыбка, слабая и печальная, светилась в памяти Беляя всю дорогу до причала.

— Проводник, — сказал Торир, когда они вышли на берег. — Это главное. Без него мы как слепые котята в проруби.

— И где такого взять? — нахмурился Аудульф. — Мы тут чужие, ни черта не знаем.

— Я-то не чужой, и я знаю, — Торир хитро прищурился. — Помните, вчера на пиру я вам на того типа показывал? С лицом, как у камбалы?

— Помню, — кивнул Ратибор. — Толмач.

— Он самый. Зовут его… да никто его по имени не зовет, все Камбалой и кличут. Он тут все ходы-выходы знает. С кем надо договорится, что надо найдет, кого надо сведет. За мзду, конечно. Но мзда его не запредельная, и слов на ветер он не бросает.

— И где его искать?

Торир усмехнулся в усы:

— А ты думаешь, чего я к пиву не притрагивался вчера? Заранее подумал, что проводник нам понадобится. Я с Камбалой говорил уже. Он обещал помочь. Сегодня вечером, в кабаке «Скользкий угорь» у вас встреча. Камбала сказал, что пришлет туда человека, который нам нужен. Есть у него проводник на примете, местный, хоть и мелкий, да удалой. Болтун, говорит, страшный, но свое дело знает туго.

— Болтун? — переспросил Аудульф. — Это нам не подходит. Нам воин нужен, а не трепач.

Тут он резко замолчал и задумался.

— А не тот ли это Болтун, которого нам в Висбю Зигфрид советовал? Кормчий, что знает дорогу в Альвхейм! Как там его — Бьёрн, да?

— Да, Бьёрн. Вот и поглядим, — пожал плечами Торир. — Я вчера об этом как-то и не вспомнил. А Камбала зря советовать не станет — он за свои советы головой отвечает. Если порекомендует — значит, человек стоящий. Что касается болтунов — то кто его знает, сколько их тут, в Роскилле? Может он и есть тот, о ком Зигфрид говорил.

— Вечером так вечером, — решил Ратибор. — Значит, до вечера отдыхаем, запасы проверяем и пополняем, оружие готовим. Аудульф, проследи, чтобы наши люди не расслаблялись. В любой момент можем выйти в море.

— Сделаю, — кивнул Аудульф.

Беляй молча смотрел на фьорд. Серые волны лениво набегали на берег, кричали чайки, очень далеко виднелись очертания шхер — тех самых, где, возможно, прятался сейчас человек, убивший его последних родичей.

— Вечером, — повторил Беляй. — В «Скользком угре».

— Ты как? — осторожно спросил Ратибор.

— Нормально, — Беляй повернулся к другу, и в глазах его действительно было спокойствие. Холодное, как лед, за которым прячется глубокое, черное течение. — Все нормально. Я готов.

— Вот и славно, — Торир хлопнул Беляя по плечу. — А пока — пойдем-ка перекусим. У меня от этих разговоров кишки к хребту присохли.

И они пошли вдоль берега — трое воинов и старый хирдман, каждый со своей думой, но с одной общей целью. А впереди был вечер, кабак с веселым названием и встреча с человеком, который должен был стать их глазами и ушами в этих негостеприимных, но таких важных для них водах.